Антон, поцелуй меня

Краски мира смешиваются в противное пятно, в месиво тёмно-бордового цвета, словно ребристым молоточком отъебашили выплюнутые в приступе тревожного кашля внутренности. Словно этот самый мир, маленькую Антонову жизнь, его душу и сердце — словно поместили их в кабинку самого лютого аттракциона и установили хард-режим. Словно ничего уже не будет как прежде. А было ли когда-то? В ушах звенит, а в лёгких воздуха не осталось совсем — он не закончился, его просто выбили, а Арсений продолжает выжидающе на него смотреть. Отчаянно. С надеждой. — Антон, поцелуй меня. И ведь даже не Шаст. Словно поцелуя он ждёт именно от Антона — от того человека, с которым он, взволнованно поджимая под себя ноги и теребя краешек пледа, в далёком 2016 смотрел первый выпуск «Импровизации». С которым делил одну постель в очередном отеле. Которому таскал в ночи полисорб, когда от похмелья хотелось лезть на стены. И жарил картошку, чтобы голодом себя не морил. С человеком чувственным и чувствующим, открытым в своих эмоциях и расслабленным, не думающем о том, чем им обоим обернётся слово, касание или взгляд. С Шастом он не может целоваться — с Шастом он выступает на сцене, ездит с концертами по городам и снимается в шоу. С Антоном же… Арсений ждёт. А Антон? Его тошнит. Шаста тошнит. — Арс, я… Они никогда об этом не говорили. Они в целом мало говорят — скорее болтают: обсуждают кино и музыку, импровизацию, профессиональные проебы собственные и коллег, планы и мечты… Держат друг друга за предплечья и запястья, гладят, прижимаются лбом к плечу в смехе и с лиц стирают след от шоколада, слюнявя палец. Но не говорят. В моменте не замечают, а осознание ложится на плечи тяжёлым стыдом и непониманием, как двигаться дальше и что, нахуй, со всем этим делать. И нужно ли. — Арс, — выдыхает. И коротким «пойдём» уводит его от лишних глаз и ушей — на улицу, через чёрный ход, где практически нет людей и только припаркованная машина Матвиенко поблёскивает в ночи — в свете фонаря, луны и звёзд. В ней, на задних сидениях, Арсений как-то спал у Антона на плече, и об этом они тоже никогда не говорили. — Поделишься? — Арсений кивает на машинально высунутую из кармана пачку сигарет, и покурить — не первоцель, и Антон, на самом деле, вовсе не собирался, но всё же обоим это, оказывается, нужно. — Угу. Антон протягивает раскрытую пачку — Арс достаёт две и одну сразу тянет к губам, а вторую — просто держит, ожидая, пока пачка упадёт обратно в карман. Горечь на языке — приятная. — Чего ты боишься? — Арсений смотрит перед собой. — Так говоришь, будто нечего, — Шаст хмыкает. И обнимает себя рукой. — Это глобально, — качает головой. — Я тоже боюсь, что нас попрут с телека и общество будет воспринимать не как артистов, а как пидорасов, но до этого ещё дожить нужно, понимаешь? — он поворачивает голову, всматриваясь в Шастово лицо. — А здесь и сейчас? Если брать конкретную минуту. Чего ты боишься? — Что не смогу остановиться? — Антон смотрит тоже. Арс прикусывает язык — хочет ответить, но молчит, давая возможность развить мысль. — Один раз ничего глобально не изменит, если не светиться, это да, но если правда не смогу вовремя тормознуть? И всё порушится. Всё, над чем мы так долго потели — и не только мы с тобой, но и пацаны тоже. Тебя это не пугает? — Ты снова заглядываешь сильно вперёд. — Да потому что я, блять, не могу… — и Арс его останавливает, резко обхватывая плечи и становясь напротив. Ближе, чем дозволено. — Посмотри на меня, — его голос спокоен и тих, в нём тоски едва не больше, чем нежности, но Антон до нежности голоден — и только за неё он хватается. — Почувствуй — я тебя трогаю сейчас — сконцентрируйся на моих руках; мы одни, никто нас не видит и не слышит, мы одни в целом мире — существуют только мои руки и твои руки — ты можешь потрогать меня, если хочешь, и почувствовать, как испаряется важность тех вещей, которые тебя волнуют, и остаёмся только мы. Я у тебя остаюсь. И меня не нужно бояться. — Я не боюсь тебя. — Тогда почему ты меня не трогаешь? — Я себя боюсь, Арс, — жмурится, плотно смыкая веки. — Я обязан себя контролировать, но когда ты рядом, это пиздец сложно. Арсений открывает было рот, но поджимает губы — Антон уводит взгляд и тянется назад, к стене здания, чтобы найти опору — прижимается лопатками и затылком, волоча за собой и Арсения, по-прежнему крепко держащего его плечи. И неуверенно кладёт пальцы ему на талию. Осень. Ветер холодный, противный. Антон — в худи, Арс — в футболке, и если спросить у него, замёрз ли, он наверняка пойдёт в отрицание, но по коже у того бегут мурашки и встают дыбом волоски на руках, а если потрогать нос — наверняка тот окажется ледянющим. Антон не проверяет. — Ты же сам мне говорил, — голос звучит всё неувереннее; заебанно, — от вечного самоконтроля можно поехать крышей, а жизнь — та, какой ты хочешь её видеть, но боишься — проходит мимо. Говорил. Но кто вообще следует своим же советам? — Пойдём в тепло. Антон не спрашивает — идёт сразу, холодной рукой беря Арсения за холодное запястье, и приземляется на выложенную плиткой ступеньку, потому что стоять, во-первых, пиздец сложно, а во-вторых, так больше возможностей стереть все существующие пока границы. — Ты же тоже хочешь, Тох. Арсений становится напротив, и теперь на него приходится смотреть снизу вверх, чтобы не переходить за рамки приличия и не пялиться ниже пояса. Получается только устало вздохнуть. Он протягивает руки и цепляет Арса за внутренние стороны колен, пододвигая ближе к себе, и по напрягшимся мышцам понятно — тот волнуется, но и Антон не то чтобы спокоен — в этом они похожи. Почти квиты. Как и во многом другом. Руки движутся сами, пальцы — гладят голую кожу квадратных колен, из-под дырок на джинсах торчащих. Манят. И Антон долго держался и играл в безразличие, но сейчас — больше не видит смысла. Когда почти все карты раскрыты. Или, как минимум, известен козырь. — Ну Шаст… В немногословии Антон с ним релейтится максимально. Арсений дёргается, когда пальцы на одну фалангу скользят под непрочную джинсу, лёгким холодом обдавая нагретую тканью кожу, и у Антона дёргается что-то внутри — он и так знал, каким трепетным бывает Арсений и как ярко реагирует на обыкновенный телесный — тесный — контакт, но сейчас нарисованная карандашом граница стирается полностью — остаётся только едва заметная полосочка, благодаря — из-за? — которой они ещё не сосутся где-то в неосвещённом углу, стояками упираясь друг другу куда придётся. Всё-таки из-за. Но даже так — пиздец. Дёргается, но не отходит и никак не препятствует — не выставляет руки, ничего не говорит — только дышит чуть тяжелее обычного и напряжёнными пальцами корябает собственные бёдра, очевидно не зная, куда себя деть и что, блять, делать. Антон тоже не знает, что делать, поэтому делает то, что не нашло себе места в сознательном и поселилось в бессознательном — в районе сердца. То, что бы он никогда себе не разрешил, если бы позволил мозгу обработать желание и проанализировать. То, что он хочет, но не считает допустимым ввиду обстоятельств и их положения в обществе. То, что хочет Арсений. Он утыкается лицом в чужое бедро и слепо трётся носом, дышит, чувствует, как внутри всё обмирает, бьётся о рёберную клетку осознание, что это — реальность: Антон действительно прижимается щекой к ляжке Арсения, продолжает гладить колено одной ладонью, второй — слабо сжимает бедро чуть ниже ягодицы, фиксируя, словно Арсений может предпринять попытку бега. Хотя — ну куда он убежит? Только если вместе. А Антон пока никуда не собирается. Это пиздец. В короткую чёлку робко, но требовательно и в некоторой степени отчаянно зарываются пальцы, и Антон думает, что отпустить кудри стоит лишь того ради, чтобы Арсений мог нормально за волосы хвататься. То, что в теоретическом будущем у Антона присутствует Арсений в — очевидно — роли любовника, его совершенно не волнует. Он давно в Антоновой жизни обосновался — и в прошлой, и в настоящей, и в будущей, и думать о нём — не то что привычка, а практически желание. Мечта. — Ша-аст, — Арс покачивается, ищет точку опоры — стенку, чтобы облокотиться, потому что ноги его не держат, и Антон его в этом понимает — его тоже изнутри потряхивает, горят лицо и глаза, от эмоций увлажнившиеся настолько, что может показаться, будто он плачет — или не показаться. Не то чтобы он так сильно этого момента ждал, грезил ночами и не спал, а если и спал, то тревожно, во сне видя, как носом он трётся об Арсово бедро. Антон в целом мало думал об Арсении в таком ключе, если честно. Стыдно? Наверняка. Коллега же. Друг. Мужчина. Спьяну мог пофантазировать — только тогда себя отпускал и давал волю фантазии, чрезмерно у него богатой, и мирно общающегося с другими людьми коллегу мысленно раскладывал на столе, сидя в своём углу с полупустым бокалом пива. Коллегу. Сколько же лжи в этом слове. Оно — их проклятье. Почти клеймо. Думал-то он и вправду мало, редко, но метко — пиздец. Сейчас у Антона чешется под рёбрами и поджимаются на ногах пальцы, и он даже больше ничего и не делает — продолжает нелепо вжиматься в плотную ляжку и сжимать пальцами заднюю часть — прямо под ягодицей, но этого оказывается вполне достаточно, чтобы расплыться ебучим маслом на сковородке. — Я эти твои колготки… — и не придумывая продолжения, прикусывает, вместе с Арсением дёргаясь. — Поцелуй меня, Антон. Антон резко подрывается и хватает Арса за плечи — в глазах темнеет и кружится голова, поэтому жест этот отнюдь не романтичный. И дальше — тоже. Потому что с приступом головокружения его накрывает приступом отчаянного раздражения. — Хули ж ты заладил, — он сжимает плечи сильнее и смотрит в синие глаза — в них нет ни страха, ни былой печали — одна игривость вперемешку с вожделением. — Поцелуй, поцелуй… Че ты, из жабы в принца превратишься? Да ты уже принц, блять, и нихуя никогда жабой не был, даже с бодуна и с уродской причёской. У тебя вообще никогда уродских причёсок не было. А с бодуна ты вообще… блять, милый, нахуй. Опухший пиздец, вонючий, на башке хуй знает че, а для меня всё равно красивый… Контролирует ли Антон свою речь? Нисколько. Он впервые благодарен своему затуманенному алкоголем рассудку, потому что на трезвую голову он бы никогда не решился ни в чём признаться, а держать в себе — сложнее с каждым днём, проведенным с Арсением рядом, и так, определённо, будет лучше, даже если с утра он будет о сказанном жалеть. В глазах напротив — удивление и иррациональные смешинки, и Антон нихуя уже не понимает, но ломается на улыбку тоже. — Хули лыбишься? Арс качает головой. — Поцелуй меня, — и улыбается ещё шире. — Издеваешься? — Антон смотрит на сухие губы, облизывает свои. Получается машинально. — Вовсе нет, — произносит так легко, непринуждённо, что Антон ему почти верит. — Просто хочу поцеловаться с тобой. — Издеваешься. Ладони накрывают чужие щёки, Шастун ощущает под пальцами жёсткую щетину, и — окей — он не ожидал, что ёбнет его настолько сильно. В животе скручивается тугой узел. — Давай. — Козёл ты… козёл. Щетина, губы, горящие глаза — синие, влажные, почти демонические… Арсений завлекает, гипнотизирует. Подчиняет себе. Привязывает — да так, что не вырвешься, пока не сделаешь то, что хочет он. Что хотят оба. Потому что несмотря на свои чары Арсений никогда не будет ни к чему склонять и принуждать, если не увидит взаимного влечения. Когда Арсений робко цепляет бока, прикасаясь пальцами, Антон перестаёт чувствовать себя — он целует. И падает в момент с головой. В Арсения. В его горячий язык, податливо раскрытый рот и привкус алкоголя в нём. В его руки, щёки, звуки. В бёдра, что несдержанно прижимаются к нему, и Антон, блять, ощущает, как Арсов стояк упирается ему в ногу. Сука. Они пьяные и возбуждённые, горящие, как ебучие школьники, познавшие прелести полового влечения, и такие же неловкие, осторожные, пугливые. Только строят из себя ловеласов с жезлами в штанах, уверенных, местами грубоватых, а на деле — внутри у Антона всё дрожит не то от волнения, не то от желания, не то от всего и сразу, и Арсений дрожит в его руках тоже. Задыхается, тихо хнычет, поскуливает, но не отстраняется ни на секунду — вылизывает языком Антонов рот и покусывает его губы, вероятно боясь спугнуть момент, когда согласны и хотят оба. Хочется назвать глупым и успокоить, сказав, что теперь бегать бессмысленно — и Антоновы губы в его распоряжении примерно всегда, но целоваться хочется сильнее, чем говорить, и Антон толкает Арсения к холодной бетонной стене, ставит одну из его ног на ступеньку и сминает ляжку. Членом Антон упирается Арсению в живот. Тот — корябает ногтями загривок и буквально вжимает Шастово лицо в своё. — Тьфу! Антон охуевше оборачивается на звук, но от Арсения не отходит — закрывает его корпусом, надавливает ему на затылок, прижимая к своему противоположному от двери плечу, фокусирует расплывшийся в ноль взгляд и, кажется, не дышит. — Вы… что тут делаете? — брякает Шаст, осматривая бомжеватого на вид мужчину в оранжевой форме, с самодельным веником в руке и с мусорным пакетом — в другой. — Молодёжь-то пошла какая, — он «плюётся» снова, осуждающе покачивая головой, и с каждым его движением у Антона сильнее заводится сердце. Арсений не дышит тоже — только крепче сжимает талию; закусывает ткань худи. — Куда ни глянь, везде одни извращуги! В моё время за дамами месяцами ухаживали, как собачонки бегали за ними с цветами, на последние гроши покупали эскимо, а сейчас — чёрт-те что! Уже до дома дотерпеть не могут — в подъезде сношаются, тьфу! Дверь, скрипя, закрывается. — Что это, нахуй, было? — спрашивает Антон севшим голосом. — Он подумал, что я — девушка. Чужие эмоции Антон не понимает — Арс звучит обиженно, но в секунду прыскает и смеётся, прикладываясь затылком к холодному бетону за собственной спиной. У Антона же тремором сковывает всё тело, к горлу подкатывает ком и трясутся даже губы — он только криво улыбается и выдыхает, выставляя обе руки по бокам от Арсовой головы и в несчастной стенке находя точку опоры. Губы дрожат и покалывают от поцелуев. — Пиздец, — резюмирует Антон. — Пиздец, Арс! А если бы это был… — Антон, — он, перебивая, хватает его за щёки и заставляет посмотреть себе в глаза. — Побудь со мной — здесь, сейчас, в этом зассанном коридорчике — не оборачивайся назад и не смотри вперёд. Это лишнее всё, ненужное. Мы подумаем об этом потом, а сейчас… — Поцеловать тебя? Арсений так и замирает, оставляя приоткрытым рот, и ровно через пять секунд — Шаст считал — мягко улыбается и привстаёт на носочки, тёплыми губами прижимаясь к губам Антоновым. — Что мы творим? — Антон спрашивает скорее у себя, чем у Арсения, и совершенно не ждёт какой-либо реакции, но тому есть, что сказать: — То, что давно хотели. По факту. Антон, кажется, в первый же день их с Арсением знакомства обнаружил в себе тогда ещё крошечное, глупое желание его потрогать — потрогать волосы, щетинистые щёки, шею, нетипично хрупкие, узкие плечи, но вместе с тем широкую спину, выступающие лопатки, ямочки на пояснице, мягкий живот, рёбра… Бёдра, задницу, в конце концов, тонкие щиколотки — потрогать хотелось всё и желательно сразу, погладить, ущипнуть и сжать. Тогда он думал более поверхностно, чёткую форму мысли обрели спустя время, но от факта, что он думал, уже не отречься. Антон и не пытается. Он Арсения желал, кажется, всегда. Хотел видеть его рядом — слышать, чувствовать, следить, как кот за лазерной указкой — ловить каждое движение его рук, слово, улыбку и взмах ресниц. А они у него красивые, длинные и густые. Сбоку — особенно. Словно маленькие крылышки. Хотел разговаривать с ним и смотреть кино, шутить и смеяться, импровизировать. Даже с Димой не получалось добиться того волшебства, что будто само собой возникало, когда в партнёрах оказывался Арсений. С ним проще, несмотря на совершенно иной склад ума и характер, с ним легче, чем с кем-либо другим, с ним история строится сама — и Антон даже не напрягается, не переживает, потому что знает, что вместе они вылезут из любой ямы. Он в Арсении уверен, а Арсений — уверен в нём. И это касается не только импровизации. Сначала Антон оправдывал свою к Арсению симпатию и особенное отношение невинным желанием подружиться, но с течением времени понял, что дружить он с ним не хотел никогда. Ни минуты. Ни секунды. С самого начала будто бы было понятно, что в сторону дружбы не стоит даже коситься — там не выйдет точно, и уж если не получится построить отношения романтические, то и в дружбе, и в деловых ловить будет нечего. Они словно были рождены для того, чтобы быть вместе. Либо не быть никак. Но и никак — тоже не про них. Сейчас, целуя Арсеньевы припухшие губы и поглаживая его за ушами, Антон не верит, что судьбой им мог быть уготован сценарий, в котором они не вместе. В котором он не может Арсения целовать. Не хочет. Бред же. Сказка. Выдумка. И Арсений — Шаст уверен — того же мнения. — Сегодня ты ночуешь у меня, — говорит Антон, когда с поцелуями Арсений переходит на скулу, — а завтра попросим Оксану или кого-то из девочек забрать твои вещи из отеля и отправить курьером на мой адрес. — Слушаюсь и повинуюсь, Антон Андреич, — Арс хихикает, отрывается и смотрит в лицо. — Нас ждёт серьёзный разговор? — И без разговоров всё понятно уже. У Арсения чёлка спадает на лоб — и Антон её зачёсывает, открывая неглубокие морщины и разглаживая их пальцем. — Или ты хочешь? — Антон вопросительно вскидывает бровь. — Я хочу целоваться, — отвечает вполне ожидаемо, и Антону хочется фыркнуть и назвать его дураком. Антон фыркает и называет его дураком. — И секса, — тише — на ухо. — Ар-рс. Арсений смеётся, а Антон прижимает его, тёплого и податливого, к себе, и думает, что здесь, сейчас, в этом зассанном коридорчике — с Арсением — он счастлив.