Добро пожаловать на кинопленку

Чимин не ожидал, что его поставят на один уровень с Юнги. Он думал, что, несмотря на высокий процент, он все равно будет подниматься медленно. Но Чимину предоставили возможность перескочить разом через несколько ступеней. — Мне это не нравится,— первое, что говорит Юнги, когда узнает о распределении. — Ты не хочешь стоять со мной плечом к плечу? Юнги хмурится. — Встречать с тобой новоприбывших котят, растерянных и испуганных, я не против. А давать тебе оружие — не лучшая идея. — Почему это? — Ты действительно у меня спрашиваешь? Ты? Ревущий из-за неосторожного убийства? Чимин, попытки побегов и дебошей при встрече заключенных происходят постоянно. Потому что в отличие от обычных гражданских они в курсе, что их ждет. Это вы остаетесь в неведении до самого конца. Знаете только то, что вас везут в какое-то страшное место, откуда почти никто не возвращается. С заключенными иначе. Пока они находятся под следствием до суда, пока они сидят в изоляторах, их ломают и устрашают заблаговременно. И если у тебя шанс на возвращение есть, у них его нет. Они не будут гулять здесь по улицам даже в качестве уборщиков. У них одна дорога — прямиком в шахты и весьма короткая жизнь. Мало кто этому рад, мало кто с таким готов мириться. И путь на свободу они готовы прогрызать зубами, а ты этот путь обязан защищать свинцом. Поэтому — да, я этому абсолютно точно не рад. Чимин сникает. Желание храбриться резко улетучивается, но впадать в уныние он не спешит. — Я показал себя как хороший координатор и лидер в частности. Я понимаю, что кучка идиотов не сравнится с озлобленными убийцами, маньяками и множеством других действительно опасных преступников. Но все же меня распределили на эту должность не просто так. Это очередной урок и опыт перед чем-то новым и большим. — Это банальная нехватка людей в конвое, — Юнги вздыхает и ерошит волосы, а после подступает к Чимину и крепко его обнимает. — Думаю, что теперь шоколад нужен мне. Чимин тихонько смеется и прижимает Юнги к себе, обхватывая руками спину. Пусть и в смешливой манере, но это первый раз, когда Юнги показывает свою слабость. Его слабость — Чимин.

***

Казалось, что здесь не принято обучать. Никаких надувных кругов, нарукавников и бережного поддерживания под животик. Исключительный естественный отбор. Швырнуть сразу на глубину и наблюдать — поплывет или утонет. Но, возможно, Чимин немного ошибся, и есть люди, к которым проявляют хоть немного заботы, и он оказывается в их числе. Чимина никто не пускает на смену в первый же день. Сначала его усаживают в машину, как еще троих человек, и увозят куда-то за пределы серых домов и улиц. Последний раз Чимин передвигался на колесах, когда его везли сюда, везли на эшафот. Эта поездка отложилась в памяти как травмирующая, поэтому сейчас Чимин нервно вглядывается в окна и с трудом может усидеть на месте, все порываясь поежиться и поерзать на сидении. Впрочем, он такой не один. Чимин видел, как трое его попутчиков сидят точно так же на иголках и еле сдерживаются, чтобы не начать шептаться в попытке найти опору в других и успокоиться. Один парень даже решается заговорить, но Чимин тут же отворачивается и снова смотрит сквозь стекло. Он не собирается ни с кем знакомиться и болтать по душам. Он либо справится с неврозом самостоятельно, либо ему нечего делать в конвое. Юнги об этом даже не пришлось говорить, Чимин понял это сам. Они едут примерно час, пока не останавливаются на поле с выгоревшей травой. Она невысокая, желтая и ломкая. Если касаться голой кожей, то, скорее всего, еще и колючая. Но Чимин в штанах и ботинках, очень похожих на армейские, грубых, с толстой подошвой. А еще в бейсболке, самой обычной, такой же грязно-серой, как вся его одежда. Бейсболка досталась не от Юнги, ее выдали перед поездкой, чтобы никто не свалился от теплового удара, проводя часы под открытым солнцем. С сегодняшнего дня у Чимина начинаются учения. Где его ждут кроссы на выматывающие километры, силовые упражнения и все возможные приемы, в основном болевые и удушающие. И совсем немного оборонительные. Потому что Чимину нужно будет не защищаться, а нападать. В инструкторы им назначают взрослого мужчину с неприятным лицом и глубокой сединой на довольно коротких волосах. Он не имеет брюшка и вообще лишнего веса, подтянут, с широким разворотом плеч и крепкой шеей. Чимин бы, возможно, преисполнился уважения, но уничижающий и презрительный взгляд все портит. А довольно широкие крылья носа и поплывшие с возрастом щеки вкупе с этим взглядом делают его еще более отталкивающим. При виде них инструктор Хон сплевывает себе под ноги, а над Чимином и вовсе сально подшучивает, отмечая его сладенькое личико и фигуру. Каково же его удивление, когда после десяти километров бега Чимин — единственный, кто не падает в сухую траву и не блюет под себя же от перенапряжения неподготовленного к таким нагрузкам организма. Ночные пробежки дают о себе знать, точно так же, как и тренировки с Юнги. Чимин не любит нападать, это факт. Но, как оказывается, если в спаринге перед ним кто-то чужой, Чимин не так сильно боится причинить боль и справляется лучше, чем на отлично. Именно по этой причине Чимин заканчивает с подготовкой через пару недель, в которые учится не выносливости и бою, а обращению с оружием. Меткость у Чимина не на высоте. Но инструктор Хон говорит, что метить в плечо или колено ему не придется. Можно стрелять очередью на поражение, а для этого можно быть почти слепцом. Чимин верит, но надеется на то, что стрелять ему не придется как можно дольше. К сожалению, надежды тут почти никогда не оправдываются.

***

В первый раз Юнги выходит вместе с Чимином. Он инструктировал его до и продолжает шептать на ухо сейчас. — Они почти никогда не прибывают скованными, потому что внутри нет охраны. Никто не хочет следить за ними с такого близкого расстояния на протяжении всего пути. Хотя я бы сказал, что они просто боятся. В мегаполисе живут и работают одни трусы, даже на таких суровых, казалось бы, должностях. Так что, когда двери откроют, ублюдки посыпятся, как муравьи. Будь готов. Чимин напрягается всем телом и остается в таком состоянии, когда в огромный ангар заезжает фура. Она сдает задом, протискиваясь с трудом в узкий заезд, блокируя собой выход. Водители остаются снаружи, по ту сторону, в относительной безопасности. Чимин же и остальные находятся в замкнутом пространстве. На улице тоже имеется конвой, но там совсем немного людей, если на их долю выпадет кого-то ловить, то даже разделяться не придется. Тем временем два мужчины в полной защитной экипировке и шлемах, открывают задние створки и даже не успевают отскочить. Их сбивает выскакивающими заключенными и погребает под их ногами. Звучит громкое предупреждение в рупор, после раздается оглушающая и дезориентирующая дробь в поток, а затем начинают стрелять уже непосредственно по живым мишеням. Чимин в это время даже не снимает ремешок автомата с плеча. Ему вдруг самому хочется сбежать и выбраться. Но, чтобы это сделать, нужно сначала всех усмирить. В этот раз Чимин не выпускает ни одной пули. Он не стоит у стены, не прячется за другими и оружие все-таки в руки берет, но вместо того, чтобы нажать на спусковой крючок, Чимин бьет одного из опасно приблизившихся преступников прикладом. А после и еще одного. Проходит не так много времени, возможно, минут пятнадцать, в крайнем случае двадцать, когда несколько десятков человек уложены в рядочек на полу с заведенными за спину руками. Их никто не сковывает в наручники, просто скрепляют запястья кабельными стяжками, врезая пластик в кожу до крови, чтобы наверняка. Еще пять минут уходит на то, чтобы всех обыскать на предмет любого вида оружия или того, что можно использовать как оное. А после водителям дают отмашку, отпуская их, а заключенных поднимают на ноги и выводят в ночь. До места дислокации их ведут пешком, стройной шеренгой, и даже теперь не обходится без еще парочки застреленных при попытки побега. Чимин на оставшиеся валяться на земле тела не оглядывается, смотреть на трупы вне его обязанностей. Он и в ангаре на них не смотрел, отдав все внимание тем, кто остался в живых и невредимых. Раненых добили на месте: калеки в шахтах без надобности. И Чимину на это, к его собственному ужасу, абсолютно все равно.

***

— Как ты? Спрашивает Юнги, когда они ближе к утру возвращаются домой. — Мне очень хочется в душ и спать. Завтра снова выходить. Чимин не проходит в комнату, он сворачивает сразу в ванную и раздевается на пороге. Разминает плечо, которое потянул при первом ударе, замахнувшись слишком сильно. Но боль не резкая, скорее ноющая. Доставляющая дискомфорт, который, впрочем, легко можно пережить. — Ты не стрелял, так ведь? — Да. — И не чувствуешь вины, — добавляет Юнги уже без вопроса. — Я бы ее и так не чувствовал. Я не могу сказать, что мне совсем плевать, но муки совести меня не мучают. Чимин забирается в душевую кабину и включает воду. Она бьет холодными струями, но из-за жары Чимин об этом не беспокоится, делая воду чуть теплее уже по факту. Он оглядывается, смотрит на все еще одетого Юнги и приподнимает брови. — Ты не пойдешь ко мне? Разочарован? — Скорее, удивлен. Я собирался тебя откачивать. Чимин улыбается, а после начинает тихо смеяться. — У меня не было досье на этих людей. Я не знаю, кто из них повинен в убийстве, кто истязал женщин и насиловал детей, а кто провинился в чем-то не таком ужасном. Воровстве, махинациях или, может, не угодил правительству слишком смелыми и прогрессивными высказываниями. Для меня они все равны. Все опасны. Они не ходили со мной по улицам, не махали метлами и лопатами бок о бок, не жили в одном общежитии и не питались со мной в одной столовой. Я не воспринимаю их подобными мне, над которыми просто навис злой рок. Я воспринимаю их преступниками, которым придется понести наказание. Так устроено, заведено, так всегда было. Преступление и последующее за ним наказание. Чимин замолкает и ждет, пока Юнги встанет позади него, обнимет за талию и прижмется вплотную. Тогда Чимин расслабляется впервые за последние несколько часов и, запрокинув голову, укладывает затылок Юнги на плечо. Едва теплая, но очень комфортная в летнюю жару вода стекает струями по его груди и ногам. Чимин прикрывает глаза и шепотом добавляет: — Возможно, я стал очень плохим человеком, но мне не хочется, чтобы они жили где-то рядом, чтобы были свободны. Так что, пока у меня будет возможность, я постараюсь справляться без пуль, но если такой возможности не представится, я выстрелю не задумываясь. Здесь хорошие люди сходят с ума, становясь жестокими и агрессивными, что говорить о тех, кто такими уже приехал. Юнги ему ничего не отвечает на это. Не поддерживает, не подтверждает. Он просто дарит умиротворяющую тишину, ласковые касания и нежные поцелуи. Чимину большего и не надо. Они моют друг друга по очереди. Взбивая гель для душа до пушистой пены, и даже абсолютно уставшие умудряются немного подурачиться, выстраивая на головах пенные башенки. Смеются тихо, но искренне, а после прижимаются близко-близко и целуются. Целуются глубоко. И горячо так, как не печет само солнце. Распаляются и раскаляются. Но не решаются заходить слишком далеко, поэтому Юнги обхватывает член Чимина, сжимает пальцами и ждет пару секунд, когда Чимин выдохнет с тихим стоном и сожмет его собственный. Надавит на головку большим пальцем, размажет выступившую смазку и все это — смотря прямо в глаза. Ловя приоткрытыми губами чужие выдохи, а после и хриплые стоны. Юнги сжимает свободной рукой бедро Чимина, подтаскивает ближе, но так, чтобы они могли ласкать друг друга, и жмурится. Чимин наблюдает за его подрагивающими ресницами, смотрит на маленькие капельки воды на них и, подавшись вперед, прижимается губами к горячей шее. Целует и покусывает. Стонет протяжно в перерывах и еле удерживается на ногах, когда по телу прокатывается волна оргазма. Ему помогает Юнги, придерживая и не давая упасть, пока Чимин продолжает двигать рукой на его члене, несмотря на свое состояние. Чимину хочется отдать столько же, сколько он получил, доставить такое же удовольствие, которое испытал сам. Юнги кончает следом, довольно быстро, и опирается спиной о стенку. Дышит тяжело и прижимает Чимина к себе теперь вплотную. Держит еще несколько минут, пока оба не приходят в себя, чтобы снова обмыться. И даже не вытираясь полотенцами, совсем мокрые и голые, выходят в комнату и заваливаются в постель. Вентилятор обдувает кожу, пуская по ней мурашки. И Чимин очень быстро засыпает, настолько крепко, что не слышит ни сигнала о завтраке, ни как Юнги уходит. Он поднимается только после полудня, как раз к обеду. Чувствуя себя как следует отдохнувшим и безумно голодным. В пустом лифте Чимин напевает себе под нос мелодию некогда любимой песни и не отягощает себя мыслями о прошедшей ночи. В конце концов есть военные. Они участвуют в сражениях, убивают сами и видят, как это делают другие. Кто-то потом не может справиться с потрясением, забыть, выбросить из головы и отмыть руки. А у кого-то получается. Они возвращаются домой здоровыми и невредимыми, обнимают жен, качают на руках своих детей. И, скорее всего, они тоже ничего не забывают, помнят до конца своих дней, но не тонут в этом, держатся на плаву, качаются на волнах, лежа на спине, и смотрят на чистое, безоблачное небо. Здесь небо зачастую серое, подернутое пыльной поволокой, режущей глаза, но Чимину от этого не страшно и не грустно, потому что он выбирает смотреть на Юнги. Смотреть в их комнате, уютной и яркой. Смотреть с улыбкой и нежностью. Смотреть без страха и без стеснения. Чимин выбирает оберегать этот их мир, и ему больше не жутко.