Часть 2.
18 октября 2022 г., 11:16
Лишь одно сплошное размытое пятно из лиц, тел, белый шум из голосов, кричащих на перебой ваши имена и что-то крайне неразборчивое на чужом языке. Стоите впятером, в обнимку, как и всегда, освещаемые софитами и заканчивающими бить из пола брызгами искр. Задним фоном, конечно, незабвенные Queen со своим вечным «Show must go on». Последний концерт по UK. До конца первого, столь желанного европейского тура, ради которого я лбом прошибала все мыслимые и немыслимые преграды, будто облачившись в танковую броню, осталась всего пара стран. А потом назад, домой, в родную и крепко любимую загадочную Рашн, где у меня уже давно нет дома. Глаза слепо щурятся, привыкшие к двум часам беспрерывного света софитов, вспышек и бликов, не готовые к воцарившейся полутьме. Лишь бы на фотографиях не получится довольным до одури китайцем. Наконец-то расцепляете свои дружные объятия и, продолжая улыбаться, слать воздушные поцелуи и махать на прощанье руками, уходите за кулисы.
Ноги подкашиваются, как после хорошего секса. Мышцы в голенях ощутимо напряжены и тянут, говоря лишь о том, что они не откажутся от горячей ванны с морской солью и хвоей. Футболка под стилизованным в стимпанк пиджаком прилипла к спине, мокрая насквозь от пота, не спасал даже чистый и тонкий хлопок ткани. Где-то за спиной гулом стоят сотни голосов, требующих продолжение банкета. Но в этой стране, в отличие от родного края, строгие лимиты по таймингу. Никаких «We want more!», сказано конец в полночь, значит, в полночь.
Пройдя по длинному коридору мимо вереницы дверей гримерок, раздевалок, подсобных помещений и запасных выходов, я толкнула тяжёлую пластиковую дверь и бодро шагнула в тишину ночи. Лондон встретил разгоряченное тело холодным, порывистым и влажным ветром. Над асфальтом медленно плыл полупрозрачный туман, сквозь который местами блестели лужи, отражая пробивающуюся сквозь облака луну.
Закуриваю, прижимаясь к кирпичной стене клуба и чувствуя, как озноб пробежал вдоль позвоночника нервным холодком. Первая затяжка отдает лёгкой горечью во рту и благодарностью в лёгких. Город вокруг спит, лишь кое-где светятся одинокие окна.
Эйфория и нагло высосанная из публики энергетика начинают отпускать. С каждой затяжкой чувствую, как внутри вновь все покрывается льдом, а где-то из глубины тянет щупальцы пустота похуистичного «всё равно».
Очередная наркоманская доза музыканта растворилась в никуда, в попытке запустить остывшее сердце.
Время лечит. Калечит оно, калечит с каждым днем все сильнее, сколько бы люди не убеждали себя в обратном. Приходят спокойствие и безразличие, приходят и прочно занимают свои новые жилплощади. Там, где когда-то расцветали сады, распускались огромные фантастические цветы, где порхали бабочки, царили тепло, уют, надёжность, стабильность — теперь лишь пыль и пепел. Но память не отпускает, не отпускает никогда. Куда бы ты не сбежал от прошлого, ты все равно будешь тянуть этот груз из трупов-воспоминаний за собой. Знаете, ведь есть вещи, способные сломать человека, вытащить наружу всё, безжалостно растоптав и выкинув, как бесполезный мусор. И во что ты превратишься, собрав себя снова из осколков? Даже Боги не ведают. Останется ли в этом новом кадавре хоть что-то о старого тебя? Или ты просто станешь монстром, отбросив все, что причиняет боль? Спокойный и холодный, как Северный Ледовитый океан.
«Развод». Шесть безразличных к человеческим чувствам букв алфавита контрольным выстрелом разрывающие сердце в клочья. Наверное, в последний раз. Наверное, навсегда. Из десятков алых лоскутов не сошьешь что-то новое и прекрасное, лишь лоскутное уродливое одеяло из опыта, обид, разочарований и предательства.
— И долго ещё ты собираешься взглядом сверлить несчастный небосвод? — Барабанщик вырывает из тоскливых мыслей, прикуривая, подпирает стену рядом, — Или ждёшь, что внезапно разрозятся гром и молния, и тебе оттуда вышлют справочник с ответами на все интересующие вопросы?
— Господи, Йонас, какая ты зараза, а… — Устало вздыхаю и, присев на корточки, тушу окурок о влажный асфальт.
— Кто бы жаловался… От тебя у людей язвы в желудке открываются, — высокий татуированный комок мускулов с ярко-рыжей бородой, которую уже тронула редкая седина, по-доброму смеется, выпуская в воздух облачко дыма, — Удачно, да? Сможем завтра по городу погулять. Хоть иногда Фортуна поворачивается к нам лицом.
Слова скандинава вызывают непонимание, на секунду заставив забыть о поднесенном к сигарете огонек зажигалки, который за такую наглость обжигает пальцы.
— Бл… — Подушечки пальцев неприятно горят и начинают ныть, соприкоснувшись с накалившейся тонкой металлической пластинкой, — Полёты так и не разрешили? Небо Лондона не горит желанием поправить своё настроение?
— Твои надежды не сбылись, дорогая. Но, ты можешь провести весь день в гостинице, как обычно прикинувшись ветошью. Мы всем будем говорить, что ты пала героем первого европейского тура.
— А потом организаторы и менеджер вручат мне наградную медаль в виде пиздюлей по самое не хочу. Ты подожди, сейчас наши творческие и креативные вспомнят, что можно же ещё денег срубить, в экстренном порядке фан-встречу организовать, чтобы их трудовые кобылки просто так в стойле не застаивались.
-А ты пессимист, дорогая, — Йонас передернул плечами от очередного порыва ветра, — Пошли, в отличие от нас, тебе надо здоровье и связки беречь. Боюсь, что второго Линдеманна мир не вынесет.
Криво ухмыляюсь, щелчком пальцев сбивая горящий пепел и отправляя труп никотиновой зависимости в урну.
***
Черный транзит с затемненными окнами мягко остановился перед стоп-сигналом светофора. Мелькающие за окном улицы Лондона имели лёгкий привкус меланхолии и ностальгии, приглашая пройтись по аллеям собственной памяти. Этакий английский Санкт-Петербург на минималках. Не хватало лишь «Сплин’а» в наушниках с их «И лампа не горит, и врут календари» для полного самоубийственного настроения. Ребята в теплом салон, затягивающим вкупе с лёгким сладковатым ароматизатором в полудрему, о чем-то весело переговаривались, периодически посмеиваясь и делясь пережитыми эмоциями. Города, вокзалы, концерты. Сколько их было, этих ночей без сна, забытых приёмов пищи, отелей и гостиниц, но каждый раз был как первый. Только не больно. Лишь Алекс, их гитарист, не отрываясь что-то печатает в смартфоне, хмурит брови, видимо, получив ответ, и вновь набирает текст. Снова укол совести. Выдернула мужика в этот гребаный тур, приносящий сюрпризы на каждом шагу, что уже хочется послать все к чертям и уехать домой, но продолжаете стойко держаться. Когда они улетели месяц назад, жена Саши была на 7 месяце. И каждый день я видела, как парню не терпится сорваться домой и быть вместе со своей любимой в ожидании первенца. Может меня и обошло стороной такое счастье, но могла понять, что его присутствие здесь и сейчас — что-то неправильное. А ведь я предлагала Алексу остаться в России, взять на замену сессионного гитариста, на что почти двухметровый дядя философски заметил, что: «Это работа, моя работа. И я, и она это понимаем. Благодаря ей мы смогли подготовиться к родам и первым месяцам малышки. Кроватка, коляска, пеленальник, все бесконечные мелочи — не из воздуха взялись. Не лишай меня этого». Я чувствую, как поток собственного сознания уносит меня вдаль, в очередной раз выворачивая наружу последние 7 лет жизни, от которых до сих пор упорно бегу. Отвлекает от очередного падения в никуда голос водителя с южным акцентом: — Ребят, вот этот паб неплох, среди фанатов рока очень ценится. А ещё там бесподобные ребрышки, вишневый эль и фиш-энд-чипс. Советую.***
Ирландский паб, рекомендованный организатором лондонской части тура, встретил нас лёгким гулом голосов, теплом и тусклым, мягким светом потолочных и настенных ламп, выполненных под канделябры древних английских замков. Цепи от освещения тянулись к потолку, где ровными рядами пересекались деревянные балки. Со стен из красного кирпича с проглядывающим сквозь швы цементом с улыбками или корча гримасы смотрели множественные черно-белые фото мастодонтов классики рок-н-ролл’а. По центру одной из стен, между двух решетчатых и мутных окон, висели скрещенные, словно алебарды, электрогитары, с потускневшими от времени автографами. В самом углу лестница, уходившая на второй этаж, буквально три-четыре столика с потертыми кожаными креслами-стульями, и длинная дубовая стойка с резными украшениями у противоположной окнам стены, за которой от пола до потолка ровными рядами тянулись цветастые бутылки, бочки с кранами и сияющие в цвете ламп кружки, стаканы и прочая барменская приблуда. — Добрый вечер, господа, леди! — Похожий на медведя бородатый дядька за стойкой, в смотревшемся на нем нелепо фартуке в красно-белую сеточку, лучезарно улыбнулся, — Присаживайтесь, чувствуйте себя, как дома. Чего желаете? — Свободный столик, пожалуйста, — Йонас пожал протянутую ему крепкую руку, — И всем по ершу. Делаете такое? — Не сильно уважаем, но сделаем. Вон тот столик в углу не занят, располагайтесь, скоро будет. Спустя полчаса вся наша банда уже была порядком навеселе, вспоминая истории из своей жизни, в том числе и гастрольной, смеясь и подкалывая друг друга. Окружающие люди тоже не сильно менялись, видимо, являясь завсегдатаями заведения. Постепенно мне надоедает слушать трёп парней, слившийся на типичные мужицкие темы, и я перемещаю свою тушку в сторону барной стойки, где в гордом одиночестве ютится всего пара человек. Бармен, натирая стопку тут же оказывается передо мной: — Вам повторить? — Ирландец лет под пятьдесят добродушно улыбается сквозь объёмный волосяной покров. — Нет, спасибо, иначе меня отсюда унесут, может даже, вперёд ногами. Не представляю, как немцы литрами это в себя заливают, — ухмыляюсь в ответ, — Может, вишневый эль?.. — Задумчиво постукиваю ногтями по деревянной начищенной поверхности. — Можно и эль… Это гребаное yesterday. Пьянство в одиночестве постепенно склоняет к философским рассуждениям, ностальгии, и я зависаю во времени и пространстве, проваливаясь в собственный густой и черный, как деготь, омут памяти. Хоть стреляйся иди, а то от моего кислого лица скоро вся группа покроется плесенью. — Товарищ главный инквизитор, а ты знала, что эль сам себя не выпьет? — Рядом из ниоткуда материализуется барабанщик, укоризненным взглядом оценивая мой полный бокал со стекающими по стенкам капельками влаги. На самом деле, до смешного странно, как в русской металл-индастриал группе затесался некто Йонас, русский норвежец… Или норвежский русский? С какой стороны не глянь, но вся наша банда была ходячим контрастом и недоразумением. — Да-да, — тяжело вздыхаю и залпом осушаю весь стакан, под удивленно-одобрительные взгляды бармена, сидящего рядом англичанина и смех драммера. — Наша девочка! — Он удовлетворённо хлопает меня ладонью по плечу, отчего воздух стремительно покидает лёгкие, и уходит обратно к столику, прихватив заказ на себя и парней. В итоге, как ответочка за подвиги, и без того затуманенная алкогольными парами голова начинает тяжелеть и плыть окончательно, все эмоции и мысли замолкают, впуская сквозь барабанные перепонки окружающий шум. Для полной картины мирного бытия и любви к человечеству мне не хватает лишь радуги и пьяного лепрекона с горшочком золота на её конце. В этом ретро-пабе будто совершенно забываешь о мелком моросящем дожде и нависающем свинцом небе. Негромкая музыка, скромное освещение, покрытый древесиной пол, поскрипывающий под тяжестью стульев и обувью людей. Пару минут назад за широкой и массивной деревянной стойкой, громко смеясь и шутя, за что тут же получила выговор от правящего тут ирландца, устроилась компания молодых ребят, видимо, студентов по одну сторону, по другую двое мужчин что-то тихо обсуждали на английском с непонятным, может даже шотландцким, акцентом. Бармен и официант неустанно выполняли заказы, уплывавшие в крохотный зал. Продолжая от скуки разглядывать посетителей, натыкаюсь на невероятного цвета дождливого лондонского неба глаза. Взгляд устремлен куда-то вдаль и будто замер, завис в одной точке. Признаю, я не любитель голубых или серых глаз, но, больше, чем сам цвет, меня цепляет их выражение. Будто владелец смотрит вглубь Вселенной, куда-то в другое пространство и время, что отражалось звездами от бликов настенных ламп на радужке. Мужчина приложил палец к тонким губам, подперев остальными, длинными и изящными, словно руки пианиста или хирурга, чётко-высеченную скулу. Пальцы второй руки медленно обводили ободок стакана, где янтарем блестело что-то явно покрепче эля. Вьющиеся, влажные от дождя светлые волосы небрежно торчали во все стороны. Он появился так тихо и внезапно, что я даже не заметила, но, судя по всему, сидел в полутемном углу на краю стойки уже давно. Глубокий V-образный ворот светлой футболки небрежно сместился в сторону, обнажив край ключицы. Да и в целом он выглядел так, будто оторвался от нашего бытия и уплыл в неведомые дали своего сознания. Мужчина умудрился максимально не вписываться и при этом быть крайне «своим» доя подобного места. Я вспомнила, что иногда замечала подобное выражение лица у самой себя, когда пыталась в очередной раз ухватить неверную музу за хвост. Многие говорят, и они по-своему правы, что профессиональный музыкант, как и любой профессионал, — не творческий порыв, не кризис, не эмоция. А стабильная машина, способная выдавать качественные вещи не под настроение, а на постоянной основе. Хоть на кресте распните, но я была с ними глубоко не согласна. Пыталась, честно пыталась, работать по такой схеме. В итоге, выходила попса, поверхностная, заезженная десятки тысяч раз по кругу, без смысла, без сложности, без того крючка, который мог зацепить за живое слушателя. Из моих мыслей меня вырвало пустое место. В прямом смысле. Мужчина, которого я так нагло исследовала под лупой, просто исчез, как и его кожаная куртка, висевшая на спинке барного стула, как и не тронутый бокал со стойки. На секунду накатила странная грусть, вызванная опечаленным внутренним эстетом, которому очень даже понравился этот незнакомец со странным и зачаровывающим своей неизвестностью взглядом. — Законно ли так долго, как это делали Вы, разглядывать человека и не познакомиться? — Мягкий баритон с насмешливым тоном прозвучал практически над ухом. Идеально поставленная английская речь. Выверенные сдержанные интонации. Я, успевшая расстроиться и заказать очередную порцию этаноловой вишни, поперхнулась элем от неожиданности и закашлялась, почувствовав, как бодрым стоп-сигналом зажглись щеки. Таинственные серо-голубые глаза с интересом наблюдали за моей реакцией прямо с соседнего барного стула. — Черт… — Хотелось со всей дури врезаться лбом в плотное дерево, чтобы не чувствовать себя пойманной на позорном вуайеристкой. — Простите? — Его брови удивлённо взлетели вверх, а тонкие губы замерли в непонимающей улыбке. В очередной раз лоб потребовал себе что-то деревянное или бетонное, понимая, что я выругалась на русском и вообще попала впросак в рамках всей ситуации. Опять скажут, что вот эти невоспитанные рашн… Ни манер, ни совести. Мой тщательно поддерживаемый стиль «на кривой козе не подъедешь», как и взгляд «не подходи — убьёт», мгновенно улетели в небытие. — Я говорю, простите невежу, не знала, что взгляд несёт в себе такой глубокий смысл, — защитная реакция, просто защитная реакция, сейчас он просто встанет и уйдёт, просто встанет и уйдёт. К моему удивлению, мужчина засмеялся, приятным звуком возбуждая барабанные перепонки музыканта. — О боже, какой акцент… Вот это мне повезло! Встретить острую на язык иностранку в такой кошмарный день! Моя Фортуна не знает об отдыхе, — он одним глотком осушил остатки в своём стакане, отчего острый кадык двинулся в такт глотку алкоголя, и знаком показал бармену повторить нам обоим, а затем всем корпусом повернулся в мою сторону. В теперь уже ясно-голубых глазах, рассматривавших мое лицо с искренним любопытством, заплясали самбу чертики, а тонкие губы растянулись в хитрой улыбке, — Что ж, дорогая леди, как насчёт небольшого дружеского соревнования в сарказме? Во мне мгновенно проснулся спортивный интерес юного ученого-исследователя, обнаружившего интересный экземпляр в пределах своей Вселенной. -Тогда, мистер, готовьтесь к жёсткой борьбе. Потому что я не использую сарказм в речи, я на нем разговариваю.
