Добро пожаловать на кинопленку

Юнги меняется, и сначала это кажется незаметным, но постепенно начинает бросаться в глаза. Внешне все остается как прежде: прическа, стиль одежды. С осени, Юнги снова наряжается в свои неизменные пальто. Но вот его поведение... Юнги становится более хмурым и неразговорчивым. Нельзя сказать, что он когда-то трещал без умолку и был той еще болтушкой, но все же. Юнги будто отдаляется, закрывается и выстраивает стену, а Чимин не понимает почему. Что произошло? Что случилось? Он что-то сделал не так, обидел? Вроде ничего подобного не происходило, но Юнги вдруг перестает заботиться и беспокоиться. Он спокойно ложится спать, если Чимин задерживается. Не обращает внимание, если Чимин пропускает приемы пищи по своей инициативе. Не ругает за открытую шею и отсутствие шапки в мороз. И Чимин, конечно, не ребенок, чтобы Юнги подтирал ему сопли и задницу, но так было в прошлом году, а теперь вдруг начинает исчезать, и Чимину это не нравится. Он чувствует себя брошенным и оставленным. Приглядываясь к поведению Юнги, приходит даже к выводу, что тот охладел. Чимин перестал быть интересен и превратился во что-то обыденное и даже надоевшее. Чимина это пугает. Притом настолько сильно, что в панике он сам замыкается в себе не в силах найти нужных слов, чтобы поговорить и разобраться. Однако обет его молчания длится не так уж долго. Страх трансформируется в паранойю, она закручивается подобно смерчу и в итоге сметает все стены и барьеры, вырываясь наружу. — Юнги, что происходит?! Чимин кричит с самого порога. Кричит посреди ночи, вернувшись с работы. Эта смена выдалась не из легких. Заключенные, как обычно вывалившиеся из фуры, впервые не бросились на конвой, а большей своей частью ринулись под колеса машины. Под ее днище, ползком пробираясь на свободу. Да так быстро и юрко, будто до этого находились не в изоляторе, а проходили военные учения, марая брюхо об лужи и грязь на полигоне под опасно нависающей колючей проволокой. Рассредотачиваться пришлось молниеносно, а после носиться вокруг ангара и прилегающей территории, вылавливая беглецов. Чимин устал и капельку растревожился. И, вернувшись домой, вместо того чтобы принять душ и улечься в теплую постель, он решил закатить скандал. На самом деле скандал Чимин устраивать не собирался и сам удивился своей реакции на темноту в комнате и спящего спокойно Юнги. Возможно, ее вызвал выключенный светильник. Раньше Юнги всегда оставлял его. И пусть засыпал, но Чимин, видя приглушенный свет, все равно понимал, что его ждут. А тут нет. Юнги выключил лампу, задернул шторы, замотался в одеяло. Будто живет совершенно один. Будто никто не должен возвращаться домой, возвращаться к нему. И Чимин из-за этого сильно растерялся. Он почувствовал себя чужим там, где раньше всегда ощущал один лишь комфорт и уют. — Что случилось? В свете, льющемся из коридора, видно, как Юнги подскакивает на кровати. Всклоченный, сонный и ничего не понимающий. Как вглядывается в застывшего в дверях Чимина, щурясь и пытаясь найти какой-то видимый ответ. Но явно не находит. Его брови надвигаются на переносицу, между бровями образуется хмурая складка. Юнги откидывает одеяло и, поднимаясь, подходит ближе. — В чем дело? — Это я спрашиваю у тебя! Юнги не понимает. Чимин, наверное, тоже бы ничего не понял, если бы не раздирающие его на части мысли. Однако он не может сложить их во что-то единое, цельное и адекватное. Он может только кидаться обвинениями. — Возможно, если ты спросишь иначе и разовьешь мысль, я тебе отвечу. — Ты выключил светильник, — Чимин решает начать с малого и последнего. — Потому что ночь. — Но я еще не вернулся. — У меня разболелась голова. — И что? — И то, что свет раздражал и делал хуже, поэтому я его выключил. — А как же я? — А ты пришел и нажал на выключатель в коридоре. Чимин, что случилось? Юнги перескакивает молниеносно и никаких ответов уже не ищет, он их требует. А у Чимина нет ответов, у него есть чувства, эмоции и рожденные ими претензии, однако он старается справиться с ними и берет пару минут молчания, чтобы успокоиться и раздеться для начала хотя бы. На улице уже буйствует зима, пусть только начало декабря. Чимин снимает куртку, после — ботинки и складывает руки на груди. — Случилось то, что ты отдаляешься от меня и мне это не нравится. Если ты хочешь, чтобы я ушел, это нужно говорить прямо. Я предпочитаю, чтобы пластырь сдирали сразу, а не тянули по миллиметру, растягивая мучения. — Я не хочу, чтобы ты уходил, Чимин. — Но? Есть ведь какое-то «но», потому что мне не кажется. Не смей говорить, что я все придумал. Потому что это продолжается довольно долго. Юнги тяжело вздыхает, смотрит Чимину в глаза, а после вдруг отворачивается. — Пластырь я сдираю не с тебя, а с себя, Чимин. Мне больше нечего тебе дать. — В смысле? — В прямом. Мне нечего дать тебе, нечем удивить. У тебя самого уже есть связи, ты научился жить здесь. Ты преуспеваешь. Ты имеешь или можешь иметь все, что раньше получал только от меня. Я стал ненужным. — Боже, что за глупости? — Это не глупости, — Юнги перестает буравить взглядом темноту комнаты и возвращает взгляд Чимину. — Представь, если мы с тобой поменяемся местами. Как тебя выкинули сюда, меня швырнут в мегаполис. Во всю эту яркость, шум, новомодную технику. И все для меня будет в новинку. Ты будешь единственным, кто связывает меня с миром, кто водит за руку, кто объясняет, показывает, обучает. Ты будешь тем, без кого я просто потеряюсь и сгину среди всей этой мишуры и людской массы. И поэтому ты будешь чувствовать себя супергероем без костюма. Гением, миллиардером, плейбоем, филантропом. Чтобы обрадовать и удивить меня, тебе не нужно будет шевелить и пальцем, потому что даже какие-то общипанные утки в грязном пруду уже будут чудом. Но это продлится недолго. Я найду работу, начну устраиваться, обзаводиться знакомствами, перепробую всю вкусную еду и десерты, посмотрю на главные достопримечательности, мои глаза привыкнут к множеству красок, уши — к разнообразным звукам. Я перестану жаться к тебе, искать утешения и поддержки. А после и вовсе отделюсь и уйду в свою жизнь. Потому что тебе будет нечем меня задержать и заманить, у меня самого будет абсолютно все. И это происходит сейчас, Чимин. Не я ухожу от тебя, уходишь ты. — Юнги, ты дурак? Ну достаю я сам себе шоколадки, и что? Это потому, что ты, жадоба, не даешь больше одной в месяц и дразнишься. И вообще, что значит «у меня есть абсолютно все», а? Да, у меня есть больше сладостей, на которых я скоро разожрусь до размеров коровы, у меня есть свое жилье в соседнем корпусе, но абсолютно пустое, серое и холодное, без разноцветных полотец, фена, стиралки и холодильника. Без нычек по углам и ящикам, без горячего чая перед сном, без коллажа на стене и... без тебя. Как я могу уходить от тебя, если тебя я сам не сделаю, нигде не достану и не слеплю? Кто будет ждать меня дома, кто будет ласкать меня в душе, кто будет раскладывать меня на кровати? А кто будет отпаивать меня лекарствами и держать за руку, когда я болею? Чимин мотает головой, стараясь избавиться от картинки перед глазами, а после опускает руки и делает шаг вперед. Шаг к Юнги. Прижимается и ожидает, когда он обнимет, притиснит к себе вплотную. Но несколько секунд ничего не происходит, Чимин чувствует, что глаза увлажняются. Он опускает голову и утыкается носом в плечо. Стоит не шевелясь, молча, натянутый как струна, а после чувствует горячие руки на спине и обмякает. Тепло Юнги просачивается даже сквозь толстый свитер, согревает. — Возможно, я говорил тебе то, чего не стоило говорить. Все мои глупые фразы о том, на что я готов ради удобств, которые есть у тебя, и вкусностей. Когда эти идиотские мысли приходили мне в голову, стоило их в голове и держать, — Чимин сокрушенно выдыхает и обнимает Юнги за шею, притираясь к нему всем телом и боясь отпустить от себя хоть на миллиметр. — Я в общем... с этим всем, конечно, здорово, привычнее и проще, но, послушай, если бы ты мне не нравился, относился ко мне плохо, делал больно и трахал без чувств, просто из-за хорошенького личика и красивой задницы, я бы не позволил до меня дотронуться. Точно не добровольно, и не важно, что бы ты за это мне пообещал: коробку шоколада, бутылку шампанского или тарелку домашних пельменей. Я не подпустил бы тебя. А то, что я болтал, забираясь к тебе в ширинку, было просто, ну, игрой? Папочка и сахарная детка этой реальности? Чимин прыскает от своих же слов и, отстраняясь, заглядывает Юнги в глаза. — Я идиот, ты знал об этом с самого первого дня, — напоминает. — Не идиот, а аутсайдер, — поправляет Юнги довольно серьезным тоном, но уголки его губ заметно подергиваются. — Это, считай, одно и то же. Юнги качает головой, а после гладит невесомо Чиминовы волосы, всклоченные из-за сдернутой небрежно шапки. — Детка хочет пельменей? — интересуется с усмешкой. Чимин расширяет глаза непонимающе, а после прикусывает губу и, стараясь не смеяться, уверенно кивает. — Очень хочет. Со сметаной. — А на что детка готова? Чимин деланно задумывается, возводя глаза к потолку, а после плавно скатывается на пол и хватается за резинку пижамных штанов Юнги. — На все. — Уверен? — Абсолютно. Юнги поглаживает его покровительственно по макушке, а после сгребает пальцами волосы, натягивая пряди почти до боли и шепчет: — Тогда пиздуй в душ, пей свой чай и ложись спать, и чтоб как мышка, потому что твоими стараниями моя голова как колокол в благовест. Чимин немного сникает, но послушно кивает, насколько это позволяет рука Юнги, все еще держащая его волосы. А, чувствуя свободу, поднимается на ноги немного опечаленный и счастливый одновременно. Голова у Юнги обязательно пройдет, и все встанет на свои места. Может, Чимин действительно навернет пельменей в скором времени. Он уже даже не помнит их вкус. Мысли уходят совсем в другом направлении. Юнги возвращается в кровать. А Чимин юркает в душ, а после него сразу в постель. Чая он себя лишает в наказание, хотя, скорее, чтобы не тревожить лишний раз Юнги вскипающим чайником и звоном ложечки в чашке. Чимин не пропускал ужин, поэтому спокойно переживет, выпив перед сном немного воды. — Ты разве не голодный? Юнги, оказывается, не спит. Он притягивает Чимина к себе под одеялом, но, вместо того чтобы обнять, скручивается рядом. Видимо, совсем плохо. Чимин закапывается ладошкой в его волосы и массирует осторожно затылок. — Думал, ты уже спишь, решил не шуршать и не звенеть. — Можешь пойти пошуршать, твой нервный жор после смен такая же традиция, как шоколад. — Он не нервный, он восполняющий силы. — Будем считать, что я поверил. Чимин немного дуется, но так как в темноте этого не видно, весь смысл теряется. Поэтому Чимин перестает и через минуту молчания зовет шепотом: — Юнги? — М? — Помнишь, когда я попал сюда в самый первый день, ты сказал, что здесь не танцуют? Юнги мерно дышит, но после вопроса вдох получатся длиннее, как и выдох. — Нет, Чимин. — Пожалуйста. — Пельмени, пиццу, гребаного омара. Проси что хочешь, но в это сборище мертвячины я не сунусь. — Ну, Юнги, это бал-маскарад. — Это шабаш шизофреников. Юнги выдыхает еще протяжнее, а потом делает роковую ошибку, обещая: — Сходим, когда совпадут выходные. — Хорошо, я подружился с Сохуном, знаешь? Он иногда болтает лишнего, особенно о своей личной жизни и о девушке. Я на днях помог ему раздобыть подарок. Поэтому в твой выходной Сохун выйдет на смену за меня. Здорово, да? — Безумно... — Я тоже рад. И на этой радостной новости предлагаю нам обоим поспать, — щебечет Чимин, закрывая тему и возможные споры, но голову массирует Юнги еще около часа, пока не слышит его размеренное дыхание с едва заметным посапыванием.