города

вырос R, aged up! Магнитогорск/aged up! Химки, Челябинск, семья, отцы и дети, романтика, разговоры, психология, разоблачение. Юра даже не заметил, как быстро вырос сын. Юра пропадал на заводе по десять часов каждый день, так что времени уследить за быстрым развитием Серёжи попросту не оставалось. Ранним утром он вставал, привычно ел в одиночестве бутерброды, а иногда просто наскоро глотал кофе, будил детей и уходил на работу, предоставляя им самим собраться и отправиться в школу. Возвращался домой он ближе к ночи, к девяти. Катюша уже засыпала в это время под монотонные сказки Серёжи, который обыкновенно сидел на краю её кровати и читал какого-нибудь Пушкина или что-нибудь народное из книжки. Юра тогда улыбался, переодевался и шёл на кухню. Грел скудный ужин — полусгоревшие Серёжины макароны с сыром, резал хлеб и кипятил воду. Ел одну почерневшую макаронину и сразу несколько кусков хлеба, лишь бы приглушить горький привкус. Запивал горячим чаем. Серёжа же заглядывал только после того, как сестра засыпала, предупреждал, что она спит и что он идёт играть в танчики, обещает, что ляжет скоро, и уходил. Юра в ответ успевает лишь кивнуть и ест, думая. Но сейчас, кажется, ему нужен врач. Или Костя, который бы успел подхватить друга на руки, когда тот схлопнется в обморок от шока. Юра вернулся домой сегодня не в девять, а в восемь — сокращённый день. Уже с порога он понял, что что-то нечисто: туфелек Катюши не было, но зато появились чьи-то ухоженные не очень пыльные кожаные ботинки, аккуратно зашнурованные и стоящие рядком в уголку. «Что за…?» — лишь успело пролететь в его мозгу, когда его слух поразили звуки, доносящиеся из Серёжиной спальни. А из его комнаты слышались громкие мужские стоны и напряжённое, шумное дыхание. А ещё ритмичный скрип старой кровати и какая-то расслабляющая музыка на фоне. Почему-то ему очень захотелось ворваться и прервать это донельзя странное веселье, но вместо этого он аккуратно снял обувь, положил её на обувницу, предварительно стряхнув комья грязи, и почти бесшумно прошёл к комнате сына. Дверь, к его несчастью, была раскрыта нараспашку, и он смог сразу увидеть нежданного гостя. Точнее… чёрт. Серёжа стоял к нему задом и тяжело дышал, трахая по-собачьи сынка Московского, который под ним громко выстанывал его имя, сжимал порывисто покрывало и изогнулся, как дуга, млея под его касаниями. Юра закрыл рот ладонью, широко открыв глаза, почувствовал, что ноги его не держат, и схватился цепко за ближнюю стену рукой. Отошёл на негнущихся ногах в коридор, не отнимая руки ото рта, прижался всем телом к стене, пытаясь найти опору, но это не помогло, так как он всё-таки потерял равновесие и, соскользнув вниз по стене, потерял сознание. Очнулся он от почти ласкового щекотания пёрышком его носа. Он улыбнулся и тут же прокашлялся, да так сильно, что, казалось, прямо сейчас выплюнет, наконец, свои бракованные лёгкие. — Отец! Даня, блин, что смотришь?! Дай платок, ткань, всё, куда можно выкашляться! — взволнованный голос сына, однако, мгновенно проник в его сознание. Какая-то невысокая фигура позади него, кажется, парень, его ровесник, до этого как будто застывший, резко засуетился, убежал и принёс кухонное полотенце. Серёжа, сидевший рядом с отцом, прижал платок к его рту, и Юра благодарно сжал его кисть, потом сжал платок, прижимая его ко рту. Выкашлялся и, прикрыв глаза, убрал платок от лица, расслабившись. На кашель будто ушла сразу половина остатка его сил. Он тяжело дышал и не хотел больше думать. Голова слегка кружилась, в теле была слабость, и Юра понял, что безумно хочет поесть, и одновременно от одной мысли о еде его тошнит. — Пап! Пап, ты как? Пап, как себя чувствуешь? — затараторил Серёжа рядом, и Юра раздражённо посмотрел на него, еле обрисовав себе его очертания. — Нормально я, — хрипло ответил. — Пить дайте. — Дань, пить, — Серёжа обратился к своему ровеснику, и тот, даже не успев дослушать, убежал снова на кухню и вернулся с полным стаканом воды. — Пей, пап, — Серёжа поднёс стакан к его губам. Юра с трудом, но выпил половину стакана. Серёжа отдал стакан обратно своему приятелю, пока Юра медленно приходил в себя. Мысли его постепенно устаканивались, состояние стабилизировалось, и он начинал понимать и осознавать всё вокруг. Он огляделся и понял, что они в гостиной. Посмотрел на постоянно что-то спрашивающего сына и на его друга, поглядел так с минуту на незнакомца и, резко узнав его, повернулся на бок и вырвал на пол возле дивана. — Блять, пап! Даня, неси тазик! — Серёжа отпрянул от того места, куда вывалилось содержимое отцовского желудка, то есть его последний перекус в заводской столовке, и, как только Даня подал ему таз, поставил его рядом с собой. — Блять! — подскочил на ноги и куда-то убежал. Юра же, скривившись от неприятного привкуса рвоты на языке, кажется, больше вырывать не хотел. Когда сын исчез, он приподнялся на локтях, огляделся и посмотрел на Даню. Тот густо покраснел и отвёл глаза. Он стоял, прислонившись к стене и спрятав руки за спиной. Серёжа вернулся спустя мгновение и быстро стёр рвоту отца с пола. Потом вновь сбежал в ванную, по всей вероятности, мыл тряпку, и, вернувшись, обнаружил отца в относительном порядке: Юра уже сел на диване, подогнув колени и положив на них руки. — Пап? — Серёжа, — он посмотрел на сына как-то неопределённо. Серёжа догадывался, чтó послужило причиной потери отцом сознания, но вместе с тем всё равно боялся, что его догадка окажется правдой. Он постоянно поддакивал Юре во всём, что касалось его гомофобных взглядов, старательно изображал «нормального» и, как мог, скрывал свою тайную связь с Данилой. Но теперь… если отец видел… Серёже определённо несдобровать. А Юра и не знал, что он, в принципе, чувствует. С одной стороны, увиденное поглотило всё, что он знал о своём сыне. Он мигом вспомнил, как тот соглашался с ним и называл всех не-гетеро «пидрилами» и «гомиками», как знакомил его с первой девушкой-одноклассницей, как признавался в мечтах иметь семью, как у отца… Неужели сын ему врал? Вдруг он врал не только насчёт этого? Вдруг Юра попросту не знает собственного ребёнка? Вдруг он никогда не знал его? И что ему теперь говорить? Он поглядел на красного, как помидор, Даню, на покрасневшего и виноватого Серёжу, опустившего голову и ломающего пальцы на руках. Пытался подобрать какие-то слова, но понял, что они не подходят. Совсем не то. Он должен был чувствовать к ним отвращение, презрение, да хотя бы злость, но почему-то он не чувствовал абсолютно ничего. Он лишь чувствовал глубокое, ничем не выразимое разочарование, страх и обиду. Разочарование — в сыне, который убедил его в том, что он «не такой». Страх — то, что сын оказался не тем, кого Юра знал и кого растил. Обиду — на то, что сын предал отцовские принципы, которые звал и своими тоже. Он выдохнул. Потёр переносицу пальцами, опустив голову, чувствуя на себе их встревоженные и жаждущие узнать его мнение взгляды. — Так, дети, — Юра решил хоть что-то сказать. — Давно вы… ну… трахаетесь? — покраснел, как рак, хотя думал, что это почти невозможно после постоянных пошлых шуток Ильи и заводских анекдотов с пометкой «18+». — Мы встречаемся, пап, — ответил за двоих Серёжа. — Давно. С весны. — С весны… — Юра задумался. Вспоминал весну. Разговоры с сыном и его реакцию на гомофобию. Серёжа, ожидая отцовского вердикта, сжал ладонь Дани в своей и кивнул Дане, посмотрев на него ласково. Даня расслабился, успокаиваясь. — И вы… вы, я надеюсь, в защите? — Юра почему-то ляпнул это, хотя мог бы и догадаться, что они скорее всего предохраняются. Он опять покраснел, как рак, пока Серёжа, тоже покрасневший, как рак, кивнул головой. — Хорошо… И вы. вы любите… это? То есть я хотел сказать… вы втюрились? — Юра мысленно хлопнул себя по лбу за корявую попытку создать нормальный вопрос. — Да, я влюбился в Даню, долго по нему сох, потом признался, пригласил его на свидание и… всё закрутилось-завертелось, — Серёжа, поначалу безумно красневший, к концу рассказа мягко заулыбался и бросил на Даню влюблённый взгляд. Юра наблюдал за ним и непременно заметил, как он посмотрел на своего парня. Даня в ответ густо покраснел и закрыл глаза рукой, тяжело задышав, дико смущаясь. Юра впервые видел такую любовь в Серёжиных глазах. Серёжа любил Юру и Катю, это было понятно по его грубой заботливости и улыбке, которая появлялась на его губах всякий раз, когда ему удавалось обрадовать того или другую. Но Даню он любил совершенно по-другому. На Даню он и смотрел иначе. С невыразимой нежностью и с потопляющей всё и вся любовью. Он успокаивающе перебирал его пальцы своими, и, казалось Юре даже, что, если бы Татищев-старший отреагировал бы руганью и бранью в адрес Дани, то его сын не испугался бы, и, несмотря на всю свою любовь к отцу, тщательно скрываемую под юношеским максимализмом, он бы ударил его. Юра внутренне восхитился этой готовностью Серёжи защитить любимого человека даже от словесного нападения. И тогда он почему-то забыл о том, что перед ним сейчас стоят в ожидании его решения двое парней, которые трахаются сексами, чего Юра, на секундочку, пару часов назад терпеть не мог. Он мягко улыбнулся, глядя на них. — Серёж, только давай договоримся, — он тронул сыновнюю ладонь, обращая на себя его внимание. — Да, отец? — Серёжа мигом перевёл взгляд на него. — Постарайтесь успевать к моему приходу, чтобы я больше не схлопнулся в обморок, заслышав ваши охи-вздохи, идёт? — он улыбался широко и глупо, сжимая пальцы сына. — Да, конечно, постараемся, — Серёжа, несмотря на то, что его лицо залила алая краска, улыбнулся отцу в ответ и порывисто обнял его, зарываясь носом в чёрные волосы. — Спасибо, спасибо, пап… — …и прости, пожалуйста, что скрывал… — после того, как проводил Даню, Серёжа решил-таки поговорить с отцом и нашёл его на кухне уничтожающим их месячные запасы чая. — Я знаю, что тебе претит подобное, и мне претило, но Даня… — он вздохнул, опустив голову и отставив чашку с горячим чаем. Юра с мягкой улыбкой посмотрел на него и взъерошил чёрные, как смоль, волосы сына — такие же, как у самого Юры. — Даня — особенный? — предположил, отхлёбывая чай, Юра, с интересом поглядывая на парня. — Да, он… не знаю, почему, но я в него влюблён так, как в никого никогда не был влюблён. Я хочу. я хочу не только просто трахаться с ним, я хочу защитить его от всего, я хочу стать для него стеной, опорой, я хочу, чтобы он терял голову только в моих руках… — Серёжа быстро говорил, так, что даже дыхание забывал брать, и задохнулся к концу своей небольшой речи. — Я заметил, — Юра усмехнулся, словив паузу, пока Серёжа отпивал чая. — Когда? И как? — недоумённо посмотрел на него сын, ставя чашку обратно на стол. — Когда ты посмотрел на него, — Юра тепло улыбнулся и пробежался пальцами по его запястью, потом беря ими чашку и делая глоток чая. Серёжа заалел весь и спрятал смущённую улыбку за чашкой, как и отец. — Я смотрю так же на Аню, — просто пояснил Юра свой ответ, усмехаясь. — А я думаю, что не на Аню ты так смотришь, пап, — подмигивая, заявил Серёжа. — А на кого же тогда, по-твоему? — Юра с любопытством поглядел на сына, отпивая горячего напитка с ароматом бергамота. — На дядю Костю, на кого ж ещё, — еле удерживаясь от смеха, сказал Серёжа. — СЕРЁЖА!!! А крик Юры точно услышал неожиданно проснувшийся в этот полночный час Костя в Екатеринбурге. поцелуй в живот (или история об очередной Сашиной обиде) NC-17, Москва/Петербург, романтика, юмор, забота/поддержка, обиды, упоминания секса. Миша, шаря рукой по постели рядом, не находит любимого тёплого тела. Еле открывает глаза, тяжёлые веки кое-как растворяются, и Миша почему-то поэтично сравнивает это с тяжело растворяющимися створками раковины моллюска. — Саш? Ты где? — Миша слегка приподнимается корпусом над постелью, усиленно тря кулаком глаз, отчего тот незамедлительно краснеет, раздражаясь. Перестав мучить глаз, оглядывает спальню. Смятая простыня, «украшенная» пятнами спермы, белое одеяло, лежащее ещё на его бёдрах, одежда на полу, сброшенная в порыве захлестнувшего любовников желания. Вроде бы, всё, как обычно утром субботы. — Са-аш! Ты дома? — Михаил садится на краю кровати, сжав пальцами матрац, и, опустив голову, промаргивается, пытаясь проснуться окончательно. Медленно встаёт и идёт в ванную. В ванной, ополоснув лицо холодной, отрезвляющей от сна водой, берёт щётку и выдавливает из тюбика огромную каплю бело-голубой пасты. Чистит зубы, глядя на себя в зеркало. Розовые губы до сих пор выглядят опухшими после страстных поцелуев, на шее и ключицах расцвели засосы и укусы (Миша довольно улыбается, замечая), на плечах виднеются красные следы острых длинных ноготков. Закончив, он бросает щётку в раковину, ополаскивает рот и потом моет щётку. Вытерев руки, выходит из комнаты и озирается. Саши в спальне не появилось. В груди зарождается какое-то странное, плохое предчувствие. Неужели он на что-то обиделся? Миша вздыхает и ищет любимого партнёра в других комнатах. В кухне, где обычно он находится наутро после пятничной ночи, одетый лишь в фартук на его соблазнительное голое тело, Саши не оказывается. В туалете, впрочем, тоже, равно как и в кабинете Московского. Только сейчас Миша догадывается заглянуть в гостиную. — Саш? Ты что здесь сидишь? На сквозняке ещё, — он сразу оценивает обстановку: Саша, укутавшись в какой-то бабушкин вязаный полушалок, кажется, обнажённый, сидит, забравшись с ногами, в кресле возле раскрытого настежь окна. Саша не отвечает, продолжая равнодушным взглядом буравить стекло. Миша быстро закрывает окно и подходит к парню, хочет его поднять, но Саша не даётся: — Не нужно меня брать! Ни в каких смыслах, — и с видом оскорблённой чести укутывается ещё глубже в свою шаль, отводя взгляд в направлении окна. Миша недоумённо смотрит на Романова, прекратив попытки, но не отходя от кресла. — И не свети тут… — Саша каким-то непонятно-новым презрительным взором проходится по внушительным гениталиям своего будущего супруга любовника, — своими членом и яйцами. Миша еле удерживается от того, чтобы прыснуть. Что это за новая предъява? Но зато это помогает Московскому определить проблему: Саша обижен. Он мягко улыбается, кладя тёплую ладонь на тонкое изящное Романовское плечико: — Милый, о чём ты? Что случилось? Саша обиженно пыхтит, видно, как он пытается сдержаться, хочет, чтобы Миша сам догадался и извинился за то, что обидел. Поглядывает на Московского почти просящим об этом взглядом и иногда касается взглядом его члена, проглатывая слюну. — Ну что такое, душа моя? В чём я провинился? Я правда не понимаю, чем я тебя обидел, малыш… — Миша говорит ласковым тоном, ласково же гладит плечо, другой ладонью сжимая острую коленку. Это ломает Сашину картонную стену молчания, и он, набрав воздуха в лёгкие, говорит сипло: — Я ношу твоих детей в своём желудке, а ты даже не удосужишься поздравить меня с днём отца. Миша не может скрыть удивления и широко улыбается, наклоняясь, вставая на колени перед креслом. Гладит Сашины колени и бёдра, опустив на них взгляд, выжидает какую-то паузу, пока Саша наблюдает за ним, кусая губы и тихо дыша. Миша обхватывает руками его за талию и подтягивает к себе ближе. Саша от неожиданности охает, спускает ноги на пол, шаль падает с плеч на кресло, а Романову приходится устроить ноги раздвинутыми по обеим сторонам от Миши. — Миша! Что ты делаешь? — почти шипит он, хватаясь за Мишины плечи. Московский не отвечает, приближает Сашу ещё ближе, так что он сидит на краю кресла, ногами опутав тело любимого человека, и Миша делает то, что заставляет Сашу забыть свою пустяковую обиду, то, что он будет вспоминать ещё долго, от чего будет краснеть каждый раз, когда Миша напомнит ему об этом или когда сам он вспомнит однажды. Миша прижимается своими мягкими губами к холодной коже Сашиного живота, прикрыв глаза. Целует долго, вкладывает в это прикосновение губ всю нежность и любовь, что испытывает к Саше, кажется, издавна. Отстранившись, мягко улыбается, глядя на Романова. Саша густо красный от вспыхнувшего у живота смущения. Улыбается в ответ, поняв ответ Михаила на свою обиду. Касается ладонями живота. — Я люблю тебя, Саш, — целует его колено, сжимая его бедро ладонью. — И мне нравится, что ты вынашиваешь внутри моих детей, — он шельмовато улыбается, за что получает шутливый подзатыльник от Саши. — Миша! — смеясь, вскрикивает Романов и, обхватив виски мужчины ладонями, прижимается к нему в поцелуе. Миша отвечает со всей искренностью, на какую способен, прижимает к себе подрагивающее от прохлады в гостиной бледное тело и, поднявшись с ним вместе на ноги, держа Сашу на руках, уходит в спальню, пока Саша немыслимо трахает его рот языком.