Добро пожаловать на кинопленку

Чимин знал, что это может случиться с каждым, но не с ним. Никак не с ним. Но результаты последнего теста показывают неутешительные сорок восемь целых и семь десятых процента при минимальной допустимой норме в шестьдесят. Это, верно, ошибка? Сбой программы? Чимин помнит, что чувствовал себя уставшим некоторое время, он был подавлен после выступления. Ему не дали главной роли, из-за чего он и свою исполнил не так чисто, как мог бы. Но это ведь не показатель. Это не могло привести к таким фатальным последствиям. Маленькая неприятность, которую он оставил позади. Но оставил ли? Цифры, светящиеся в уведомлении на умных часах, говорят об обратном. Чимин не верит им. Свайпает по маленькому экранчику. Бежит в комнату, чтобы найти свой телефон. Открывает почту и, неспособный стоять на ногах, опускается бессильно на кровать. Сегодня ведь хороший день. Морозный, но ясный. Солнечный. А еще у Чимина выходной, единственный на неделе. Без раннего подъема, без изнуряющей многочасовой тренировки. Без упорного труда и необходимости показывать и доказывать, насколько он хорош. Чимин и так занимается этим много лет, неужели он не справился? Не справился. Чимин понимает это, когда за ним приходят. Мужчины в спецодежде не выглядят приветливыми. У них не та работа, в которой нужно улыбаться и поддерживать. Они приходят исключительно с плохими новостями. Самыми ужасными, которые можно услышать только один раз в своей жизни. А дальше тишина. Холодная, мрачная, лютая. И Чимину от нее не скрыться, не убежать и не спрятаться. Не стоит даже пытаться, не стоит приносить еще больше неудобств. Он и так приносит их сейчас, одним своим существованием. В одночасье Чимин становится вредителем. Противным. Мерзким. Которого нужно вывести скорее, как едкое пятно с чистой одежды. Он помеха, даже больше — угроза. Чимин опасен. Опасен своим гнилым нутром. Заразен. Он может распространить хандру, утянуть других вслед за собой в пучину сомнений, страхов и недостатков. Его нужно изолировать. Увезти подальше от города, такого яркого, живого, радостного. Чимин больше не может быть его частью, он слишком депрессивен, чтобы остаться в нем. Он недостоин. Он лишний. Об этом говорят результаты теста. Они кричат, отливая красным. Сорок восемь и семь, даже не пятьдесят. Чимин опустился слишком низко, чтобы ему хотя бы дали возможность все исправить. Цифры говорят о том, что он неизлечим. Дефективен, сломан. И у него теперь одна дорога, одно пристанище, не сулящее ничего хорошего. Чимин не верит в это до последнего, до того самого момента, пока его не выталкивают из минивэна, как что-то ненужное. Оставляют совсем одного посреди незнакомой местности, будто он неугодный котенок, нагулянный породистой кошечкой от грязного уличного кота. О нем не хотят заботиться, от него желают поскорее избавиться, чтобы не пятнал собой идеальную родословную. Чимин спотыкается и почти падает из-за грубого толчка в спину. Но благодаря хорошей координации крутится на месте и разворачивается обратно к машине. Делает отчаянный шаг, чтобы вернуться в салон и спрятаться, даже ставит ногу на подножку, но его останавливают. Крепко хватают за плечо и снова отталкивают. — За тобой скоро придут, жди. Сдвижная дверь резко скользит в сторону и захлопывается с громким щелчком. Минивэн с визгом шин трогается, быстро набирает скорость и скрывается за поворотом. Чимин со страхом смотрит ему вслед, а потом так же пугливо оборачивается. Вокруг все серое. Здания, асфальт и люди. Они молчаливые, неулыбчивые, идут по вымощенным серым камнем бульварам, недовольно поджимая губы. Над их головами небо затянуто тучами и смогом. Чимину вдруг кажется, что он попал в другой мир, стал героем старого, черно-белого фильма. Он обнимает себя за плечи в попытке успокоиться и вспоминает заголовок из новостной ленты, он гласил: «Welcome to the cine-film» — «Добро пожаловать на кинопленку». Эта мысль разрывает сознание свистящей пулей, оставляет за собой пустое пространство с обугленной плотью. Больно. Чимин съеживается весь и вжимает голову в плечи. Это не помогает. Огромные здания из бетона давят на него своими габаритами и высотой. В родном мегаполисе тоже были такие, но с множеством окон, цветных вывесок и афиш. Они выглядели иначе, привлекали внимание, заинтересовывали. Чимин прижимает ладонь к груди и сжимает пальцами ткань серой куртки. Она однотонная и непримечательная, выданная ему в центре перевозки граждан, ставших такими же ненужными, как и он. Чимин осторожно поворачивается и неуверенно поднимается на бордюр, уходя с проезжей части. Над ним возвышается одно из самых высоких строений в зоне его видимости. Оно такое же мрачное, как остальные. С экраном на фасаде. Белое полотно рябит, испачканное сломанными черными пикселями. Но это не мешает рассмотреть запись. Безжизненную, бездушную и оттого еще более устрашающую. 22 сентября, 12:00 Зафиксировано 23 самоубийства Чимин читает и в этот же миг чувствует порыв холодного ветра. Он ударяет в лицо, забирается под ткань, под кожу и сжимает скрюченными, костлявыми пальцами сердце. Замораживает. Чимин открывает рот в немом крике, пытается сделать вдох, но не может. Горло сжимает спазмом, а легкие кажутся слишком тугими, чтобы набрать в себя воздух. Чимин начинает задыхаться, мечась в окутанном паникой сознании. А потом все прекращается. В один миг, длящийся так мучительно долго. Прекращается с тяжелой рукой, сжавшей его плечо, и хмурым лицом, резко возникшим в поле зрения. Оно закрывает собой экран и захватывает все внимание. Чимин наконец делает вдох, почти давясь воздухом. — Пак Чимин? — Д-да, — с трудом отвечает, глухим и сиплым голосом. — Меня зовут Мин Юнги. Я твой координатор на ближайшую неделю или больше, если ты решишь здесь задержаться. — Решу задержаться? Это значит, что у меня будет возможность вернуться? — не теряя надежды, спрашивает шепотом. Юнги хмыкает так, будто Чимин сказал что-то забавное. А потом кивает себе за спину. — У тебя будет возможность уйти. Чимин, не отдавая себе отчета, снова поднимает взгляд и улавливает тот самый момент, когда цифры на экране сменяются. 22 сентября, 12:03 Зафиксировано 24 самоубийства Понимание накрывает огромной, серной волной. Чимина закручивает в водовороте страха и путает в его сетях. Чимин слышал, что люди отсюда возвращаются. Очень редко, почти никогда, но случаи есть. Однако сейчас ему дают понять, что выход из этого места только один. Чимин хлопает себя по груди, пытаясь завести, кажется, остановившееся сердце, и смаргивает темную пелену. Нет, это не для него. Такого не должно случиться. Только не с ним. Чимин не станет частью этих цифр. Он хочет, чтобы этот кошмар закончился, но только не так. Он не герой драматичного сюжета с неизбежно плохим концом. — Нет, должен быть другой выход, — говорит уверенно, но тихо, пожираемый сомнением. Юнги снова хмыкает и спрашивает: — Сколько процентов? — Сорок восемь и семь. Юнги кивает, молчит недолго, будто прикидывая что-то в голове, а после напутствует: — Что же, Пак Чимин, постарайся не потерять ни одной сотой и, возможно, я успею тебя чему-то научить. Чимин заторможенно кивает. Страх трансформируется в вялость и покорность, отравляя организм. Он будто поддается смирению и спрашивает уже без интереса: — А вы здесь... долго? — Семь лет. Семь лет. Это звучит как приговор. И даже хуже. — А сколько у вас процентов? — Восемьдесят три. — Что? Чимин вздрагивает и распахивает широко глаза, скидывая враз заторможенность. — Но почему? Как же... — Мне здесь нравится. — Нравится? Как здесь может нравиться? Юнги поводит плечом и вдруг щелкает пальцами. Этот звук распространяется эхом по опустевшей, вымершей улице и вторит смене цифр на экране. — Уже двадцать пять, — говорит Юнги невпопад, запрокидывает голову, а потом глубоко вдыхает спертый воздух, будто дышит чистым кислородом. — Прекрасно быть не в их числе. О, этот чарующий запах победы. А теперь пойдем, и по дороге подумай над первым уроком. Юнги разворачивается на каблуках черных, лакированных туфель и идет прямиком к железным дверям здания. — Каким уроком? Чимин медлит, но срывается с места, сто́ит расстоянию опасно увеличиться. — Уроком извлекать выгоду из чужих поражений. Тогда, Пак Чимин, возможно, мы даже подружимся. Чимина прошивает очередным холодком осознания, и он отрицательно качает головой. Кажется, Юнги последний человек на земле, с которым ему хотелось бы подружиться.