Пятьдесят оттенков Хидана

Он не помнит, как оказался здесь. И было ли у него что-то, кроме этой поляны и этого костра. Кроме треска, жара и дыма, дыма, всегда идущего строго вверх. Если не подкидывать веток, костёр не прогорит, такова природа этого странного пламени, но Какузу подкидывает — благо, хворост вокруг не переводится. Он не знает, зачем подкидывает. Не задаётся вопросом. Всё равно здесь больше нечего делать, а сидеть на бревне бесконечно — спина затекает. Иногда, ведомый смутным зовом, он идёт в лес — на юг или на север, на запад или восток, прямо, не сворачивая, но, в каком бы направлении ни шёл, поплутав в непроглядной мгле, Какузу всегда выходит обратно к костру. Вздохнув, подбрасывает сухолома в огонь и смотрит. Смотрит… Он что-то забыл, но что? Иногда он думает, что пора бы поспать, но сон нейдёт. И есть ему не хочется с тех пор, как оказался на этой поляне. Наверное, оно и к лучшему? Всё равно поблизости никакой живности за всё время. Сколько он уже тут? То ли долго, то ли совсем нет. Какузу морщит лоб, стараясь вспомнить. Морщит — и расслабляет, не вспомнив. Думать утомительно. Ему незачем думать. Он должен просто сидеть тут и смотреть в огонь. Просто сидеть. Неужели ничего больше? Какузу слышит отголоски былых желаний, но о чём они, ему никак не ухватить. Раз были желания, был и он? Был он до этой поляны? Был ли кто-то ещё, кроме него? Откуда, куда и зачем? Он помнит ярко-красные облака, но где он их видел? Что они обозначали, почему важны… Здесь нет облаков; запрокидывая голову, Какузу встречает только чёрное небо без звёзд и струйку дыма, уходящую в никуда. Его не удивляет это место, оно простое и правильное, и в нём нет никаких скрытых опасностей, которых Какузу привык ждать всю жизнь. Жизнь? Что за жизнь? Почему он подумал об опасностях и о том, что привык их ждать? Разве он знал что-то ещё, помимо того, что есть сейчас? Какую-то… жизнь? Бывает, что с новой охапки сушняка пламя взвивается до небес, и тогда Какузу чудится в ревущем огне смех. Заливистый, бесноватый хохот, от которого ему самому на миг становится весело и тепло. Или тепло становится от жаркого огня… И смеха там, конечно же, нет. Он есть где-то в голове у Какузу, где-то ближе к затылку, глубоко, что не достать. Что это за смех? Откуда ему знаком? Он бы сказал, что пробыл тут бесконечно долго, но в этом месте ночь не сменяется днём, а лето — зимой, и потому всё выглядит как один затянувшийся момент. Какузу даже не знает, какой сейчас сезон. Лес пахнет лесом — терпко, свежо, сладковато. Дым пахнет дымом — резко и горько. Когда Какузу опускается на мшистую землю, он чувствует запах травы и трухлявого бревна, на котором привык сидеть. Он ложится на спину и смотрит в небо. Почему-то раньше он не мог лежать на спине — кажется, ему что-то мешало, но у него не получается припомнить что. А это, выходит, удобно — лежать на спине. Смотреть. Слушать. Ни печалей, ни тревог. Он чувствует, что раньше было не так. Что раньше его распирало от злости, и задач, и потребностей, и мыслей. Что ему всё время что-то было нужно — куда-то идти, кому-то отвечать. Внутри него было много гнева, он клубился, рос, вырывался наружу. Куда он делся, этот гнев? Что изменилось? Какузу стал… другим? Впервые ему приходит в голову осмотреть себя, и он вытягивает руки. Руки как руки. Не то чтобы он узнал их, но… Других здесь нет, а значит, эти смуглые руки со шрамами и чёрными рисунками колец действительно принадлежат ему. Какузу не помнит, откуда эти татуировки и эти шрамы, не помнит, что они значат, но принимает как должное. Как всё в этом месте — потому что оно просто есть. Позже Какузу обнаруживает, что одет в тёмные — удобные — брюки, обут в стоптанные — неудобные — сандалии. Что торс его прикрыт странным одеянием, не затрагивающим плечи и спину; что на голове — капюшон, а на лице — маска. Он не удивлён, но мимолётно заинтересован: что за причина заставила его одеться так, а не иначе? Ведь тут, на этой поляне, маски ни к чему. И в голой спине нет нужды. Любопытство вспыхивает крохотной искрой — и сразу гаснет. Он всё равно не вспомнит, он уже проходил это. Он снова отправляется в лес и снова выходит к костру. Как будто каждый раз подспудно ожидая увидеть кого-то сидящим на бревне — кого-то, кто пришёл, пока Какузу отсутствовал. Ни образа, ни лица он не может изъять из недр своего воображения. Только смутное чувство — кто-то. Но потом пропадает и оно, и Какузу вновь сидит на трухлявом бревне, глядя в огонь. Спокойный и не жаждущий никаких ответов. Треск костра не надоедает. Вид пламени — эфемерного, призрачного — не надоедает, но Какузу отчего-то понимает, что здесь он не навсегда. Это место — лишь перевалочный пункт между концом одной и началом другой дороги… и ни первой, ни второй Какузу не знает. Разве он куда-то шёл? Разве он ещё куда-то пойдёт? Идти ему привычно… Он опускает взгляд вниз, на свои стопы в сандалиях, и, будто наяву, видит, как шагают они по камням, по песку, по траве. По деревянным настилам и ступеням из сланца. Эти ноги много прошли когда-то, но что это было? Лишь фантазии? Какузу переводит мысленный взор правее и замечает ещё одну пару стоп — с такими же пыльными пальцами, в такой же истёртой обуви, как у него самого. Взгляд выше — и видение исчезает, явив Какузу его реальность — поляну и обступивший её чёрный лес. Какузу даже не уверен, что это место — не иллюзорно. Что уж говорить о том, что мерещится ему в полумраке собственного сознания. Ещё одна пара ног… Она кому-то принадлежала, или он выдумал? Какузу не помнит, чтобы ранее встречал хоть одну живую душу. Он может только догадываться — раз существует он, значит, существует и кто-то ещё. Или это очередной самообман? Сколько бы времени ни прошло, оно не движется. Здесь нечему меняться, а значит, отсутствует и время, и Какузу знает, что он может сделать что угодно, но, моргнув, обнаружит себя, поляну и костёр в прежнем состоянии. У него нет потребности ничего менять. Он здесь не за этим. Он здесь ждёт, но это место не для ожидания, это место — и есть ожидание как таковое. Как пустынная, потерянная во времени станция, единственное предназначение которой — быть перепутьем. Быть между. Между чем-то, что Какузу забыл, и чем-то, чего он ещё не знал. «Ка-акузу», — тянет еле слышный голос. Возмущается: «Какузу!». «Какузу!» — отчаянно зовёт. Имя. Он помнит его только благодаря этому голосу, что произносил его когда-то на все лады. Но теперь голос выветривается и ускользает, не даёт зацепиться за интонации, уходит и растворяется, как дым в ночном небе. Голос не бывает бесплотным, знает Какузу. Голос всегда связан с его обладателем. Но… не в этот раз. Ум успокаивается под треск костра и шелест листвы. В лесу ломается и падает отжившая ветка. Какузу встаёт, чтобы размять уставшие колени. Или это только кажется, что они устали? Машинальным движением снимает капюшон и маску, распускает волосы. Он не замечал своих длинных волос раньше, но знает, что они были частью того, что он звал собой. Прежде. Это тело, его навыки, одежда, цели, помыслы… Они не важны здесь и не будут важны после. Всё это — лишь условия и атрибуты игры, в которую он играл когда-то, хоть Какузу и не помнит, в чём состоял её смысл и какова была его роль. Помнит только, что был кто-то. Большой и буйный объём чакры, который определённо не являлся его собственным. Чакра — какое странное слово… Что оно означает? Ожидание Какузу не тяготит. Возможно, оно будет длиться вечность, но это ничего, ведь между вечностью и моментом нет никакой разницы; ни то, ни другое не имеет ни начала, ни конца — здесь, на поляне, Какузу ощущает это как основу всех основ. Удивительно, что там, где-то, когда-то он этого не понимал. Может, у него просто были другие заботы… Он делает круг по непроглядно-чёрному лесу и возвращается к огню, чтобы сесть и согреться — больше по привычке, чем по нужде. Кто-то любил греться. В памяти мелькает — и пропадает — образ обнажённого торса и плеч. По ночам оно нуждалось в тепле, это открытое тело, поэтому Какузу добросовестно поддерживает огонь даже теперь, следуя въевшейся в его душу рутине. Что это были за плечи? Почему они в крови? Кажется, и одна рука была отдельно, но Какузу не уверен, что может полагаться на свои зыбкие грёзы. Это видение бередит в нём неопределённое желание соединить разрозненное, словно его задача — брать части и скреплять воедино. Какузу это умеет, он обладает нужной силой. Хотя есть и другое подозрение — умеет он не только это… Да, несомненно, он много разрушал. Уничтожал то, что было создано не им, но сейчас Какузу никак не может восстановить в памяти, почему он этого хотел. Искать, находить, разрушать и чинить. Присваивать. Всё спуталось и утонуло в темноте, и Какузу знает, что раньше, в тех обстоятельствах, его поступки имели окрас, что те, другие, давали им оценку, но как оно делается и зачем — теперь Какузу не понимает. Что это вообще такое — оценка? Тоже часть игры? Он закрывает глаза, и всё равно перед ним — костёр и поляна. Это место словно соткано из всех костров и полян, что Какузу довелось повидать, и оттого оно кажется таким знакомым, таким правильным. Опустив взгляд, Какузу видит собственное колено и чью-то руку на нём. Рука опять в крови, но даже впотьмах ясно, что кожа светлая. Какузу уже знает, что, если повернётся посмотреть на её обладателя, фантазия непременно рассеется, так что он продолжает изучать руку. Молодая, сильная и крепкая, тёмные ногти, сбитые костяшки. У Какузу ведь тоже? Забавно. Рука сжимает его колено, порывисто и нервно, и пропадает в тот момент, когда Какузу пытается прикоснуться к ней. Он открывает глаза. Чувствует не тоску, но неизъяснимую нехватку. Теперь он отчётливо её ощущает — она часть этого места. Часть ожидания. Он не может отправиться дальше без. Кого? Этой силы, имени которой он не помнит. У которой были грязные ноги, голый торс и окровавленные руки. Она обладала голосом. Эта сила смеялась. Почему-то всё это было дорого ему, но почему… И в каком значении «дорого»? Мысли шелестят, шелестят, как листья, и не дают ответов. Какузу ответов и не ждёт. Они сами придут, когда будут готовы прийти, и он не торопит время. Время стоит на месте, до последней капли в его распоряжении. Какузу никогда прежде не был так близок к чему-то истинному. Как актёр театра, сбросивший маски после спектакля, сбросивший даже маску актёра, даже маску человека. Он самодостаточен и спокоен, и всё же, всё же… Ждёт своего спутника, с которым — он не может выразить это словами, но знает — ему предстоит пройти ещё много дорог. Какузу почти собрал его воедино в том пространстве, которое привык звать своим сознанием. Может, там нет ничего от реальности, может, всё это — лишь игра света в осколках зеркала, но Какузу отчётливо видит: стопы, колени, бёдра. Рваный плащ, такой же чёрный, как небо над поляной, и алые облака. Вот откуда они, хоть Какузу и не уверен, что не придумал. Где разница между «видеть» и «придумать», если оно ощущается одинаково настоящим? Если и грудь, и мускулистые плечи, и шея с непонятной повязкой — всё кажется почти осязаемым? И кровь, запах которой Какузу чувствует в носу и на языке. И возбуждённые яростные крики, пересыпанные смехом, и бранью, и его именем… Но ему никак не увидеть лица. Может, когда-нибудь? Он подкидывает веток в костёр. Он бродит по тёмному лесу. Он сидит на бревне, никуда не спеша, готовый ждать столько, сколько потребуется. Ещё ни разу Какузу не поднимал взгляд выше той шеи. Там пустота, знает он. Шея в крови, целое разделено на части… «Что это значит?» — пытается вспомнить Какузу. Что это значило там, в том мире? Тело… бесполезно без головы? Голова важна? Важно лицо? Какузу ощупывает собственное лицо и ничего не понимает. Какой он? Какой тот, кого он никак не может вспомнить? Они похожи? Различаются? Где-то все эти знания есть… Только усилиями их не добыть. Нужно усилие без усилия, лишь так можно войти в безвратные врата. И Какузу просто смотрит в костёр, обращаясь моментом, этим местом, дымом и огнём, источником вопросов, и ответов, и незыблемого знания. Ему некуда спешить, он двинется дальше в единственно возможный срок. Вечность просто есть. Она не линия, она — пространство, и Какузу заполняет всё пространство собой: каждую ветку в бесконечном лесу и всё, что простирается за ним, каждый вздох пламени в костре. Он вдруг понимает: не он попал в это место. Это место — и есть он. То, каким он к себе привык в тот, последний раз, когда были красные облака. Забавно. И Какузу усмехается, почувствовав необъяснимую нежность. Он идёт среди деревьев, не прилагая никаких усилий, чтобы огибать их в темноте, потому что нет здесь ничего, что могло бы стать ему препятствием, как не может им стать собственная рука. Он идёт бесконечно долго и не идёт ни секунды, зная, чем закончится любой его путь. Поляной. Уже издалека он видит у огня человека, сидящего на бревне. Те самые плечи, та самая спина, обрывки красно-чёрного плаща. Голова однозначно на месте, и Какузу ощущает непривычное. Волнение? Каково это — волноваться? Вот так? Не быть в равновесии? Он смотрит в затылок гостя. Короткие волосы, цвет которых впотьмах не разобрать, но он знает эти волосы и их цвет, знает затылок. Он знает и лицо, просто никак не может вспомнить. Под ногой у Какузу ломается ветка, и пришедший, вздрогнув, оборачивается. Он молчит, распахнув глаза, подняв подвижные брови, открыв рот — ровно такой, каким Какузу его помнит. Даже странно, что забыл, ведь это лицо он знает лучше, чем своё. Вот она, эта сила, упакованная в человеческое тело, идеально ей соответствующее. Та сила, что шагала рядом с ним. — Ты? — выдыхает гость, поднявшись с бревна. Какузу кивает. Конечно, он, кому же ещё тут быть? Какузу смотрит во все глаза и не может насмотреться. Парень молодой, как вспышка, и вечный, как вселенная. Не уловить. Не запечатлеть. Это ощущение непостижимости Какузу знакомо — он испытывал его там, раньше, находясь бок о бок с ним, делая вместе то, что когда-то они считали важным. Какузу подходит ближе. — Так долго ждал, когда ты оттуда выйдешь, — парень хмурит брови, словно пытаясь поймать за хвост какую-то мысль. — А вроде и не долго. Вроде совсем ничего… — Ты ждал? — переспрашивает Какузу. — Ну да. Вот тут. Видишь бревно? Всю жопу отсидел. Какузу видит и знает это бревно до последнего волокна, торчащего из растрёпанного бока. Это его бревно, родное, трухлявое, на котором он провёл столько времени, вглядываясь в огонь. — Так и не поймёшь, сколько просидел, — продолжает парень, — знал только, что отлучаться нельзя, а то ведь разминуться могли… Он задумывается, потом усмехается сам себе и качает головой: — Как ты меня нашёл? — Я не искал, — отзывается Какузу. — Я ждал. Это ты меня нашёл. — Я-то? — парень недоверчиво оглядывается. — Так ведь я не ходил никуда, с самого начала тут. Никак не мог вспомнить твоё лицо, а теперь вот вспомнил… Он тянет руку, и Какузу чувствует, как касается его щеки чужая ладонь. Чувствует пальцы, скользящие по бровям, носу, губам. Так знакомо. — Я тоже, — говорит Какузу, не переставая удивляться звуку собственного голоса. — Не мог. А теперь вспомнил. Собеседник улыбается — именно так, как Какузу ожидает, широко и простодушно — а потом снова растерянно блуждает глазами, следуя за какой-то мыслью. — Только это совсем уже не важно, да? — наконец произносит он. — Это… костюм, и дальше его с собой не взять. Парень разводит руки в стороны, как будто только сейчас осознал, что это тело — плод его воображения; Какузу кивает. За время своего пребывания на поляне он пришёл к такому же выводу — дальше его с собой не взять. Какузу не противится этой мысли. Всё так, как и должно быть, всё правильно, и иначе здесь не бывает. Но всё-таки он смотрит на своего спутника, нет, любуется им, покуда это возможно, и в сердце становится по-особенному тепло. Сердце… Тоже что-то ценное? — Пойдём? — он кивает в сторону леса, и парень с сожалением бросает взгляд на костёр. — Надо идти, да. Выдохлось место. Вот сразу как ты вышел, так и выдохлось, я ещё тебя не увидел, а уже почувствовал. Какузу и сам чувствует неуловимую перемену — поляна стала чем-то другим. Он знает, что на этот раз лес не выведет его к костру; теперь путь лежит за пределы. — А всё-таки, знаешь, — делится спутник, идя рядом, — тут скука смертная. Не, по-своему хорошо, конечно, но, ты пойми, меня туда тянет. Там ведь можно так развернуться, всё это использовать! Он сжимает и разжимает пальцы, демонстрируя своё намерение использовать. — А ещё я вот чего думаю. Узнал бы меня в другом облике? Или вообще без него. Там ведь дальше что угодно может быть. — Вот и проверим, — усмехается Какузу. — Я бы тебя точно узнал, — они входят в лес. — Зуб даю. Как там это раньше называлось? По чарке? — Чакре. — Во-во. А вдруг её там не будет? — Будет что-то другое, — Какузу пожимает плечами. Свет костра теряется за деревьями, ещё мелькает, но слабеет и истончается. Какузу и его спутника поглощает мрак, растворяя их иллюзорные тела, смешивая с чернотой, объединяющей сущее. Голоса звучат всё глуше. — Ну, короче, я просто знаю. Не могу объяснить. Я всегда тебя по ней находил. — Всегда находил? — удивляется Какузу. — Всегда, — подтверждает парень. — Только, засада, имя никак не вспомнить — то, прошлое. Крутится на языке. Не подсказывай! — Не буду, — смеётся Какузу. — Как же там было… Что-то на «зу»… Лес скрадывает их беседу, и костра уже не видно позади.