Пятьдесят оттенков Хидана

Нет в словаре Какузу таких слов, которыми он мог бы выразить, нет того, что можно в уши лить и чем обмазывать душу, словно сиропом. Чем он может отплатить? Есть молчание, есть силы, и есть время — всё время, вся его жизнь наперёд, которую он отдал на растерзание этому недоразумению. Какузу — стена, Какузу — непромокаемый плащ, от него отскакивают и стекают все насмешки, что он слышал, все пересуды и недалёкие убеждения. Нашёл себе малолетку для ебли. Он знает правду: кто кого нашёл; да и не малолетка Хидан вовсе, чем дальше, тем сильнее. Но там, внутри, под плащом и за стеной, Какузу заранее обречён, он видит это в зеркале, видит, когда смотрит на свои руки — этим рукам больше, чем рукам Хидана. Он благодарен за каждый раз, когда они касались его. За каждый, точка. Сколько в запасе у них? Дней, месяцев, лет. Десять? Двадцать? Тридцать? Почему он хотел… навсегда? Кто посадил в его голову идею, будто что-то возможно навеки? Почему ничто — ничто — не лишает его слепой веры в то, что они бессмертны, сколько бы смерти ни было вокруг, сколько бы подтверждений человеческой хрупкости ни давала ему жизнь? Вот он спит, голый, обхватив подушку, и Какузу знает, что между живым Хиданом и мёртвым Хиданом грань настолько хрупкая, что не укладывается в голове. Люди мрут как мухи. Какузу сходит с ума от того, как пахнет его плечо. Как изгибается спина и как светятся тонкие волоски на ягодице, щедро политой солнцем из окна. Никогда Какузу не был таким слабым. Никогда не был таким сбитым с толку, что хуже — добровольно. И почему ради этого он душу готов заложить? Даже зная, что старость из них двоих настигнет его куда раньше, даже зная, что больно будет так, что лучше бы сдохнуть превентивно. Он ведь слишком взрослый для того, чтобы верить в «долго и счастливо», он всегда, с детства был готов к «хорошего понемногу». Хорошего понемногу. Хидана много. Хидана так много, что жизнь Какузу, как резиновая, растянулась до необъятных размеров. В ней теперь всё, чего он никогда не знал — и комфортное молчание, и страсть, и ноющее от сладости сердце, и чьё-то шмотьё, раскиданное по дому, кроме его собственного. В ней смех над тем, над чем он никогда не смеялся. В ней мысли о том, о чём он никогда не думал. Направления, в которых не ходил. Мощь в себе, которой не видел. Он не умещается в своей груди. Хочет разделить — и не может. Нет в его словаре таких слов. Вместе с ключом от квартиры отдал всего себя, всё, за что так цеплялся — независимость, независимость, независимость. Цельнометаллическое одиночество. То, что защищало его так хорошо — и не защитило от одной-единственной блядской улыбки. Сотни улыбок, тысяч улыбок Хидана — блядских, горьких, глупых, щедрых, торжествующих и сонных. Какузу никогда не знал, что может так любить. Тем более — не имея гарантий. «Дурак, — говорит Хидан, — ты от меня теперь никогда не избавишься». Разве не об этом втайне Какузу мечтал? Но боль внутри хмыкает: «Посмотришь». Посмотришь, как запоёт он через несколько лет, когда старая, как мир, природа вещей возьмёт своё. «Хидан не такой», — робко думает Какузу. И боль внутри хохочет — цинично и зло. Какузу себя сдерживать привык как никто другой. Настолько, что поверил, будто и сдерживать там нечего — если достаточно долго убеждать себя, что ничего не хочешь, это даёт плоды. Хидан эти плоды растоптал в кашу. Какузу хотел — он вдруг вспомнил об этом. Он хотел… «Хочу тебя», — шептал Хидан. «Хочешь меня?» — спрашивал Хидан. «Хочешь пива?». «Хочешь спать?» «Я хочу стейк, а ты?» Хочешь, сгоняем к морю, хочешь кино, хочешь, я приеду и отсосу тебе? Какузу не задумывался раньше, как и сколько может хотеть живой человек. Он и сейчас предпочитает не задумываться. Хидан лежит — голый, обхватив подушку, и Какузу просто хочет. Чтобы этот момент навсегда остался в памяти. Чтобы ни о чём не жалеть. Чтобы ничего не бояться. Не бежать от боли, не прятаться от сомнений, быть смелым. Смелым — не тогда, когда со всех сторон защитился от опасности. Смелым — когда идёшь вперёд, нараспашку, доверяясь, зная, что можешь столкнуться с чем угодно. Какузу хотел бы вобрать каждую секунду, но они просто текут через него, так же мерно, как дышит во сне Хидан. Его вопрос и ответ, его вознаграждение и наказание. Его личный рай и ад в одном флаконе.