города

өчпочмаклар R, Москва/Казань, Российская империя, XVIII век, флафф, еда, татары, романтика, поцелуи. За столом, как обычно, шумно. Пётр разглагольствует о достоинствах своих корабликов и о преимуществах обладания флотом, Меньшиков вполуха слушает, хлебая суп, Марта… позвольте, Екатерина неприятно хохочет над чем-то, болтая с фрейлинами. Только Михаил да юный Саша молчат, хотя и сидят друг напротив друга. Московский угрюмо смотрит в тарелку супа и ест, зачёрпывая ложкой как можно больше бульона. Почти не глядит на имперскую столицу, однако замечает, как мальчик пристально смотрит на него, будто ожидая, когда на него обратят внимание. Михаил, усмехнувшись, поднимает взгляд на столичное воплощение. — Изволите поговорить или продолжите пожирать меня глазами, Ваше столичное Высочество? — выдаёт своё обычное почти издевательское прозвище, длинными пальцами подцепляет ломоть свежего пахучего пшеничного хлеба и откусывает. Мальчишка докрасна краснеет, и Михаил даже пугается за него, но Саша быстро берёт себя в руки и отвечает, гордо, по-царски держа осанку и по всем правилам этикета откусывая совсем немного от своего ломтика: — Изволю. Хотел спросить насчёт недавнего вашего замечания на уроке, оно касалось Пруссии… Но договорить ему не дали: в зал входит слуга и, подойдя к Московскому, почтительно склоняется, протягивая конверт с письмом. Юноша, слегка удивившись, берёт письмо и жестом велит слуге уйти. Саша опять краснеет, но теперь от злости на так не вовремя появившегося слугу и на чёртово письмо. Он нетерпеливо смотрит на Михаила, нервно постукивая пальцами по своей чашке с недопитым чаем. Учитель же, казалось, забывает о разговоре с учеником. Оглядывает конверт, замечает, что конверт скреплен красным сургучом, на котором отчётливо проступает Зилант, и читает внизу справа: «От Камалии Зилант, Казань, Казанская губерния, Михаилу Московскому, Санкт-Петербург». Быстро ломает сургуч, вскрывает конверт и вынимает само послание. Откладывает ненужный теперь разорванный конверт на стол и, развернув сложенную вдвое бумагу, подбегает глазами по строчкам. Мягко улыбается и, дочитав, сворачивает бумажку, убирает в карман сюртука и встаёт из-за стола. На несколько минут воцаряется глубокая тишина. Дамы замолкают, удивлённо глядя на Московского, сам император переводит взгляд на юношу, перестав ворковать с любимым советником, а у Саши захватывает дыхание, когда он понимает, что Михаил Юрьевич сейчас уйдёт, и возможность поговорить с ним до урока точно исчезнет. Он, побледнев, смотрит на учителя, кусая губу. — Ваше Императорское Величество, с вашего позволения я поеду в Казань, — как того требует этикет, московское воплощение чуть склоняет голову в знак уважения, глядя на Петра. Царь величественно кивает и возвращается к монологу, рукой взмахивая в воздухе, давая понять своим жестом, что можно продолжать обед. Михаил, довольно улыбаясь, задвигает за собой стул и ловит разочарованный и грустный взгляд воспитанника. Наклоняется к мальчику и быстро говорит тихим голосом: — Поговорим на уроке, как нам с вами и подобает. После этого выпрямляется, так же улыбаясь, и уходит из столовой залы. Скоро петербургские красоты пропадают за окном, постепенно городские виды заменяются пейзажами полей и бескрайних лесов. Экипаж для дальних поездок слегка потряхивает на камнях и выбоинах глинистой после бурной весны дороге, однако даже в этом Московский видит какую-то прелесть путешествия. Он легко улыбается, глядя в окошко экипажной двери, рассматривает поистине прекрасные и чарующие глаз природные картины и думает о том, как широка, как бесконечна его страна. Откидывается на спинку и встречается взглядами с камердинером — молодым совсем мальчиком почти Мишиного возраста, примерно пятнадцать-шестнацать лет. — Фёдор, откуда ты? — спрашивает, облизывая губы и положив руку на свой сундук с вещами. — Из Костромы, — отвечает невысокий, но коренастый молодой камердинер и поправляет накрахмаленный воротник рубашки. — Под Москвою, что ли? — Никак нет-с, Кострома — отдельный город, в отдельной губернии, древний очень, — как можно учтивей, но и твёрдо возражает Фёдор, не глядя Мише в глаза. Московский хмыкает и вновь переводит взор на окно. За стеклом быстро пролетают зелёные ещё совсем поля, которые скоро, к июле, пожелтеют, и крестьяне выйдут жать, леса, тёмно-зелёные и всегда почти дремучие, где среди деревьев можно часто заметить блестящие глаза волков или рыжие хвосты лисиц, крестьянские деревеньки с их бедной простотой, почти всегда непередаваемо неказистой и грустной до боли, но такой родной… Михаил грустно смотрит, и Фёдор замечает, спрашивает из вежливости: — Почему изволите узнавать, откуда я? — Ты думал когда-нибудь, насколько моя страна огромная? Вот ты из Костромы, я из Москвы, и между ними уже много вёрст пролегает всей этой такой простой природы, как эта, — он указывает рукой на окно. — А сейчас мы едем из Петербурга в Казань, и ехать нам ещё очень долго, а ведь это даже ещё не весь путь с юга на север. А представляешь, откуда-нибудь из Якутска ехать? Там же месяцы дороги, месяцы… Михаил вздыхает, прижимается спиной к сиденью и подушке, прикреплённой над ним, смотрит на него разочарованно. Фёдор молчит, не зная, что отвечать и надо ли вообще отвечать, смотрит на господина в ответ и внутри недоумевает, натыкаясь на его разочарование. — Мне что-то нужно сказать? — решает уточнить. — Нет, совсем ничего не нужно, — Михаил устраивается удобнее, поворачивается слегка на бок и прикрывает глаза. — Я буду спать. Постарайся не дышать. — Слушаю-с, — камердинер резко выпрямляется и не глядя отвечает. Московский же, думая о бескрайних просторах России, проваливается в бездну. *** Михаил отсылает Фёдора с письмом к жене, поднимается из-за письменного стола и подходит к зеркалу. Улыбается, застёгивая расстёгнутые из-за жары пуговицы рубашки, надевает красный камзол и туже затягивает пояс, оправляет складки и ладонью проводит по золотистым блестящим на солнечном свету волосам. Московский давно не видался с Камалией, эдак с конца зимы, а сейчас на дворе июль, поэтому логично, что он очень по ней соскучился и предвкушал предстоящее свидание в нетерпеливом ожидании. Зилант стала его спасением и его отдушиной после того, как юноша лишился столичного статуса и получил небольшую должность помощника московского губернатора да учителя новой столицы. Благодаря ласковой любви Камалии Михаил смог выдержать эти испытания и остаться самим собой. Сама девушка тоже была по горло занята: нужно было осуществлять на практике реформы царя и параллельно следить за регулярными сбором и сдачей рекрутов на нужды Северной войны. Поэтому встречаться чаще, чем раз в несколько месяцев, не получалось совершенно, что очень огорчало и её, и парня. Поэтому сегодняшняя встреча была долгожданной. — Алмаз, позови Камалию-ханым, скажи, это Михаил, она поймёт, — велит большому слуге-батыру, подойдя к дверям покоев Зилант. Привратник почтительно склоняет голову на несколько мгновений, ненадолго скрывается за дверьми и докладывает хозяйке о прибытии Московского. Миша чувствует, как губы расползаются в нелепой и глупой улыбке, когда он слышит голос любимой татарки: — Да, проси, конечно. Алмаз возвращается, склонившись, раскрывает двери и пропускает юношу. Михаил проходит по коридору, поворачивает направо и, войдя в комнату, широко и, кажется, в прямом смысле лучезарно улыбается при взгляде на Камалию. — Милая, — крепко обнимает её, невзирая на всякие правила приличия, и целует в обе щеки по очереди, заставляя девушку покрываться густым румянцем. — Я так соскучился по тебе… — Я тоже, Миш, — Зилант с облегчением выдыхает, гладит парня по плечам, приобняв за них, и подставляет щёки, прикрыв глаза. — Как ты? Как в столице дела? — спрашивает, задорно почти улыбаясь. — И со мной, и со столицей всё хорошо, сама как? — Михаил отвечает такой же улыбкой, переложив руки ей на талию, смотрит в глубокие тёмные глаза девушки и вновь ощущает себя тонущим в их влюблённом взгляде. Камалия, как всегда, прекрасно выглядит в национальном татарском костюме: длинная туника, с манишкой на груди, прикрывавшей глубокий разрез рубашки, поверх — сияющее белоснежное платье с красными вставками вдоль линии застёжки, вдоль подола и рукавов, украшенными серебристым замысловатым орнаментом; тёмно-каштановые длинные косы, гордость их обладательницы, прикрыты алым, в тон наряду, калфаком — традиционным женским убором с кисточкой на конце, на ногах, конечно, — ичиги, мягкие кожаные сапоги, не очень длинные, но достаточно, чтобы закрыть ноги. Длинные рукава и подол платья, волочившийся по полу, шумят при каждом движении девушки, но это совсем не мешает влюблённым обниматься и мягко целоваться, на татарский манер сплетая языки. Миша мягко обхватывает пальцами подбородок Камалии, целуя, и другой рукой сжимает её талию, довольно улыбается в поцелуй, когда слышит выдох в свои губы. — Миш… — девушка хватается за его руку и отстраняется, учащённо дыша. — Миш, погоди целоваться. — А что? — Московский улыбается, поглаживая большим пальцем пространство под нижней губой. — Ничего, я тебя не за этим приглашала, — насупив брови, Камалия отвечает как-то непонятно резко и отходит от него, скинув его руки с себя. — А зачем? — парень не обижается, уже привыкший, и с улыбкой смотрит на татарочку. — Идём, — улыбнувшись, Зилант подходит к нему, берёт его за руку и ведёт за собой. Они выходят коридором в центральные переходы белого Казанского Кремля, быстро пересекают залы и выходят на территорию крепости. Камалия не выпускает руки мужа из своей и, оглянувшись на него, одаривает улыбкой. Миша улыбается в ответ, покрепче сжимая её ладонь в своей. Зилант выводит его за ворота, быстро идёт по улице, избегая грохочущих по камням неровной дороги экипажей богачей и повозок крестьян, пережидает, пока проскочит очередной офицер на бравом коне, и торопливо идёт вниз по улице, тяня Московского за собой. — Милая, куда ты меня ведёшь? — улыбаясь и послушно следуя за женой, перекрикивает мириады звуков Михаил. — Сейчас увидишь, — откликается девушка, не оборачиваясь, и проскальзывает под большой аркой с надписью: «Рынокъ». Миша с удивлением оглядывает место, в котором сконцентрировались, казалось, все торговцы и ремесленники всей душой любимого им города. В нос сразу вдарило пахучими сырами и мясом, прилавки с ними стояли ближе всего ко входу на рынок. Дальше — аппетитные ароматы шашлыков из всех видов мяса, бишбармака, варимого каким-то казахом в котле, чьи посетители за обе щеки уплетали свою порцию, и зелени, торговки с зелёными травками бегали по рынку, предлагая то кинзу, то петрушку, то кориандр. — Ками, мы на рынке?.. — спрашивает растерянно Московский и получает в ответ кивок. Девушка останавливается только, когда они достигают небольшой столовой. Она велит мужу занять столик, а сама убегает к хозяину. — Хазар-абый, Хазар-абый! Хозяин, сухонький, но высокий, тощий старичок с седыми висками и бородкой, как раз выносил ляган, полный свежежаренных пирожков с мясом. Он улыбается, замечая старую знакомую, и ставит ляган на прилавок. — Исәнмесез, кадерлем ничек? — спрашивает ласково. — Барысы да әйбәт, Хазар-абый, хәлләрегез ничек? Сез сәламәтме? Сезнең гаиләгез яхшымы? — Камалия с улыбкой смотрит на мужчину, стоя напротив, и пытается не смотреть на аппетитные эпчпомаки. — Муллыкта, кызым. Сез бүген нәрсә эшлисез? — старик хитро щурит глаза, заметив, как она заглядывается на пирожки и облизывает губы, отводя взгляд. — Алардан соң түгелме? — Әйе, моның артында сез дөрес әйтәсез, — девушка краснеет, улыбаясь. Хазар усмехается, набирает эчпочмаки в мешочек и посматривает на неё и на парня за её спиной. — Сколько ложим, кадерле? — спрашивает и, получив ответ, что пять, кладёт. — Егет артында. Сезнеке? — лукаво улыбнувшись, завязывает мешочек и протягивает ей. — Хазар-абый. — Камалия слегка краснеет, принимая пакет, и гордо отвечает. — Әйе, ирем, — кладёт на прилавок монеты. Старик только улыбается почти загадочно в ответ и забирает деньги, благодаря её. Камалия улыбается в ответ и возвращается к Мише. — Вот, эчпочмаки, — Камалия садится рядом с ним, кладя на столик мешочек с пирожками. — Вправду? — Михаил улыбается, развязывает быстро мешок и, вытащив один, откусывает. — Ммм, ошен кусно, — довольно мычит и быстро съедает половину пирожка. Камалия смеётся, обнимает его рукой за торс, кладя голову ему на плечо, и целует под ухом, улыбаясь. Миша улыбается, доедает эчпочмак и целует его, кладя руку на её талию. — Надо было обязательно на рынке? — интересуется, взяв следующий эчпочмак, и кусает от него. — Да, потому что здесь самые вкусные эчпочмаки, — почти смеясь, отвечает девушка, и уже сам Московский позволяет себе прыснуть. Все эчпочмаки были съедены, Миша заставил девушку съесть хотя бы даже две штучки, после чего они ещё долго сидели за столиком, обнявшись, и целовались в лучах закатного солнца. песчинки R, Архангельск/Мурманск, AU: все люди, отцы и дети, разговоры, психология, море. Рафаил улыбается, слушая рассказы Ромы про сегодняшний школьный день, идёт рядом с ним, не пытаясь, как бывало прежде, взять его за руку. Его руки почти всегда в карманах и почти всегда холодные. Рома улыбается, когда говорит о девочке, в которую влюблён чуть не с седьмого класса. Рафаил улыбается, глядя на него, рассматривает воодушевлённое лицо, мягкие черты и большие глаза, приглаживает белую прядку, занося её обратно в волосы, и Рома краснеет, смущённо сообщая о том, что та девочка любит так делать. - Ты так и не назвал её имя, милый, - отвечает Рафаил на это, убирая руку. - А, прости, пап.. - Рома еще гуще краснеет, поправляя лямки рюкзака.- Её зовут Лера. - Понятно, - Рафаил ласково треплет сына по волосам, тепло улыбаясь. - Красивое имя. - И она сама тоже очень.. красивая, - мечтательно вздохнув, говорит Рома, понурив голову. Рафаил с удивлением замечает это и ладонью обхватывает его лицо за щёку. - Ромчик, что такое? - Что? - Рома поднимает на отца взгляд и грустно качает головой. - А, она на меня не смотрит. И не замечает совсем, - и, вздыхая, опускает глаза. Рафаил, поглядев на сына задумчиво, берёт его за руку и ведёт за собой. - Пап! Куда мы? - испуганно и удивлённо спрашивает Рома, крепко сжав ладонь отца и быстро перебирая ногами, пытаясь успеть за ним. - Сейчас увидишь, - Рафаил оглядывается и улыбается, блеснув белоснежной улыбкой. Рому это успокаивает, и он улыбается, доверившись отцу. Они быстро лавируют в толпе спешащих прохожих, торопливо проходят по "зебрам" и скоро достигают входа на пляж. Спускаются по ступенькам дырявой деревянной лестницы, держась за такие же деревянные перила, и оба тихо выдыхают, почувствовав, как ноги, обутые в кроссовки, проваливаются в песке, как в снеге. Переглядываются, улыбнувшись друг другу, и теперь не Рафаил ведёт за собой сына, а Рома сам бежит к морю, скинув с плеч тяжелый рюкзак. Рафаил усмехается, наблюдая за тем, как Рома, подбежав к морю на достаточное расстояние, останавливается и смотрит на блестящую в лучах солнца воду. Он медленно идёт к нему и становится рядом. Кидает взгляд на сына и потом смотрит на море у своих ног. Солнце стоит в зените, прямо над ними, и Рафаилу отчего-то кажется, что оно облепило его со всех сторон и заковало в свои горячие тиски жёлтыми лучами. Он щурится, почувствовав, как глаза заболели, уловив горячий свет, и прикладывает ладонь ко лбу, делая своеобразный "козырёк". Смотрит вдаль, на горизонт, у линии которого заканчивается бескрайнее море. Где-то далеко проплывает кораблик, наверное, рыболовный, ближе к ним - туристическая яхта, Рафаил различает фигурки людей с фотоаппаратами и телефонами в руках. Справа, в нескольких километрах от них, находится пристань, к которой эта яхта пришвартуется, очевидно, закончив на сегодня. - Красиво... Здесь всегда так красиво... Слышит восторженный шёпот Ромы и тихо улыбается. - Идём за мной. Рафаил идёт по берегу, утопая поминутно в песке носками кроссовок, Рома, поглядев ещё немного, идёт следом. Они недолго так идут, пока не оказываются перед частью пляжа, куда обычно не ступает нога человека и где песок более чист, по сравнению с остальными частями пляжной зоны. - Снимай обувь. - Рафаил разувается, оставляет кроссовки и идёт дальше, не ожидая сына. Рома торопливо избавляется от своих, бросает рюкзак и быстро догоняет отца. Сентябрьский ветер неприятно дует на босые ноги, песок холодит, уже промерзая, но Рафаил будто не чувствует этого. Температура его кожи давно стала равной температуре окружающей среды, так почему он должен теперь чувствовать холод, когда на самом деле ему так хорошо? Да, ему хорошо, хорошо чувствовать лёгкие дуновения ветра, хорошо чувствовать промерзающий холодный песок, проникающий между пальцами и приятно массирующий огрубелую кожу ног, хорошо подставлять порывам бриза обветренное бледное лицо и ловить холодные струи воздуха губами и языком, почти безумно улыбаясь. Роме же все-таки довольно холодно, он поплотнее закутывается в куртку и семенит ногами в носках за отцом, морщась из-за неприятного покалывания песчинками. Почти жалеет о том, что согласился пойти с папой, когда Рафаил резко останавливается. - Сядем здесь. Садится на холодный песок и приглашающе хлопает по месту рядом с собой. Рома, вздрагивая, отрицательно качает головой, но Рафаил тоном, не терпящим возражений, тихо и спокойно велит: - Сядь, Рома. Рома, вздыхая, садится рядом, сразу подгибает колени, обнимает их руками и кладёт на них голову, глядя на море. Рафаил сидит, приняв довольно расслабленную позу: полулежа, полусидя, вытянув правую ногу вперёд, а левую согнув в колене и на ней расположив руку, другой опирается о песок, изрядно утонул в нём ладонью. Рафаил смотрит на море каким-то задумчивым, почти грустным взглядом. Рома внимательно наблюдает за ним, разглядывает отца - вот жилка на шее напряглась, вот белые волосы развеваются ветром, а вот мышца на скуле дрогнула. - Знаешь, Ром, - резко заговаривает Рафаил. - То, что девочка тебя не замечает, совсем не значит, что ты ей не нравишься. Ты можешь ей нравиться, просто она не знает, можно ли, надо ли и как тебе об этом сообщать, - вздыхает и смотрит на свои ногти. - У меня тоже было такое когда-то давно. - Михаил Юрьевич? - Рома мгновенно догадался, о чём говорит отец. - Да, он. Я был в него влюблён некоторое время в старшей школе. Мы дружили, пока его не сместил с места старосты, а меня - с места его заместителя новенькие. Его Светлана Олеговна попросила стать ненадолго проводником новичков в мир нашей школы и заодно обучить кое-чему, касающемуся работы старост. И мы постепенно перестали общаться, а он спелся с новым старостой и вскоре уже гулял с ним за ручку, - вздыхает ещё раз, тяжелее, чем в первый, и поднимает на него покрасневшие взгляды. - Признайся Лере, пока не стало слишком поздно. Пусть она и не влюблена в тебя, пусть она тебе и откажет, важнее всего - ты будешь знать, что ты признался, а значит, она будет знать, кто всегда её поддержит, даже если не получит поддержки и любви в ответ. - Пап... - Рома потрясённо слушает его, пододвигается к нему и крепко обнимает его, кладя голову на плечо. Рафаил обнимает его в ответ, мягко поглаживая по спине и утыкаясь ему в волосы носом. Они сидят так очень долго, пока солнце не начинает клониться к горизонту. Болтают о другом, пятом, десятом, Рафаил смеётся до слёз, когда Рома рассказывает ему школьную историю про то, как он с друзьями приняли завуча за призрака и бегали от него по всей школе. Песок мягко щекочет кожу даже через ткань, и Роме больше не кажется, что он колется, и Рома даже перестаёт чувствовать холод, взамен получая тёплый смех отца. Они уходят только в половину четвертого, когда солнце закатывается за горизонт, и наступают сумерки. А песчинки перекатывается ветром, и насиженное ими тёплое место постепенно холодеет, однако никогда не забывает их. соль R, Москва/Петербург, ER, романтика, драма, флэшбеки, разговоры, психология, поцелуи, воспоминания, боль, рыдания. Саша мягко улыбается, глядя на Мишу, пьёт полную ложку супа и тихо выдыхает, почувствовав солоноватое послевкусие. Соль. Перед глазами мигом пролетают Юра с его обидными словами, шутки в Интернете про "солевой Петербург", недавно увиденные Сашей в популярной социальной сети, прошлое... Иной раз не хватало даже на ложку риса, что уж тут говорить о новом шмотье. Саша ходил в какой-то грязной и неделями не стиранной фиолетовой олимпийке, оставшейся с Олимпиады 1985 года и такого же цвета штанах непонятного кроя. Если бы он из девятнадцатого века увидел бы себя из девяностых годов двадцатого, тот бы он, имперский, ужаснулся. Бледность давно прилипла к Саше, практически с рождения. Город вырос на болотистой и не самой солнечной местности, так что белоснежность кожи было легко объяснить. Но в девяностые, помимо чудовищной белокожести, которая, казалось, достигла своего максимума, на лице и теле Шуры теперь выделялись острые кости. Со стороны казалось, что эти кости насквозь проткнули тощее некрасивое тело, казалось, что, утыкаясь в тонкую белую кожу, они наносят раны изнутри, и редкие красные пятна на коже - это разливы крови от этих ран. Фиолетовая одежда была не то чтобы по размеру, скорее наоборот - гораздо больше. Она отлично скрывала истощённое наркотиками и всем двадцатым веком тело, и Шура мог не волноваться насчёт того, что Миша поймёт, что с ним происходит. Почти все дни Шура проводил либо в клубе на Думской, с друзьями-наркошами, с которыми они вместе распивали крепкий алкоголь и нюхали дорожки из белого порошка, затем упиваясь накатывающей цунами эйфорией, либо в поисках денег, рыская по улицам резко потускневшего и поблёкшего Петербурга. Его пытались вытащить из зависимости, в основном, те, кто его любил, кто хотел, чтобы он жил, а не существовал, поедая вместо когда-то любимой пасты чёртовы порошки. Соня и Лёша Романов водили его к психологу в редкие дни, когда Шура был в состоянии мыслить и даже зарекался больше не употреблять и вернуться к нормальной жизни. Денис ежедневно присматривал за больным наркоманией отцом: готовил, убирал за ним блевотину, прятал по углам пакетики с наркотиками и бутылки пива и вина, не впускал его собратьев, как мог, иногда ему помогали Соня с Лёшей, когда были не слишком заняты собственными проблемами. Но его эйфорийное сумасшествие закончилось только к исходу проклятого двадцатого столетия. Миша, кое-как разрулив государственные дела, стал гораздо чаще навещать когда-то очень любимого человека и постепенно помог Шуриным родным привести Петербург в чувство. Любовь не вернулась со здравым рассудком и избитой в хлам памятью, Александр так же ненавидел Московского, пока однажды, в один очень сокровенный день, они не поговорили. Это было где-то в 2008 или в 2009 году, Саша сказать точный год не может, но отчётливо помнит дату: пятнадцатое апреля. Саша приготовил себе что-то вроде обеда, если жареные кабачки можно назвать полноценным приёмом пищи - в период кризиса денег было не то чтобы достаточно. Он сидел за столом и пил чай, глядя на небо за окном. Это был дождливый день, улицы залило весенним грязным дождём, и Саша чувствовал приятную меланхолию и прежнюю, свою царскую печаль, которой давно не чувствовал. Ему было хорошо, он даже слегка улыбался краями тонких искусанных в кровь губ. В дверь позвонили. Саша не ждал гостей, поэтому остался на месте. Вдруг дверью ошиблись? Но звонок повторился ещё несколько раз. Саша, устало вздохнув, всё-таки поднялся, отставив чашку на стол, прошёл к двери в прихожую и посмотрел в глазок, почему-то заволновавшись. Выдохнул, увидев золотоволосого старого знакомца. - Привет, Саш. Как ты? - Михаил, глупо улыбнувшись, смотрел на него, видимо, ожидая, что его впустят в квартиру. - Здравствуйте, Михаил Юрьевич. Всё хорошо, - помолчав, Саша добавил раздражённо. - И попрошу не переходить мои границы и обращаться ко мне на вы. - Какие границы, Саш..? - Мишин взгляд потерял улыбку, но приобрёл растерянность и грусть. - О чём ты? Саша не ответил и закрыл дверь, но Миша успел поставить носок обуви в щель между косяком и дверью и громко выругался, получив по пальцам. Саша, побледнев от волнения и испуга, быстро распахнул дверь. - Миша! - он мигом помог ему войти в квартиру, положил его руки себе на плечи и затылок, сам подставил плечо и провёл в прихожую. Он посадил его на диван в гостиной, опустился на корточки, торопливо снял с него ботинки и носки и, сморщившись от ужасно неприятного запаха пота, взяв за стопу, рассмотрел покрасневшие и слегка даже опухшие большой, указательный и средний пальцы. - Ушиб, - кратко заключил, поднялся и быстро ушёл на кухню. - Куда ты?! - громко крикнул Миша, схватившись сразу после его исчезновения рукой за ногу. Сжав зубы, пытался заставить себя молчать и не думать о боли в пальцах. - Скоро вернусь! - с кухни ответил Саша и действительно вернулся через минуту. Вновь деловито сел возле его ноги и приложил пакет со льдом, обёрнутый в какое-то полотенце, к стопе и пальцам. - Должно полегчать. - Да... - громко выдохнул Миша, откинув голову и ослабив хватку рукой. Горящую боль залил холод, как пожар тушат водой, и Мише стало легче. Подождав десять минут, Саша решил, что на этом его забота и лечение закончены, убрал лёд и ушёл на кухню положить его обратно в морозилку. Миша отпустил штанину и разгладил на ней складки, потом сел удобнее. - Зачем ты пришёл? - Саша прислонился плечом к двери и почти отсутствующим взглядом смотрел на когда-то любимого человека. Сейчас он не мог сказать, что совсем ничего не чувствует к этому мужчине. Отчасти ему даже было жаль его, жаль, что он тратил усилия на то, чтобы вернуть Сашу, прекрасно осознавая, что Романов к нему никогда не вернётся, не после того, что он ему устроил в прошлом веке. Отчасти он его ненавидел, а ненависть - чувство, которое так же полно небезразличия, как любовь. Но именно в этот момент он не чувствовал абсолютно ничего. Скрестив на груди руки, наблюдал за Мишей, за выражением его лица, считывал язык тела и мимику, пытаясь предугадать его действия, по старой привычке. - Просто так, - неопределённо ответил Михаил, зачем-то почесав рукой затылок. Саша еле заметно усмехнулся, вспомнив, что Миша всегда чешет себе что-нибудь, когда волнуется. - Хотел с тобой побыть. - Ты хотел? - Ну да.. - А ты не подумал, мммм, ну, например, что я не хочу, чтобы со мной кто-то был? Саша вмиг разозлился. Еле удержал руки скрещенными на груди. Сейчас бы уже давно его любимая ваза, стоявшая рядом на комоде, лежала бы разбитой вдребезги на полу. А, значит, если Мишенька чего-то захочет, следовательно, этого должен захотеть и объект, на которой направлено Мишиное желание? Так, что ли? Чёрта с два. Саша уже не тот без памяти и без ума влюблённый юнец. Миша теперь научится жить в соответствии с понятиями нового Саши. И ещё не факт, что Саша вообще позволит ему не то что жить с ним - познакомиться. - Саш.. - Что? - Прости, я не подумал.. - Не подумал? А ты вообще когда-нибудь о чём-нибудь в отношении меня думал, м? Ты, чёрт тебя побери, думал обо мне, о моих чувствах и желаниях, когда пользовался мной в девятнадцатом веке? Ты думал, что унижаешь меня, когда пытался изнасиловать в тридцатые годы прошлого столетия? Ты думал, как мне хреново, когда меня рвало от постоянного глотания таблеток и нюхания метамфетаминовых дорожек, а ты сидел в своём кабинете в Кремле и продавал мой - мой чёртов списанный флот! - Пепси Ко в обмен на коробки колы, м? Ты думал обо мне хотя бы секунду своей жизни?! Саша сорвался на крик к концу импровизированной речи и упал на колени, неожиданно не выдержав стоять на ногах. Опустил голову, не желая смотреть на него, и тихо зарыдал, больше себя не сдерживая и не заставляя давить всхлипы. Прикрыл глаза ладонью, как будто это удержит текущие по щекам слёзы, и тихо рыдал, покраснев от волнения и злости. Соль. Солёные капли медленно текли, щекоча кожу щёк и подбородка. Падали тоже медленно, разбиваясь, подобно стеклу или зеркалу, на миллионы прозрачных осколочков, почти тотчас же исчезающих в ковре. Соль чувствовалась на языке, слёзы иногда оседали на губах, и Саша, облизывая их, невольно слизывал соль и сглатывал её. Так он простоял непонятно сколько времени. Ему казалось, что несколько часов, но на самом деле наверняка всего лишь минут десять-пятнадцать, когда ощутил, что его крепко прижали к себе, обнимая за тонкие и подрагивающие плечи. Саша уткнулся носом в живот, крепче обнимая в ответ, и зачем-то водил рукой по чужой пояснице, моча Мишин серый свитер. Миша в ответ гладил по плечам, затылку и по верхней части спины, куда дотянулся. Когда Саша чуть успокоился и перестал рыдать, хотя редкие судороги всё-таки сотрясали его, Миша наклонился и совсем целомудренно, совсем ненамекающе, совсем нежно поцеловал его в макушку, как будто таким образом пытался искупить свою вину. - Прости меня, прости, прошу... За всё прости, - зашептал быстро в тёмно-каштановые кудри. - Я совершенно не помню, что я с тобой творил в двадцатом веке, но прости меня, пожалуйста, умоляю, прости... Я больше никогда так с тобой не поступлю. Я больше не допущу подобного. Ты больше не будешь страдать от последствий моих поступков, я больше не буду тебя мучить, я клянусь тебе... Саша, слушая его, вновь неожиданно уже даже для самого себя зарыдал, ещё сильнее утыкаясь в него и крепче сжимая ткань свитера на пояснице. Громко зарыдал, почему-то почти безумно улыбаясь. - Я не знаю, можно ли тебе теперь верить или нет, правду ли ты говоришь, действительно ли клянёшься или просто хочешь мной воспользоваться и вновь бросить, как ты всегда со мной поступал, - быстро сказал, слегка успокоившись, и посмотрел серьёзно в его глаза. Миша опустился перед ним на колени, привстал на его уровне и, взяв его лицо в свои ладони, заглянул в его глаза. Серебристо-серые, безумно красивые... с тех пор, как Миша посмотрел в эти глаза, он больше не мог смотреть ни на чьи чужие. Самые родные глаза и самый родной Саша... - Доверься мне. Прошу. Я тебя больше не подведу. И не предам. Никогда больше не предам, - стёр пальцами с его щёк продолжавшие литься слёзы и мягко поцеловал в желанные губы. Его сводила с ума мысль, что Саша не ответит на его поцелуй. Но Саша, к его вящему изумлению, ответил. Не сразу, но через несколько секунд. Мягко приоткрыл губы, позволяя Мишиному языку толкнуться в его рот и вылизать его одним быстрым движением. Вызывая у Саши тихий мелодичный стон. Миша отстранился, чувствуя, что делает сейчас совсем не то, что нужно. Серьёзно посмотрел в любимые глаза в ожидании ответа. Саша посмотрел в ответ и тихо улыбнулся, касаясь пальцем Мишиной щеки. - Я снова тебе доверюсь. Но, если ты вновь подведёшь... Я уйду сразу. - Хорошо. Саша улыбнулся и сам поцеловал его... ...Чёрт, Саша вспомнил, что забыл добавить. Соль. - Милый, ты чего? - Миша непонимающе смотрит на него, когда Саша поднимается со своего стула и идёт к столешнице. - Соль забыл положить, - натянуто улыбнувшись, на секунду оглянувшись, отвечает Саша, достаёт соль из верхнего шкафчика и ставит на стол. - Насыпь себе тоже, - садится, выпрямив спину, солит свою порцию и пододвигает солонку к Мишиной. - Хорошо, спасибо, любовь моя, - улыбнувшись, Михаил быстро целует его в щёку, отчего та сразу расцветает румянцем. Московский, тихо и беззлобно посмеявшись, насыпает себе соли и, убрав её на стол, приобнимает его рукой за талию, приступая к обеду. А Саша мягко улыбается, глядя на него в профиль. Целует в точёную острую скулу и за небольшим розовеющим ухом. Тихо смеётся, когда Миша называет его маленьким котёнком, и отвечает на его поцелуй, обнимая за шею, когда Миша целует. Они улыбаются друг другу и собственному счастью, и Саша больше не вспоминает о том, что было. Какой смысл, если сейчас всё хорошо, и это - самое главное? В честь Курбан-байрама. гаилә R, Казань/Нижний Новгород, Оренбург/Уфа, Тула/Ижевск, Челябинск, Курган, флафф, Курбан-байрам, семья, привязанность, разговоры, психология, поцелуи, уют. Камалия радостно улыбается, оглядывая стол. Сегодняшний день просто потрясающий. Данис смог приехать, благо в его республике двадцать первое апреля тоже объявлено выходным днём. Святослав с самого утра приехал, вырвавшись из рабочей рутины, поздравил с праздником и помог накрыть стол. Миша, к сожалению, не смог, но зато отправил сначала телеграммой, потом позвонил, ещё и записал обращение для неё и других воплощений мусульманских городов, транслировавшееся на специальном канале, так что Камалия не обиделась. Саша написал огромное сообщение с извинениями и поздравлениями, потом ещё поздравил всех собравшихся за столом по видеосвязи. Сейчас Камалия просто спокойна и счастлива. Рядом Свят, сжимает её руку в своей и поглаживает пальцем её ладонь. Данис впервые не пытается как-то выгнать Илью и мирится с его присутствием, впрочем, как и Иви. Юра смеётся над какой-то шуткой друга и отхлёбывает чая. Оба поволжских воплощения переглядываются и настороженно наблюдают за Томиным, однако же молча и кушая плов. Алёна мягко улыбается, замечая это изменение, и целует своего парня в щёку, потом шепчет ему что-то на ухо, вызывая краску на его щёки. Ксюша гладит Даниса по руке, положив голову ему на плечо, и молчит, глядя куда-то счастливыми глазами. Камалия прочищает горло, встаёт с бокалом вина в одной руке, оправляет прелестное белое струящееся платье с цветочным узором другой рукой и обращает на себя внимание громким: - Кадерлем! Головы мигом обращаются к ней, голоса замолкают, а руки почти в одно время поднимают бокалы и чашки, кто с чем - с соком ли или с вином, с чаем или водой, с газировкой или с лимонадом. Данис мягко улыбается, глядя на прямо-таки светящуюся сестру, Ксюша смотрит на неё с улыбкой, прижимаясь ближе к Агиделю, обняв его за плечи. Иви впервые за вечер приятно улыбается, оборотившись и взглядывая на Камалию. Юра, растянув губы в широкой улыбке, одновременно с Ильёй переводит взгляды на татарку. Камалия, оглядев всех, улыбаясь, продолжает: - Сегодня светлый праздник Курбан-байрам. Сегодня день, когда люди преисполняются любовью, счастьем и самыми благами мыслями. Сегодня люди собираются семьями, чтобы отметить праздник окончания Уразы. И я решила отпраздновать его с вами, моей семьёй, - она чувствует, как в горле щиплет, а в уголке глаз сверкает слезинка. - Да, вы моя семья. Вы, те, кто сидите сейчас со мной за этим столом. Свят, - она одаривает Пожарского влюблённой улыбкой и поливает такую же в ответ, - Данис, - обменивается усмешками с братом, - Юрка, - смотрит на вмиг покрасневшего младшего брата и ухмыляется, - Иви, - ласково глядит на Устинова, который вмиг вспыхивает и смущённо улыбается, - Ксюша, - переводит взгляд на тотчас зардевшуюся подругу, - Алёна, - еле сдерживает смешок, когда Упаева подмигивает, крепче обнимая своего парня, - да даже ты, Илюш, каким бы дурачком ты ни был, - всё-таки смеётся Зилант, прикрывая глаза со слезинками на ресницах. Все смеются, вторя, и сам Илья тоже смеётся, потом что-то говоря Юре. Стерев слёзы с глаз, Камалия глупо улыбается, сжимая ножку бокала пальцами: - Я счастлива, что сейчас у меня есть вы. Пусть так будет всегда. Пожалуйста, - последнее слово она произносит почти дрожащим голосом, благо удачно скрывает это, и протягивает руку с бокалом в завершающей тост жесте. - За вас! - За тебя! - отвечают почти хором остальные, поднимаясь со своих мест и чокаясь. Смеются, болтают, садясь на свои места, и застолье продолжается, напитывая атмосферу уютом и любовью. Камалия садится тоже и сразу сжимает ладонь Святослава в своей, переплетает их пальцы, целуя его в щёку. Пожарский краснеет от неожиданного прилива чувств, а Камалия шепчет ему на ухо: - Я люблю тебя. Не хочешь стать моим навсегда? И Святослав, резко ощутив дрожь во всём теле, шепчет в ответ: - Хочу, но при одном условии. - Каком же? - татарка улыбается, глядя в его глаза, когда Пожарский поворачивает к ней лицо. - Если ты согласишься быть моей навеки. - Соглашусь, - Камалия лукаво улыбается, облизывая губы, почти касаясь языком его губ, и Свят, улыбаясь в ответ, целует почти целомудренно, закрепляя предложение. Прерывается только на: - Люблю тебя до безумия, в курсе? - В курсе, ирем.