Часть II "Подготовка" Глава 10.1
15 октября 2023 г., 02:42
Кавинцолева точно помнила, что домашняя одежда на ранне-весенний сезон включала в себя слегка растянутые велосипедки с двумя тщательно заштопанными дырками на левом бедре и турецкий свитер в крупную красно-кремовую шашечку, подареный тётей на успешное окончание первого полугодия восьмого класса, а потому, обнаружив себя на кровати только в трусах и какой-то явно не своей чёрной футболке с белым принтом из котиков, черепа с косой и слогана «Жизней много – смерть одна», пришла в недоумение.
Это что вчера вообще было?
– На вот. – протянул Александр чашку с вином. – На выпей, говорю.
Каролина Дмитриевна молча чуть трясущимися руками обхватила чашку. Вино? Сейчас?
– Не трясись, всё кончилось уже. – сел на пол рядом с кроватью Джокер. – Шмотки придётся выкинуть. Скажи, – повернулся он к девушке. – У тебя же нет аллергии на настойку пустырника?
– От переизбытка чего угодно может начаться аллергия. – на автопилоте пробормотала Кавинцолева, отставив на тумбочку опустевшую чашку. – Стоп. Ты видел меня голой?!
– Второй раз. – с каменным лицом кивнул Александр. – И оба раза остался доволен увиденным. А что?
Каролина Дмитриевна в ответ на это заданное совершенно невинным голосом «а что» густо покраснела и с трудом удержалась от того, чтобы отвесить Джокеру леща.
Действительно, а что он там ещё не видел?...
Или это до сих пор успокоительное так хорошо действует?
– А что с вещами?
– Да так... – вздохнул Саша и, сложив на кровати руки перед собой, положил на них голову. Как же ей по-аккуратнее сказать-то? Не в лоб же «Доброго времени суток, несколько часов назад ты чуваку башку проломила»?! – Испачкались.
Воспоминания о последнем дне навалились на Кавинцолеву резко и все разом. Поездка с Джокером на его стрелку в В-во. Шедевральное опоздание на работу. Нагоняй от заведующей. Воробъянкин. Сантехник. Снова Саша-Джокер со своими презентами. Какой-то агрессивный мужик с ножом посреди ночи. Драка. Молоток. Кровь.
– Я убила человека.
Ну слава богу. – выдохнул Комолов. – Сам факт она вспомнила и признала самостоятельно.
Сообщать подобные вещи ему всегда было неприятно, особенно если это касалось кого-то абсолютно далёкого от мира криминальных разборок. Ещё неприятнее было, если к этому кому-то Джокер испытывал более-менее тёплые чувства, даром что таких людей в его окружении за все почти двадцать четыре года было вот уж буквально раз-два и обчёлся. Будто обухом по голове бъёшь, а потом начинается истерика, паника и прочие «прелести» реагирования неокрепшей психики. Что интересно, за собой Александр ничего подобного никогда не замечал: уход в молчание на срок от пары часов сейчас до недели впервые – да, бурение взглядом одной точки – тоже, крепкий алкоголь – в последние восемь лет регулярно в разных дозах, но и то всё это начиналось исключительно после того, как дело полностью доводилось до конца. А до этого момента – идеальная собраность и звенящая ледяная пустота на месте эмоций. Всё внимание – на чёткость и правильность действий, на скорость и целесообразность принятия решений. Как говорится, хороший чекист должен иметь холодную голову, горячее сердце и чистые руки. А он, как выяснилось, наполовину чекист, даже голову и руки имеет, только вот сердце ему нафиг не нужно – ни горячее, ни какое вообще. Лишнее оно. Было.
А теперь вдруг понадобилось, только вот Джокер не имеет ни малейшего понятия, что с ним делать.
– Саша... – еле слышно шепчет Кавинцолева, закрывая ладонями лицо. – Саша, я убила человека...
Истерика – штука страшная. А женская истерика – вообще хтоническая. Решение приходит мгновенно: наглухо закрыть окна, задёрнуть шторы, закрыть дверь. Снова завернуть Кавинцолеву в одеяло. Самому сесть рядом, вплотную рядом, крепко-крепко прижать к себе и держать, чтобы, не дай бог, в окно не выскочила.
По-крайней мере, почти двенадцать лет назад Ворон его примерно самого так стаскивал с балкона пятиэтажки. Даже, помнится, пару оплеух прописал, чтобы в чувство привести.
Нет, – взглянул Александр на тихо вздрагивающую Каролину. – Оплеухи здесь явно лишние будут.
– Добро пожаловать в мой Питер, детка. – грустно усмехнулся Джокер. – Добро пожаловать.
*#*#*#*#* несколько часов назад
Самым гадким, по мнению Александра, обстоятельством произошедшего, было то, что совершила убийство именно Кавинцолева – совершенно посторонняя, до звонка Угла ни коим боком особо не относящаяся к его делам, абсолютно, что называется, гражданская девушка с мирной профессией врача. Окажись на её месте кто-то из его давнего окружения – ДОРОГОЙ ли Вениамин Сергеевич, Шрам ли, Угол, Ерёма, но эти-то ладно, им не впервой, но даже если бы только-только получивший повышение Ганс, тоже ещё пока никого не убивший – то так сильно Джокер бы на этом и не зацикливался. Просто вынесли бы тело из квартиры, а дальше – как пойдёт: можно на чердак, на крышу, и оттуда с другой стороны дома скинуть – типа сам упал, а можно закосить под бухого и ещё бухее, таким образом выйти из парадной, а дальше – особенно если бы вместо Каролины был Ганс или Угол – угнать чью-нибуть тачку позадрипаннее и где-нибудь в лесополосе спалить вместе с телом на водительском сиденьи. Морально-этические аспекты и вопросы дальнейшей жизни оставались бы в стороне. Ну, выпили бы не чокаясь, посидели, помолчали и всё – каждый знал, на что шёл, и был готов к подобным поворотам в своей жизни, и вероятность при определённом стечении обстоятельств надолго попасть за решётку рассматривалась пусть через призму чёрного юмора, но как вполне себе реальная, как и вероятность умереть не своей смертью.
Но, блин, убила-то Каролина, которая вообще приехала в Ленинград начинать новую жизнь с чистого листа, оканчивать ординатуру, работать и мирно жить, а в итоге на том листе алой кровью оказалась написана сто восьмая часть первая. А после его действий, теперь, наверное, уже сто пятая – полицию-то не вызывали. И ради кого написана?! Ради без пяти минут арестанта, рэкетира, серийного убийцы?
– В чём прикол-то, позвольте спросить?... – зло цедил сквозь зубы Комолов, перетащив тело Гвоздя в ванну и сейчас ловко орудуя острозаточенным ножом – пилы или ножовки у Кавинцолевой, понятное дело, не было; как до костей дойдёт, надо будет в гараж смотаться, как и за плоскогубцами. – В чём шутка юмора?...
Вопрос из рода «откуда только на их голову взялся этот придурок?» отпал сразу же после того, как Саша узнал немного больше о родословной Каролины Дмитриевны. И окончательно был вычеркнут из списка текущих задач, когда Комолов, отпечатком пальца покойного Гвоздёва разблокировав телефон оного и пошарив в сообщениях, в переписке с неким Толяном-Бригадой обнаружил фотографию самого себя с Каролиной на руках. Фото было сделано, очевидно, метров с тридцати из затонированного автомобиля – в тёмном стекле отражались лампочки приборной панели.
Толян-Бригада, по сведениям Александра, на его район и все сопредельные был только один-единственный, и Толян-Бригада сам таких вопросов точно не решал.
В связи с этим возникает вопрос: а так ли уж ему нужен Ленский? Он его к Ковбою пригласил? Пригласил. Ниццкий свою визитку дал? Дал. Ковбой положительного ответа ждёт? Ждёт и строит вполне предсказуемые планы, о которых ему – Джокеру – всё давно известно. Значит, ничего странного не будет, если на днях он попросит Ковбоя о личной встрече. А Ленский – всё, Ленский свою задачу выполнил.
– Ерёма вроде говорил, – локтём утёр вспотевший лоб Джокер. – Что при разделке барана нельзя задевать внутренние органы...
За ним следили с самого начала. Значит, видели и то, как он был в полиции, и то, как Шрам подвозил его до Геры. Знают, где он живёт. Только вот про велосипед им не известно – Гвоздь явно не ожидал его здесь увидеть. Уже неплохо. Он свободен хотя бы частично.
А для тех, кто не в курсе альтернативных способов передвижения – ещё и почти полностью невидим. Ну кому в голову придёт выискивать принца охтинского криминала среди велосипедистов?
– На один рейс приходится примерно... – парень высунулся из ванной в коридор и окинул взглядом уже снятый и порезаный на квадраты «пятьдесят на пятьдесят» линолеум. – Килограмм двадцать – двадцать пять веса и до гаража километров пятнадцать в обе стороны...
Это он с учётом всяких тёмных закоулков прикидывает. По главным улицам ехать – риск: докопается кто до содержимого рюкзака и будет на его голову уже не один, а два трупа. Или даже три и далее – патронов, не считая двух запасных магазинов, у него восемь и стреляет он метко.
Главное, чтобы у Кавинцолевой больших пакетов хватило. И скотча. И спичек – ходившие ещё с обеда тучи спускались всё ниже и очень недвусмысленно грозили пролиться на Охту сильным ливнем, а всевозможные улики – нож, выдраные зубы, снятые скальпы татуировок, шрамов, подушечек пальцев, лица Гвоздя, а так же всю запачканую в крови одежду, мобильник и взятые заместо клеёнок скатерть с душевой шторкой – просто необходимо сжечь сегодня, желательно в разных местах. И чтобы она сама проспала хотя бы часов пять, покуда он будет возиться в ванной...
– Хорошо, сильных брызг не наделал, не хотелось бы ещё и здесь стены хлоркой генералить... – запаковав очередную партию страшного груза, ополоснул лицо и руки Джокер и, мельком взглянув в зеркало, медленно, стараясь не смотреть на разведённое в ванне кровавое месиво, опустился на прохладный пол. – Мама родная, что же я делаю?...
Нет, в зеркале неизменно отражался всё тот же Саша-Джокер, что и всегда. Взъерошенный, бледный, чуть осунувшийся, с уже, казалось, навечно залёгшими под глазами тёмными кругами. Только сейчас главной частью его «двойного» имени была отнюдь не та, что в паспорте.
– Как я дошёл до такого?...
Почему-то это было глупо.
Почему-то это всё казалось нереальным.
И почему-то где-то в глубине души со всего этого хотелось смеяться.
*#*#*#*#* сейчас
– Мне тоже после первых двух раз страшно было. – тихо начал Александр. – Самому жить не хотелось. А потом как-то свыкся.
– Как можно привыкнуть убивать?... – шмыгнула носом Кавинцолева и снова уткнулась в сашино плечо. – Как вообще можно жить после этого?...
Джокер выдохнул и неопределённо повёл плечами. Как жить, как жить... Странный вопрос. Вроде и простой, а хрен ответишь так, чтобы криво не подумали. Хотя Ворон и Стас в своё время очень достойно выкрутились.
– Ты вопрос узко ставишь. – если раньше погладить её по голове – нахальственная вольность, то сейчас – прямо-таки необходимое, по его мнению, действие. – Именно что убивать привыкнуть можно, но не нужно. Нет, – на пару секунд призадумался парень. – У некоторых, может, и получается вывести в «нужно», но это, по моему, уже по вашей врачебной части. Не должно быть убийства тупо ради убийства, не должно быть удовольствия от этого. Не надо концентрироваться на этом. Это просто часть работы. Быть может, самая поганая часть. – Джокер снова замолчал. Объяснять уже давно ставшие обыденными для него вещи оказалось тяжело, просто невероятно тяжело. Ворон определённо гений и великий педагог, если смог донести такое до двенадцатилетнего пацана. – Иной раз угрозу, несущую вред тебе или тем, на кого тебе не наплевать, необходимо устранять физически. «Спецназ не убивает, спецназ защищает», слышала такое? А вот принять то, что в нашей жизни иногда происходит подобное дерьмо и что мы иногда принимаем в нём самое непосредственное участие – вполне можно и, думаю, нужно.
И это тяжелее всего – принять, привыкнуть и жить, закатав собственную душу в бетон. Александр много раз видел, как и с каким трудом куда более крепкие мужики переламывали себя под новые условия – и неважно, чем они до этого занимались и кем были: лейтенант Скворцов после своего первого раза пил примерно то же и в таких же объёмах, что и Лёха-Угол, и мысли у них были примерно одинаковые, и говорили они разными словами одно, что и сам Саша в своё время говорил и думал. А тут – хрупкая девушка, да молотком, да по голове, да она ж ещё и врач к тому же, и не важно, какой именно, у неё задача – спасать жизни!... Ковбой и его прихвостни обязательно ответят и за это тоже, и не по закону, не по понятиям ответят, перешли они все законы и понятия, и потому сами из-под защиты этих законов и понятий вышли.
– Принять – и что? – всхлипнула Кавинцолева. – Жить дальше, зная, что в любой момент надо быть готовому к тому, что либо ты, либо тебя?
– Э, не. – слегка улыбнувшись, покачал головой Саша. – Это ты так как тот заяц на охоте будешь. Я его просто подержать пофоткаться взял, так он сначала поверещал-поверещал, подёргался, а потом успокоился, прижух и вскоре сдох. Ворон сказал, мол, сердце перенапряглось, не выдержало.
– Живодёры. – с нервным тихим смешком резюмировала Каролина.
– Да ладно, охота же. Потом съели. – слегка намотал на палец длинную льняную прядь её волос Джокер. – Так я к чему... У тебя сейчас что-то типа вилки. – продублировал он это слово жестом. – Или ты зашкериваешься в дальний угол, взвинчиваешь себе нервы до предела и трясёшься в ожидании смерти, как тот заяц, или принимаешь реальность как она есть и начинаешь жить. Просто жить, и всё.
Стас, вспоминая годы службы в отряде специального назначения, часто называл такое мировосприятие «войной в стиле лакшери». И «лакшери» здесь – вовсе не про цыганское барокко везде, где только можно. И даже не про сверхсовременное новое и блестящее снаряжение условного бойца, засевшего в условном окопе. Со слов Шуманского, «лакшери» – это про не быть на войне убогим. Это – про способность на время выпасть из войны, спокойно вытянуть в условном окопе ноги, заварить себе крепкого чаю с парой кусочков сахара, развернуть плитку шоколада и под такое сопровождение полюбоваться небом. И при этом думать, мол, а нефигово ты устроился: в окопе – воды по щиколотку, на термометре – около нуля и какая-то каша с неба сыплется, зато чай – с сахаром, да ещё и шоколадка есть. И вокруг – не полный пипец, а просто жизнь такая. И ею вполне можно жить.
– Короче, чем быстрее прекратишь чувствовать себя жертвой обстоятельств, тем больше шансов выжить. Если не адаптируешься – реальность тебе снесёт крышу, а после раздавит и не заметит. – подвёл итог Джокер. – А что до нашей ситуации, так я б это вообще в самооборону определил или хотя бы в «по неосторожности». Но это потому, что я знаю, как всё произошло.
– Саш, а как... – замялась девушка. – А как это у тебя было?
Александр слегка нервно повел плечами и выдохнул – окунаться в воспоминания давно минувших дней не очень хотелось, но теперь, по видимому, придётся.
– Я защищал своих людей. Первый раз не получилось. – почему-то захотелось посмотреть на потолок и незаметно вытереть нос. – Прямо в моменте страшно не было, я просто брал и делал. Цель была. А вот потом, – он печально усмехулся, – «Отходняк» был недели три, ходил, как пыльным мешком из-за угла шарахнутый. Не помню. Мелкий был. Помню, Ворон постоянно был рядом, а остальное...
Зато вот второй раз он запомнил в мельчайших деталях. И холодный сарай запомнил, в котором связаный просидел два дня, и «быков» которые его эти два дня периодически лупцевали. Запомнил, как в сарай ворвались люди Ворона, и как следом зашёл сам отчим – как всегда величественный и непоколебимый. Страшный. Мощный. Уважаемый. Запомнил, как некий Сеня-Лось ползал перед Вороном на коленях и молил о пощаде. Запомнил поблёскивающую красным сталь пистолета, приятно тяготящую руку. Запомнил оглушительно тогда прозвучавший щелчок взводимого курка, запомнил отдачу от выстрела, запомнил, как исказилось лицо врага, запомнил звон упавшей на пол отстреляной и потому ещё чуть дымящейся гильзы. Запомнил брызги крови на стене сарая. Запомнил свежий и промозглый ветер реки-Охты, запомнил, как, вместо того, чтобы поехать домой, попросился со старшими бойцами в лес, как избавлялся от первого, нет, второго повешеного на себя трупа и как кругами вившийся рядом Виталя, которого Ворон изначально приставил к нему в качестве няньки, пытаясь хоть как-то поддержать, первый раз в шутку назвал его Джокером. Тело Сени-Лося сгорело дотла, а вот погоняло прилипло навечно.
– Я ни о чём не жалею, я сделал всё правильно. – в который уже раз сам для себя повторил Саша. – Считаю, ты тоже.
Говорят, жизнь – это как чистый лист бумаги, и ручкой можно написать или нарисовать на нём всё, что захочет, только вот мало кто после этого уточняет, что чернила, вообще-то, несмываемые, нестираемые и с огромным трудом замазываемые. Ещё меньшее количество людей об этом помнит. И ещё реже это правило даёт осечку. Но, всё же, даёт – как в его случае. В первый раз «ручка», которой пришлось подписывать контракт с криминальной жизнью, писать отказалась – и тут надо было обрадоваться, сделать нужные выводы и решить вообще в конце концов выучиться на следака, даром что – это даже ДОРОГОЙ Ворон отмечал – способности есть. Решить бежать от всех этих разборок «стенка на стенку», от стрелок, от постоянного ощущения слежки, от необходимости иногда вскакивать посреди ночи и ехать неизвестно куда, не зная, повезёт ли на этот раз вернуться. А он взял – и выучился стрелять. И через три года, снова став перед выбором, уже вполне сознательно поставил в графе «убийца» свою подпись, прекрасно понимая, что обратного пути уже не будет.
У Кавинцолевой «ручка» сработала с первого раза. Правильно ли?...
– Надо полицию вызывать. – отвела голову от его плеча Каролина и вытерла красное от слёз лицо. – Ты же будешь свидетелем? – это ведь наверняка пришли по его душу. Это ведь он полез оттаскивать того бандита от двери. Это ведь его она спасала, это ведь ради него она убила!... – Будешь ведь? Будешь?...
– На Охте сложно найти более хренового свидетеля. – уставился в стену Александр. – И... ты ведь его не один раз ударила. У тебя была возможность убежать, пока он мной занят был. А после того, что ты в кабинете Завьялова про меня наговорила, – до этой стенограммы он дорвался на перерыве, когда закончил очередной рейс, – И после того, как я тут всё выдраил, к этому делу будет особое внимание. Да даже повезёт с адвокатом, даже если это и квалифицируют как «сто девятую», полностью отмазать тебя будет на грани фантастики, дадут условку, потеряешь работу. Возможности тюремного заключения это не отменяет. Я не хочу тебе такого будущего.
– Что ты сделал? – отстранилась от него девушка и, слезши с кровати, выглянула в коридор, где увидела лишь старый паркет на месте линолеума.
– Я подарил тебе свободу.
