Hübscher

      Повышение Ягера тяготило. Он не знал человека (кроме, может быть, Гримма), который чувствовал бы себя в лагере, как в своей тарелке. Тилике вообще то бледнел, то зеленел, и всё прикладывал к носу чистый платок, пока не пообвык. Гримм же всё не оставлял надежды подружиться с нелюдимым штандартенфюрером, а потому настойчиво приглашал к себе на ужин, и вскоре у Ягера окончательно закончились отговорки. — Ты не мог бы ворваться с каким-нибудь срочным донесением посреди ужина? — спросил Ягер по дороге в поместье у Тилике, который сидел за рулём. — Вы же знаете, Гримм это без внимания не оставит. Справится ещё потом о таком срочном деле… — понимающе вздохнул Тилике, который знал, насколько начальник не любил подобные приёмы, где каждый пытался завести выгодную дружбу. — Ладно уж, потерплю, — Ягер откинулся на спинку сиденья. Въехали во двор поместья. Здесь повсюду сновали узники, которых Гримм держал за личных рабов. При виде начальства, они суетливо разбегались в стороны, как муравьи от колеса машины. Ягер поморщился, когда в нос ему ударил очередной неприятный запах. — Раз уж он держит их у себя под носом, мог бы хоть для приличия отмыть, — поделился Ягер с Тилике. Где-то недалеко грянул оркестр, видимо, тоже лагерный, и они пошли на звук. Гримм встретил их у крыльца с распростёртыми объятиями и повёл к столу, рассудив, что после еды и выпивки дело с Ягером пойдёт на лад. За столом также присутствовало несколько высоких чинов, супруга Гримма и совсем молодой ефрейтор, взглянув на которого, Ягер позабыл об остальных присутствующих… По военной осанке, золоту волос и прямому бесстрашному взгляду синих глаз в нём можно было опознать настоящего арийца. И Ягер, не сумев себя сдержать, первый протянул ему руку, стянув прежде неизменную перчатку — он редко оголял кисти рук даже ради рукопожатий. — Позвольте представиться, штандартенфюрер Ягер. Для вас — Клаус. Помедлив, молодой мужчина протянул руку в ответ. Ягер почувствовал ладонью твёрдость многочисленных мозолей, и ещё больше проникся к юноше симпатией — тот много и тяжело трудился, это было очевидно. Красавец-ефрейтор упрямо молчал, почему-то глядя настороженно, почти зверем, и спустя несколько секунд разъединил их руки. Ягер приподнял бровь в недоумении, но Гримм поспешил объяснить: — Его зовут Петер. Тяжёлая контузия, поэтому не ждите от него речей. Ягера удивило, что в таком случае парень сидел сейчас здесь вместо того, чтобы отлёживаться в лазарете, но каждый был сам хозяином своей судьбы, и если Петер нашёл в себе силы выйти в свет после контузии, не Ягеру было об этом судить. Он хорошо понимал желание выбраться из медицинской палаты, ведь сам не раз оказывался на больничной койке. Поэтому Ягер просто улыбнулся Петеру и сел напротив, решив понаблюдать за интересным юношей. При взгляде на него захватывало дух — так он был красив (иными словами, настолько во вкусе Ягера), и Ягер надеялся продолжить столь приятное знакомство, когда Петер оправится полностью. Получив улыбку, адресованную ему, Петер почему-то тихо вздохнул и, опустив голову, принялся аккуратно, но быстро есть, не обращая внимание на происходящее вокруг. Ягер заметил, что его соседи по столу сторонились его, будто прокажённого, и это вызывало у него прилив злости. Как смеют они относиться с таким пренебрежением к раненому герою? Пытаясь компенсировать их несправедливое обращение, Ягер решил поухаживать за Петером, и весь вечер заботливо подкладывал ему снедь то с одного, то из другого блюда. Гримм радостно потирал руки и вообще выглядел чем-то очень довольным, а зная Гримма, Ягер мог точно сказать, что это было не к добру. И точно: едва обед закончился и все встали со своих мест, как Гримм, лениво достав нагайку, наотмашь ударил ей ефрейтора. Тот рухнул на пол, но быстро вскочил вновь, зло утирая кровь и сверкая потемневшими глазами. Тилике даже приоткрыл рот от такого поворота событий, а Ягер мгновенно ощетинился. — Вы в своём уме? Вы что творите?! — А ловко я вас провёл, Клаус, — довольно сказал тот, указывая на ефрейтора нагайкой, — приглядитесь — это же русский унтерменш, только отмытый и облагороженный прекрасной формой вермахта… Ни за что бы не подумали, да? Ягер посмотрел на «Петера», и всё встало на свои места: и общая худоба, и «контузия», и привыкшие к тяжёлому труду ладони… Но всё же красивый, какой же он был красивый… Ему шёл этот костюм свободного человека. — Что вы теперь собираетесь с ним делать? — спросил он Гримма, не сводя глаз с настороженно замершего русского. — Пристрелю, или сперва прикажу этим животным натешиться им… — пожал плечами Гримм, — он непокорный, много проблем приносит… — Но он, кажется, хорошо исполнил свою роль в вашем спектакле, отчего же непокорный? — возразил Ягер. — А я обещал, что пристрелю его дружков, всех до единого, если он хотя бы рыпнется. Он исполнил свое предназначение, думаю, можно и… — Нет, подождите, — вдруг прервал его Ягер, — подождите. Он подошёл к «ефрейтору» и заглянул ему в глаза. В них бушевала ледяная буря, и вдруг узник улыбнулся ему, но далеко не ласковой была эта улыбка… Наоборот, в ней читалось «я убью тебя и всю твою семью, когда ты уснешь, а после сбегу». И всё же Ягеру понравилась эта улыбка… — Оставьте пока ему жизнь, а, Вальтер, — попросил Ягер, — такие экземпляры я ещё не ломал. — Не знал, что вы тоже ценитель… — Гримм мельком взглянул на его адъютанта, и Тилике закивал головой, до конца не понимая, что придумал его начальник. — Я люблю работать с особыми случаями. Как вот этот… — Ягер легонько пригладил лацкан мундира на груди русского, едва касаясь, и тот с удивлением проследил за движением его руки, забыв даже ощериться. Умилившись, Ягер подтолкнул его за плечо к выходу, — шагай давай. Благодарю, Вальтер. Сочтёмся… Русского он запихнул к себе на заднее сиденье, устроившись рядом, и Тилике выехал со двора. Русский бросал на них задумчивые взгляды, будто прикидывал, сможет ли удушить обоих и сбежать, и Ягер решил отвлечь его от греха подальше. Убивать такую, хм, красоту не хотелось, и даже Гримму он этого сделать не позволил. — Ты говоришь по-немецки? Как тебя зовут? — отчётливо спросил Ягер. Русский бросил на него заинтересованный взгляд. — Немного. Иван. А вы оба Фрицы, так что ли? — глаза сверкали злобно, и Ягер вздохнул, поняв, что с ним будет и правда сложно. — Мы нет. А ты и правда Иван? — спросил Ягер внимательно, и взгляд русского немного смягчился. — Коля, — буркнул он, помолчав, — Николай. — Клаус, — представился Ягер, улыбнувшись, и Коля фыркнул, принявшись расстегивать гимнастерку, чуть не выдирая пуговицы, чтобы брезгливо сбросить её куда-то себе под ноги. — Не нравится форма? — спросил Ягер, наблюдая за ним. — Эта — нет, — буркнул тот и замолчал намертво. Ягер задержал взгляд на его волосах — неужели Гримм ради этого спектакля велел не брить ему голову? Жалко конечно будет теперь его обрить, его волосам позавидовал бы любой чистокровный немец. Но в лагере есть устав. И он должен соблюдаться. Рубашка, оказавшаяся под мундиром, липла к худощавому телу, явно недоедавшему последние годы. Под кромкой закатанного рукава на руке виднелся выбитый намертво личный номер Николая. Ягер заставил себя его запомнить, проговорив несколько раз про себя. Коля перехватил взгляд, направленный на его татуировку, и усмехнулся недобро. — Нравится? Ягер дёрнул плечом. — Некрасиво. Но так надо. — А, — протянул Коля с таким видом, будто Ягер открыл ему тайну мироздания. Прозвучало издевательски, и Ягер задумался о том, стоит ли наказать зарвавшегося пса. Однако не хотелось бы, чтобы он боялся Ягера и скалился всякий раз при встрече — а в том, что они ещё не раз встретятся, Ягер не сомневался. Наконец машина проехала сквозь ворота лагеря. И Ягеру стало не по себе, когда он уловил угасание последней надежды во взгляде Николая. — Было весело, — сказал Николай, вылезая из машины и потягиваясь, как ленивый кот. Его тело гибко изогнулось, рубашка приподнялась, обнажая золотистую дорожку волос на животе, и Ягер не сразу смог отвести взгляд. Николай мог бы потягиваться столь сладко в постели после бурной ночи с любовником, но посреди загаженного двора лагеря это смотрелось практически неуместно. — Хочешь быть капо? — предложил внезапно Ягер, желая приблизить его к себе. Лицо Николая красноречиво скривилось от отвращения, давая понять его отношение к этому. — Я лучше помру, как честный человек, — отрезал он, — верните мою робу немедленно. Ягер вздохнул и подозвал охрану взмахом руки. — Обрить его, переодеть и отвести в барак в соответствии с номером. Не бить… без крайней необходимости. Николай ушёл с охраной, а к Ягеру подошёл молчаливый доселе Тилике. — Он неплох для унтерменша, — Тилике уже научился замечать интерес своего начальника к чему или кому бы то ни было. — Скажешь тоже, он почти что греческий бог, — отмахнулся Ягер мечтательно. — Извините, герр Ягер, я не могу оценить мужскую красоту. Не говоря об унтерменшах, — пожал плечами Тилике. — Дело не в этом, просто есть, знаешь, негласная истина, — хмыкнул Ягер. Солнце светит, ветер дует, лед холодный, огонь горячий, а этот унтерменш красивый. Странно, что Тилике этого не понимал.

***

      Ивушкин вернулся в знакомый барак с извращённым чувством облегчения. Сбежать у него, конечно, не получилось бы, а спектакль, устроенный комендантом для его дружка, действовал удручающе. Фрицевская форма будто жгла сквозь рубаху, и Ивушкин ни за что не согласился бы на это, если бы Гримм лёгким движением руки не направил пистолет на Василёнка. Его компания, или, как он привык думать про них, экипаж, встретил его настороженно. — Ну что, Никола? — не выдержал Василёнок. — Что-что, одели меня, как циркового клоуна, — ворчливо отозвался Ивушкин, — Гримм потешился, потом вроде хотел меня кончать, но шрамолицый не позволил, отдай мне, говорит. — Зачем это? — подозрительно спросил Волчок. — Не понял я, — пожал плечами Ивушкин, — не бил и не ругался. Смотрел только странно. Сказал его Клаусом называть. — Капо набирает, поди, — предположил Василёнок. — Точно, он и предложил. Я отказался. — Молодец, командир, — поддержал Ионов. — Ну не знаю, своего среди капо иметь никогда не лишнее, — выдал Волчок. — Есть у меня там знакомство. Серый, в предыдущем лагере вместе куковали, — вспомнил Ивушкин, — и хватит. Сам я никогда в капо не пойду. — Правильно, это ж предательство по сути… Есть конечно те, кто к нам ближе, ну а кто-то бегает немецкой администрации ботинки лизать, — махнул рукой Василёнок. — Пущай бегают, а с меня хватит их внимания, — проворчал Ивушкин, скукожившись на плохо сколоченной койке. — Слишком заметный ты, Никола. Хоть волосы тебе обрили, но всё равно… — покачал головой Василёнок. — Знаю. Раньше девки за мной бегали, теперь фрицы, — зевнул Ивушкин и уже через мгновение спал.

***

      По номеру, выбитому на руке Николая, Ягер нашел его карточку. На ней ютилась фотография совершенно другого человека — хмурого, небритого, мужественного, с прямым и жёстким взглядом. И смутно знакомого. Да, Ягер Николая видел буквально только что, но откуда-то он знал его и таким — необузданным и грозным. Ягер задумчиво поскрёб щёку, изрезанную шрамами, её кольнула фантомная боль от ранения, и он вдруг вспомнил, где мог видеть это лицо. Карточка смялась в пальцах. Если это действительно тот самый танкист… Он нужен ему ещё больше, чем Клаус полагал. Не просто мужчина с красивым лицом — воин, повязанный с ним кровью.