Номера на шее

Эхо недружелюбно приветствует, раз за разом ударяясь о бетонные стены. Без окон и даже без милых растений по углам, это все было лишь бетонной клеткой с тяжелыми железными дверьми в стенах. Смертельной клеткой, собирающих отчаянье и боль «цифр». Не людей, лишь цифр, ведь только так оценивалась жизнь подопытных детей — в их порядковый номер, выжженный болезненным клеймом на шее с левой стороны. Меченные болью, они лишь игрушки, если вообще не мусор. — Тише… Я знаю, больно, — кажется, они уже и забыли, как это, разговаривать громко. Иногда, это был страх, конечно, но чаще сорванный от крика голос. Но даже так дети юные, слишком юные, не старше тринадцати лет, а кто и в года младше, жались друг к другу, пытаясь сохранить хоть капли утекающего тепла. — Ло, я не могу. Больно. Я умру, — надрывно шептал маленький брюнет, прижимаясь к единственному другу. Изнуряющая горячка сковала все тело. Тело билось в дрожи. Кровь будто кипела, вываривая всю жизнь изнутри, выжигая на костях уродливые следы. А все из-за какой-то вколотой инъекции прямо внутрь. — Ты еще меня переживешь, — а второй парнишка, лишь на пару лет старше от первого, сжимал брюнета в объятиях, пытаясь успокоить. Чувствовал, как температура чужого тела жжет, но все равно не отпускал. Пытался успокоить хоть как-то. В прочем, это уже было привычно. После «пыточной», как ту лабораторную комнату обозвали за глаза, никогда в хорошем самочувствии не выйдешь. Все уже привыкли. Выбора не было. Точнее был один. Прямо в конце коридора. Там сжигали мертвые тела. Единственных выход отсюда для «цифр». Можно заживо. Так, для показательности, чтобы остальные знали, куда им место. После этого людей «белых» людей, по цвету халатов прозванных, никто о свободе не упрашивал. Их мир закончился в их воспоминаниях. Жизнь несправедлива. Хотя об этом знали только те, кто был чуть старше и знали хоть что-то, кроме слов «мама» и того, как сдерживать слезы, те счастливчики, что еще помнили данное им с рождения имя. — Засыпай, я буду рядом, — пообещал шатен, аккуратно укладывая друга на кровать. Да и сам лег рядом, ни на шаг не уходя от страдающего мальчика. Тот лишь что-то пробурчал, закрывая глаза, давая сознанию утонуть в болезненной темноте. И от непробудного сна его держат, кажется, только чужие руки. И 992-й даже не заметил, как 993-ий ушел. Слишком глубоко окунулся в сон, чтобы понять, что руки прохладные руки пропали. Да и тело через несколько часов слишком расслабилось в спасительном отдыхе, чтобы что-то заметить. Но когда брюнет проснулся, вторая сторона кровати уже остыла. — А где Ло? — выдохнул брюнет, оглядываясь на остальных, еще оставшихся в этой комнате. — Забрали, — было ему ответом. — Пару часов как уже. И с этим ничего не сделаешь. Только ждать, вернется ли его друг, или отправиться в конец коридора. Ведь никогда не знаешь, в какой момент тело не выдержит еще один раз. А 993-ий ведь появлялся в «пыточной» чаще, чем тот, кто носил двойку последней цифрой в порядковом номере. В теле все так же чувствовалась тяжесть, хоть и не такая, как до этого. Как раз достаточно для того, чтобы вспомнить о том, что это никогда не измениться. И если что-то пойдет не так, он даже в последний раз не увидит лица единственного человека, который заставлял бороться с болью и верить, что есть хоть и мизерные, но шансы. Почти вырастил здесь, научив считать, как цифры, так и время, и кое-как писать, царапая слова на стенах. Рассказывал, что может быть не больно и то, что происходит здесь — плохо. И сказал, что просить защиты — это нормально. Время шло, но дверь так и не раскрылась. Ни через час, ни через два, ни через день. Только забрали следующую цифру. И все молчали. И больше ни-че-го. Только стены и тихий шепот других где-то сбоку. Даже сочувствия не было. Потому что это норма. Это обычно. Он действительно пережил своего друга.

***

Брюнет снова уходит. Под руку, которая не терпит неповиновения, сжимая до покрасневшей кожи. Это самое безобидное, что сегодня будет, он знал. Но ему уже нечего терять. Нет того, кто бы напомнил ему, что нужно не терять себя. Кто поймал бы, когда он в очередной раз терял опору. Кто помогал бы уснуть на твердом матрасе. — Пристегивай этого. И к заморозке готовь, — кинул кто-то из лаборантов, пока мальчик и не сопротивлялся. А остальным это было удобно. Железо холодило в кожу. Врезалось, оставляя красные следы, стоит лишь чуть двинуться. А люди ходят, говорят, что-то делают вокруг безвольной живой куклы. Рука болит от очередного укола. Под кожей жжет, заставляя морщится, сжимая руки в кулаки. И эту боль кровь разносит по телу. И 992-й просто смотрит на людей вокруг, которые нависают над ним, будто монстры. А в глазах все плывет. Неизвестность душит, ведь если он откроет глаза потом, ему будет плохо. А в глазах этих монстров ни капли эмоций. Они ведь такие же люди? Почему они даже не смотрят на них, что уж говорить о хоть каких-нибудь чувствах? Хотя ладно, это слова Ло, а не его. У него слов нет. Он не сохранил в памяти ни воспоминаний, ни даже собственного имени, чтобы что-то говорить. Брюнет не понял, когда в глазах встала темнота. Это произошло через минуту или через пару минут. Она закрыла глаза, оставив тело в хватке болезненной судороге, не дающей ничего, кроме напоминания о своем бессилии. А потом и тела не стало. Он все еще есть, но вдали от этого всего. Смерть ли это? Хотя, это и на сон похоже. Только длинный, такой приятный. Без сновидений, просто дающий отдохнуть. Тот сон, после которого чуть легче.

***

Легче не стало. Или ему не хватало сил открыть глаза, или вокруг была сущая темень. А еще не было воздуха. Он задыхался. Грудную клетку рвало, а воздуха не было. Легкие определенно раздувались и судорожно сжимались, но все было не то. И холодно. Слишком холодно. Тело забилось, об что-то ударяясь. И еще раз, с силой, от которой заныли кости. Но это все равно ничем не помогло. Жить, почему-то, очень захотелось. Он, кажется, был заперт со всех сторон. Куда бы не попытался двинуться, он раз за разом бился о, кажется, стены. Тяжелые, сдавливающие, даже не скрипящие от ударов. Щелчок. Брюнет смог встать. Оказывается, он лежал… Где-то. И верхняя стенка откинулась. Он, наконец, смог вдохнуть. Сначала хрипло, а после очень жадно, наконец добравшись до такого желаемого свежего воздуха. Или почти свежего. Пахло не очень, но он хотя бы дышал. Даже голова немного закружилась от такого. Да и глаза непривычно резало света ламп. Хотя, кажется, они не были такими тусклыми раньше. И где он? Это место незнакомо. И уж точно это была не комната отдыха с рядами кроватей у стен и заполненная детьми в одинаковых серых балахонах. Свет погас, заставив оцепенеть. И снова не видно ничего. Он заперт и воздуха нет. Он вот-вот задохнется. Последние секунды жизни на счету, прежде чем он упадет прямо в холодные объятия эфемерной смерти. Он… Лампы снова засветились. Это свет мигал. Светильники потрескивали и мерцали, издавая неприятный звук. А брюнет все еще сидит, уставившись на бетонную, потрескавшуюся стенку. Нужно успокоиться и встать. Тело не слушается. Руки слишком слабые, чтобы не бояться упасть, когда опираешься на них, но другого выхода не было. Ледяной пол обжег ноги. Нужно стоять. Покачиваясь, придерживаясь за этот «лежак» с замком, что закрывался так плотно, что еще бы чуть-чуть и он задохнулся бы тут. А он здесь не один. Пара неуверенных шагов. Он оказывается у точно такого же «спального места». Закрытого. Он сможет открыть этот? У него до сих пор болит левое плечо, значит где-то в той стороне должно быть… Пара ударов по одной из сторон и он слышит такой же щелчок. Крышка откидывается. — Первый? Эй, Первый! — он тут же бросается вперед, пытаясь разбудить 991-го. Трясет за плечи, хлопает по груди. Рыжий парень лежит, не открывая глаза. Он выглядит очень плохо. Сравнивая с брюнетом, тот буквально серый. Лежит неподвижно и, кажется, будто весь твердый. Проходит несколько секунд, прежде чем 992-й понимает. Нет дыхания. Дрожащие руки тянуться одна к шее, другая к груди. Он должен почувствовать сердце, правда ведь? У всех живых бьется сердце. Без исключения. Оно должно быть. Брюнет отстраняется, чувствуя, как собирается влага на глазах. Почти бегом тот подбегает к следующему спальнику. Уходит пара ударов, прежде чем снова найти нужное место. Теперь там девушка красивыми, желтыми волосами. Ло говорил, что она похожа на солнышко. Уже нет. Еще один. — Пятый! — от безвыходности кричит… Нет, не кричит, хрипит мальчик. Но самый старший из их комнаты, самый умный и уверенный тоже ему не отвечает. Последний спальник. Брюнет ни на что не надеяться. Он, кажется, уже знает, что там найдет. Может не кого, их в комнате было больше. Но что это точно. Но он все равно испуганно ахает. Дэн, Девятый, в крови. И у него даже открыты глаза. Смотрят на потолок, такие потухшие, серые. И на стенках вмятины и кровь. Тот тоже бился, как и он сам? Они могли бы сейчас быть вместе? Хотя бы вдвоем?.. Брюнет пытается сделать шаг назад и падает. Ноги не держат. А перед глазами все плывет от слез. Почему он? Почему здесь? Что вообще произошло? Снова чуть не упав, он с места рванул в открытую дверь. Просто чтобы быть подальше, просто чтобы не видеть, просто чтобы представить, что он может этого не знать. Коридор. Ровно четыре шага в ширину, как и раньше. Но с мигающими лампами, поросший какими-то лозами и окрашенный странными серыми пятнами по стенам. Брюнет не звал названия этой зелени. Он вообще не помнит, чтобы видел ее когда-нибудь. Руки дрожат, а мысли кружатся будто ураганом, оставляя только звон, пронизывающий до самых нервных клеток. Возможно, он даже не хотел смотреть туда, но взгляд сам зацепился за дверь в конце коридора. Искореженная, покосившаяся, на веки запертая тяжелая пластина чистого железа. Холод царапнул по позвоночнику, спускаясь от шеи вниз. Брюнет резко отвернулся, зажмурившись. Как его учили? Глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть. Успокоиться. Кажется, стало немного легче. Маленький мирок привычно давил со всех сторон. И сейчас он здесь один. Только его сердце с шумом отбивается от некрасивых стен. Но коридор вел и в другую сторону. В темнеющую под уж вовсе не работающими, где-то и разбитыми лампами. Там ходили «белые» люди, но никогда не пускали детей. Там хотя бы не будет напоминаний о стеклянных глазах мертвеца. Какие-то двери вокруг были так же открыты, чаще с погасшим светом, не давая рассмотреть внутренности, а некоторые с такими же перекошенными дверьми, которые вряд ли теперь хоть когда-нибудь откроются. А оставшиеся двери плотно закрыты. Брюнет даже узнал двери в комнату, в которой сам находился большую часть времени. Только к ней даже подходить не захотелось. Лишь задержался возле нее на пару секунд, прежде чем пойти дальше, все продолжая чувствовать напряжение во всем теле. Шаг, еще шаг, чувствуя под ногами трещину, о которую чуть не споткнулся, еще шаг. Метр за метром, он даже не понял, как оказался в самом конце, который заворачивал в сторону. А дальше лестница вверх. О ней тут никто и не знал и увидеть ее было удивительно. Никто о ней не знал, а уж тем более брюнет даже и догадываться не мог, куда она ведет. Но, помявшись с ноги на ногу, все же пошел. Другого пути тут просто не было. В лицо подул ветер, потрепав волосы. От неожиданности, брюнет остановился. Не то, чтобы ветер был в закрытых комнатах. И сейчас это казалось чем-то определенно странным. Но, кажется, не слишком страшным, так что еще шаг вверх. А дверь открыта. И за ней будто лампа светит, так светло. Только не такие, как остались тут, мигающие и тусклые, а яркие. Даже слишком. Но брюнет все равно вступил в этот свет, щурясь. И снова воздух двигается. И цвета. И еще какой-то шум, будто какой-то слишком невнятный шепот, но не похожий на человеческий. Парень застыл там на доброю минуту, прежде чем понять, что это не шепот, это деревья. Это листва. Ему же рассказывали, что их много, что листья шуршат, что это — мир. Мир, который он не помнит, но в котором должен был быть. С непривычки слишком яркий, слишком большой, слишком шумный, слишком… Просто слишком. Шагать вперед было страшно, но слишком, наверное, интересно. Или еще что, но шаг он все равно сделал.

***

Годы шли. И брюнет жил, единственный выживший из той подземной лаборатории. Теперь уже не 992-й, а Войд. И еще ни раз он приходил к месту своего, так сказать, детства, что ветшало все больше и больше. Он это место и не трогал, даже не заходил. Просто смотрел со стороны, тихо вздыхая. А после просто молча. Странно, но он до сих пор помнит каждого. Уже плохо, но все же. Быть честным, он вообще утратил возможность различать лица. Так же случилось и с тем, кого забывать так не хотелось, чтобы оставить хоть что-то. Кого хотелось задержать в памяти еще хотя бы на чуть-чуть. Но лицо Ло он забыл полностью. Лишь его хриплый, ненормально тихий, как понял уже позже брюнет, голос оставался на грани сознания, тихо шепча, что все будет лучше. Как годы, как уже десятилетия назад. Хотя, на самом деле, вряд ли Ло будет рад тому, кем тот вырос, будь бы тот рядом. Инспектор, будто сама неминуемая смерть в глазах других. Верхушка правовой власти, последний голос страны. Жестокий, беспринципный и, что даже не странно, одинокий. Вопрос, не стал ли он таким же, как те «белые» люди (как это название сейчас смешно для него это звучит, конечно, но тогда ни один из их отсеянной по возрасту группы не знал слова «ученые» или «лаборанты»), но в конечном итоге приходил к выводу, что нет или хотя бы не совсем. Тем более, его «ребенок» все еще жив и вполне хорошо воспитан. Он умен и умеет отбиваться, а это главное. Лифт тихо гудел, поднимая Инспектора к его кабинету. Ему уже был безразличен этот красивый вид Альт-Сити. В голове была только работа. На рабочей почте его ждали сотни писем.

***

Войд спешил. Действительно спешил. Вся полиция, наверное, боялась этих громогласных отзвуков, разбегаясь, только бы не попасться на глаза. И как же не повезло тому, кто попался в допросную. Как минимум, так думало большинство. А сам Инспектор чувствовал, как холодом царапает руки. Он все еще думает о той чертовой бумажке с досье. Обычное досье, конечно. Кроме человека на ней. И впервые, кажется, Войд даже не знает, что думать. Дверь тихо щелкает замком, открываясь и пропуская главу всея полиции. И сразу фиолетовые глаза встретились с темными напротив.Дейв. Комиссар, кощунственно прикованный к столу наручниками. Хотя попадая сюда, каждый обзаводиться таким украшением, да и, тем более, есть доказанные нарушения. Он помнит эти глаза. Это лицо уже почти не узнать, но глаза такие же. Только… Говорят глаза не то, не привычно — о напряжении, если не о страхе. Комната сковывает обоих, кажется, будто сдавливая грудную клетку. Войд сдавливает что-то внутри себя, после решительно подходя ближе, чем нужно было для разговора. Обходя стол, он нависает сверху. И буквально сдергивает бандану с шеи этого комиссар. Действительно клеймо. Неровными краями цифры «993» красуется на коже. Это действительно Ло. Тот Ло, с которым Войд вырос, который, как он думал десятки лет, умер еще там, в лаборатории, так и не увидев солнца во второй раз. И сидит сейчас перед ним. Живой, дышит, с бьющимся сердцем. — Ло? — всегда сдержанный Инспектор не смог сдержать себя в руках, выдыхая чужое имя. Но узнавания в чужих глазах так и не нашел. — Извините? — и голос тот. Привычно тихий, но без того болезненного хрипа. Но он его не помнит.