Добро пожаловать на кинопленку

Юнги Чимина хочет спрятать. Увезти куда-нибудь за границы безумия, отправить в космос, спустить в бункер и закрыть там, пока все не придет в норму, пока не станет спокойно. А спокойствие в ближайшее время им будет только сниться. У Юнги даже есть маленький план, а для его осуществления еще более маленькая ампула и шприц. Юнги взял у Намджуна сильнодействующее снотворное. Один укол — и от Чимина останется крепко спящая тушка. Его можно будет унести в более безопасное место и запереть. Запереть, чтобы не выбрался, не сбежал и не бросился следом. Это можно организовать уже сейчас, потому что механизм запущен. Одна шестеренка закрутилась, и когда придут в движение остальные — лишь дело времени. Но Юнги тянет. Он ведь пока здесь. Пока еще ничего страшного не случилось. Пока мегаполис даже не понял, чем им грозит завирусившееся видео. И безопасность мегаполиса, конечно, подскочила на четыре лапы, встрепенулась, но пока не залаяла, а когда решит укусить, будет поздно. Юнги на это, по крайней мере, надеется, он на это ставит. А Чимин хмурится. Чимин, если дома, бежит встречать, как услышит поворот ключа в скважине. Всматривается в глаза и спрашивает: — Ну что там, как? И смотрит продолжительно, не отрывая глаз, не отводя взгляда. Будто хочет пробраться в самый мозг и прочитать мысли. Сделать это не удается, и он волнуется. Волнуется и почему-то чувствует неладное, хотя не должен. Чимин, конечно, умненький, но все еще аутсайдер, ему не под силу читать Юнги с полувзгляда и полуслова. Ему нужно ждать, когда Юнги решит раскрыть все карты сам. Но ждать Чимин не хочет. Его терпение всегда оставляет желать лучшего. Юнги вздыхает и ерошит волосы. Он стоит, привалившись плечом к стене, у лифта и не нажимает кнопку. Как только он поднимется домой, Чимин снова полезет, снова начнет. А у Юнги нет на это настроения. У него вообще настроения нет. Видео, которое они запустили на просторы интернета, было отснято специально. Было отснято заранее с участием их человека. Найденного еще совсем маленьким, взрощенного с пеленок и завербованного. Мальчишка — сирота, без рода и племени, отлично разбирающийся в технике и в установке скрытых камер. А еще с талантом к актерству. Юнги смотрел его перфоманс. Такой испуганный и отчаянный мальчик. А самое главное, совсем юный. На вид вообще лет пятнадцать, худенький, бледный, с большими глазами, как у олененка. Кричащий надрывно и умоляющий его не забирать. Просящий второго шанса, ведь он не сделал ничего плохого, просто немного расстроился, просто не успел привыкнуть к жизни в большом мире за пределами детского дома и без надзора взрослых. Он же не вор, не убийца, нужно дать немного больше времени, и он справится. Конечно, его никто не послушал. Система работает отлаженно, как часы. И этой системе сопротивляться не стоит, иначе можно получить пару оплеух и заломленные за спину руки. Это повергло людей в шок. Не привыкшие к применению силы и пытающиеся отгородиться от этой части их реальности, они взвились, как встревоженные пчелы, и зажжужали. Господи, он же еще ребенок! Куда смотрит власть? У меня сын его возраста, я не могу теперь спать... Комментарии посыпались один за одним. Юнги удивился, что им даже не пришлось запускать ботов, написывающих провокационные отзывы. Граждане мегаполиса справлялись с этим самостоятельно. А после уже пошли посты с сотнями историй. Выдуманными и не совсем. Но знатно приукрашенными. Кто-то лишился так детей, кто-то — мужей и отцов, а кто-то — жен и матерей. Одно страшнее и пронзительнее другого. Эту тему надо продержать еще недельку или две. А после запустить еще несколько видео, только уже постановочных. Они отсняты и ждут своего часа. Там оплеухами не отделались. Там удары сильнее и безжалостнее. Последним на очереди будет материал с отстойником и их главным устрашением: экраном с количеством самоубийств. Это всегда работает. А если правильно подать, то будет взрыв. Сначала в сети, а после и на улицах. Юнги это обеспечит. Но для начала нужно решить вопрос с Чимином. Чимин с ним ехать не должен.

***

— Что-то потерял? Юнги оборачивается и прищуривается. Закрывает шкаф и отходит от него на шаг. Клонит голову к плечу. — Ты никогда не копался в моих вещах. — Было незачем. — А что изменилось? — Я подружился с Джином? А Джин сует свой нос везде. В дела Намджуна. В твои дела. В дела отстойника и мегаполиса. Ему показалось нечестным то, что ты собрался сделать. Я с ним солидарен. — И ты обыскал всю квартиру? — Нет. Проверил там, куда никогда не лазил. Мест оказалось немного. Чимин смотрит на Юнги внимательно и складывает руки на груди, а после снова распрямляет и резко разворачивается. Выходит в коридор и начинает обуваться. Юнги, пока не отошедший от шока, лишь молча наблюдает. Но, когда Чимин хватается за замок, спрашивает: — Куда ты? — К Джину в гости. Он любит гостей. А еще у Джина безопасно. До меня там никто не дотянется. Даже ты. Увидимся в мегаполисе, Юнги. Чимин выходит и шарахает дверью так, что у Юнги звенит в ушах, а еще сердце почему-то на мгновение замирает. Чимин узнал про снотворное. Чимин его нашел, и Чимин обиделся. Не в шутку, а серьезно. А еще ушел. Ушел слишком рано. До отъезда еще пара суток. Юнги будет на взводе, потому что уже да. А ему нельзя. Ему нужно быть спокойным и собранным. Юнги делает глубокий вдох и выдох, а после срывается с места. Если повезет, он успеет... А ему везет, Чимин только делает шаг в подъехавший лифт. Створки закрыться не успевают, врезаются в подсунутую вовремя ногу и разъезжаются обратно. — Вернись домой. — Нет. — Чимин, вернись. — Нет. А тронешь меня — я тебя ударю. Юнги не справляется с мимикой, не справляется с удивлением. Чимин ему угрожает? Вот так серьезно? Со сжатыми в кулаки руками и тяжелым, предупреждающим взглядом? Юнги это не пугает, конечно, однако ему не нравится. Чимин обычно слушает его — слушается. Проявляет мягкость, прогибается. А сейчас не хочет. Почему? Юнги не отходит. Он потупляет взгляд, склоняет голову. Плечи опускаются следом. Юнги сутулится, расстроенно, устало, виновато. Он понижает голос до тихого и печального, говорит: — Я беспокоюсь о тебе, маленький... Понимаешь? — Поэтому хочешь бросить одного в разгар войны? Чимин говорит громко и иронично... раздражающе. Юнги резко вскидывает голову. От сутулости и печали не остается и следа. Игра заканчивается, потому что обиды обидами, но болтать лишнего на виду нельзя. Коридор, на первый взгляд, пустой, но даже у стен есть уши. — Рот закрой, — обрывает его Юнги. — Не забывай, что и где ты говоришь. — А ты не забывай, с кем... — Я сказал тебе замолчать и вернуться. Не заставляй меня применять силу, Чимин. Ты не отобьешься, и мы оба это знаем. — Я могу закричать. Юнги усмехается и качает головой. — И как же забавно, что единственный, кто тебя защищает, — это я. Чимин не пугается. Хотя Юнги ожидал этого. Чимин злится и делает шаг, отталкивает Юнги, перед тем, как выйти из лифта. — Иногда, Юнги, я в тебе сомневался, но каждый раз эти сомнения отгонял. Считал, что мне кажется и я ошибаюсь. Теперь мне не кажется. Теперь я не понимаю, зачем рвусь за тобой. Потому что очевидно, что рядом с тобой мне делать нечего и тебе это не нужно. Юнги поджимает губы. Он выбежал в носках и после общего коридора их можно даже не стирать, а сразу отправить в мусорку. А Чимин... Чимин получает по заднице, когда за ними закрывается дверь и он наклоняется, чтобы расшнуровать кроссовки. — Ты маленькое, истеричное создание, — сообщает и шлепает еще раз для лучшего усвоения информации. Чимин молчит и не реагирует. А вот это уже плохо. Юнги стоит рядом и ждет, пока он снимет кроссовки и распрямится. Не дает сделать шагу, обнимает за талию и прижимает к себе. Смотрит в глаза. — Я надеюсь, ты не веришь действительно в то, что сказал? — Я верю в то, что ты играешь на моих чувствах и эмоциях. — И зачем мне это? Чимин молчит. Поджимает губы. Сказать ему, очевидно, нечего. Чимин не последний человек в отстойнике, не новоприбывший котенок, маленький, дрожащий и испуганный. Он вполне самостоятелен, но все же... — Думаешь, что тут больше нет сладких мордашек и пышных задниц? Безотказных дырок и ртов? Что у тебя есть особенного, чтобы мне приходилось играть? — Удобство, Юнги. Тебе со мной удобно. С моим ртом, с моей задницей и с моим лицом. Которые в твоем доме. За которыми не нужно идти куда-то наматывая километры после работы. Не надо соблазнять. Не надо напрягаться. Я у тебя под боком. Вот и все. Чимин сбивает с Юнги спесь, сбивает его красноречие и диктаторские нотки. — Когда ты подумал об этом впервые? — спрашивает у Чимина. Он уводит взгляд в сторону. Юнги напрягается. Что ему делать сейчас? Вырвать свой язык и запихнуть себе в жопу? А не поздно? Юнги убирает руки от талии Чимина и сжимает его плечи. Крепче, чем обычно, но не трясет. Просто привлекает внимание. — Скажи мне, маленький. — Пару минут назад. В лифте. — Ты больше не услышишь этого тона в свою сторону. — А что изменится? — Я больше не позволю себе так с тобой говорить. Слышишь меня? Этого больше не повторится. — И возьмешь меня с собой? Юнги замирает и моргает пару раз, а после давится смешком. — Ну ты и говнюк! Чимин хихикает и сжимает щеки Юнги ладонями, приближает свое лицо вплотную и спрашивает: — Ты испугался, да? — Напрягся. — И испугался! — Разве что немного. Юнги убирает его руки, чтобы не выглядеть по-идиотски со сплющенными щеками и хочет снова обнять. Но Чимин вырывается и скачет в комнату. — Я разгадал коварный план и испугал самого Мин Юнги. Ну и кто теперь аутсайдер? — План спалил Джин, а ты провалился в манипуляции в самый ответственный момент. Ответ очевиден. Юнги заходит в комнату следом, чувствуя досаду. Потому что Чимин действительно заставил его поволноваться. — Я не проваливал ее. Я специально слился, чтобы ты не впал в депрессию и не начал думать, что все испортил. — Я отшлепаю тебя. — Не страшно. Чимин заваливается на кровать, переворачивается и встает на четвереньки, выпятив задницу. Оборачивается через плечо. Смотрит до невозможного нагло. — Ну чего? Будешь приступать или нет? Юнги качает головой. Чимин взял один раунд, а кажется, что победил в игре. Такой самодовольный и... радостный. Как ребенок, обдуривший взрослого. Это умиляет. Заставляет улыбаться, а еще... переживать. Переживать за него. Улыбка сходит с лица. Чимин замечает и перестает паясничать, садится на кровати нормально, спускает ноги на пол и предлагает: — Поговорим?

***

Сначала они обнимаются. Довольно долго. Стянув с себя все вещи и прижавшись кожа к коже. Чимин целует Юнги в шею, ластится и пытается соблазнить, но оставляет попытки очень быстро. Юнги не поддается. Юнги просто притискивает его к себе, не отпускает. Мысли его дальше и глубже, чем желание выебать и кончить. Юнги думает, что делать и как будет лучше. Лучше для обоих. — Юнги? — М? — Ты обиделся на меня? — Не глупи. Ты не сделал ничего такого. — Но наговорил. Снова. Юнги целует пушистую макушку, а после позволяет Чимину поднять голову и немного отстраниться. Приподняться на локтях и заглянуть себе в лицо. У Чимина в глазах беспокойство и снедающая его вина. — Маленький, я наговорил не меньше. Не заморачивайся. Мы сегодня оба заигрались. Чимин успокаивается. Опускается обратно. Касается груди Юнги губами, прежде чем прижаться к ней щекой. Затихает на минуту, а после говорит тихонько: — Я не знаю, что мне делать в мегаполисе. Не знаю ваших планов. Не знаю, смогу ли чем-то помочь. Но я боюсь остаться здесь. Один. Без тебя... Почему ты думаешь, что здесь мне безопаснее? Это уже не шутки. Мегаполис не прощает какие-то проценты, бунт он не простит тем более. Ты не думаешь, что отстойник просто сотрут с лица земли? Пара бомб — и вместо всех нас глубокая дымящаяся воронка. — Дурашка, — шепчет Юнги ласково, — такого не будет. — Почему? — Потому что на территории отстойника АЭС, радиус поражения будет такой, что большая часть мегаполиса откинется от лучевой болезни. А еще у нас заводы с химией, которые при возгорании или взрыве дадут похожую реакцию и выбросят столько дерьма, что лучше не думать об этом. Также шахты. При обрушении которых потеряется столько денег и активов, что мегаполис удавится. Потому что сырье перерабатывается и поставляется в мегаполис, а после перепродается. Намджун имеет много, но мегаполис хапает на выходе столько, сколько Джуну не снилось. И люди, Чимин. У нас проживают десятки тысяч человек. Рабы, которым не надо платить, чьи прихоти не нужно исполнять, о ком без надобности заботиться и кого можно не защищать. В мегаполисе чуть больше двадцати миллионов. Кажется, что мы для них капля в море, но это не так. Мы зачищаем отстойник постоянно. Смертность очень высокая. Но мегаполис покрывает издержки, отправляя к нам неугодных, и неугодные у них заканчиваются. По итогу они не смогут выделить разом даже десять тысяч, не подняв волну забастовок своих же людей. И тем более они не смогут выделить такое количество людей, которые бы разбирались в физике и в химии, умели бы красить, варить, паять, читать чертежи. Еще они не смогут построить новые заводы за день, и за месяц не смогут, и даже за год. Не восстановят шахты по щелчку. Они будут терять миллиарды, Чимин. Экономика пойдет ко дну. И это запустит цепную реакцию. Сами люди мегаполиса линчуют власть за такое, если будет кому и кого линчевать. Поэтому... Здесь безопасно, Чимини. Безопаснее всего. Представляешь, какая ирония, мой маленький? Чимин слушает молча, не перебивая, затаив дыхание, а после совсем притихает, видимо, осмысливая. Не шевелится даже. Но через пару минут снова приподнимается и заползает на Юнги целиком, упирается ладонями в грудь, заглядывает в глаза. — Но все же у них столько оружия и технологий, а мы что? С вилами пойдем? — За территорией отстойника военная база с оружием и техникой. Мегаполис проводил там учения и испытания. Неделю назад она полностью перешла под наш контроль. Так что, детка. Даже если они ополоумеют и решат сровнять нас с землей, перед дозой радиации они получат ракетный дождь. Я знаю, что ты не хочешь этого слышать. Но либо мы сломаем систему, либо просто все уничтожим. — Ты хочешь этого? Юнги изгибает брови. — Я похож на психопата? — Если учесть спокойствие, с которым ты все это говоришь, да. Юнги показательно дует губы, как это частенько делает Чимин и щипает его за ягодицу. — Когда-то я был ребенком. Маленьким, одиноким и напуганным. Это больно. И я не хочу, чтобы другие дети такое испытывали. А война заберет родителей у сотен тысяч детей. Так что нет. Я против. И если власти не будут пороть горячку, то такого и не произойдет. Отделаемся малой кровью... По сравнению с атомным взрывом, конечно. — Ты такой противный иногда. Юнги не отрицает. Он щипает Чимина еще раз за зад и интересуется: — Ты останешься в безопасности? Чимин улыбается. — Нет.

***

Что нужно для успешного переворота? Люди. Много людей из разных кругов. Так за последний год они заменили практически всех водителей, поставляющих людей из мегаполиса. Помимо заключенных, на фурах пригоняли будущих солдат. Хорошая физическая подготовка, отличные данные, а еще ненависть к системе. Не к людям мегаполиса, а именно к власти. Потому что выпускать мясников на улицы никто не планировал. Для них давным давно были построены казармы с минимальными, но удобствами. Официально здания значились как склады. В последний месяц в тех же фурах, в которых привозили заключенных, вывозили из отстойника подготовленных солдат. Размещали в загородных домах Намджуна в мегаполисе. Удаленные от центра, в тишине и покое, десятки участков с большими домами и множеством комнат. С виду так и не скажешь. Вроде обычные особняки состоятельного человека. Не подкопаешься. Хотя никто и не пытался копать. Зачем? Намджун бизнесмен. Пусть не с самой завидной репутацией, потому что зарабатывать на отстойнике низко. Да, деньги огромные, но грязные. Однако его тягу к недвижимости в мегаполисе все понимали. Как можно не стремиться к красивой жизни? К идеальной жизни. Яркой и разнообразной. Об этом должны мечтать все, как же иначе? Намджун в целом мечтал. Его устраивал его бизнес, шахты и правила отстойника. Его не пугали заключенные, не пугали трупы. Однако ему не нравились ограничения. С какой стати он не может превратить отстойник во что-то красивое? Почему для посещения ресторана нужно выезжать в мегаполис? Почему вечером он не может прогуляться с Джином по набережной или зеленому парку? Почему ради этого нужно наматывать километры? Слишком жесткие рамки, которые ему захотелось уничтожить сразу, как только он попал в них. И время неумолимо приближалось. В мегаполисе оказалось довольно много граждан, несогласных с нынешними законами, и, что главное, такие нашлись и в высших кругах. А это важно, потому что помимо людей для переворота требуются влияние и деньги. Много денег. Очень. И чтобы эти активы заработали правильно, нужен был толчок. А еще лидер. Кто поведет за собой и возьмет на себя ответственность. За жизни, за боль, за страх и за горе тех, кто станет жертвой. Таковых, естественно, будет много. И по итогам кого-то должны будут ненавидеть. Критиковать и обвинять. Спускать всех собак и вешать грехи всего мира. Но самое главное: этот человек возьмет все на себя при неудаче. Если план провалится, если мегаполис победит, Намджуна будут судить за всех. А про теневых спонсоров даже не узнают. Они грамотно прикрывают тылы. Это понятно и неудивительно. Так происходит всегда. Они опасаются за себя и за свои семьи. Это нормально. Намджун тоже опасается. Опасается за Джина, но Джин на время активных действий будет в другом государстве. До него не дотянуться. А еще он обеспечен на безбедную жизнь до самой старости. Юнги бы Чимина тоже отправил. Но Чимин не поедет. А перевезти его через границу спящим, увы, не получится. Юнги уже спрашивал, приводил аргументы. Говорил: смотри, как здорово, не отстойник с твоими страхами о взрывах, не мегаполис с эпицентром активных действий. Но Чимин надулся и сказал свое очередное «нет». Вредный до невозможности. Но стоит отметить, что притихший. Оказавшись в мегаполисе, Чимин не рванул первым делом по знакомым местам, друзьям и родственникам, а залег на дно, как и было сказано. Перестал совать свой славный носик в дела Юнги. И развлекался в съемной квартире тем, что сутками зависал в телевизоре и телефоне. — Я даже не догадывался, как сильно скучал по этому... Признается он Юнги на третий вечер. Лежа в гостиной на мягком диване с кучей маленьких подушек и миской сырного попкорна. — Я пропустил несколько сезонов любимого сериала. Он уже закрыт, представляешь? А еще газировка. Я даже не подозревал, что она такая вкусная. И желейные червяки. И глазированные сырки и чипсы! — Чимин откидывает голову и прикрывает блаженно глаза. — Я попал в рай. — Хватит жрать, обосрешься. Чимин открывает глаза и поджимает губы. Смотрит обидчиво. — Я себя контролирую, вообще-то. — За трое суток ты вообще не ел нормальной еды. Желудок встанет, и будешь блевать всю ночь, не плачь потом. — Юнги, ты играешь не в того папочку. — У меня просто нет времени держать тебе волосы и успокаивающе гладить по спине. Чимин смурнеет, опускает взгляд. Но в глупости не признается. Укладывается поудобнее на диване и смотрит в экран телевизора. Насупленный и нахохлившийся. Юнги качает головой, подходит и гладит по голове, ерошит волосы, массирует затылок. — Не дуйся, маленький, но я прав. Ты давным-давно не ел столько химии. Организм не справится. Мне не хочется, чтобы тебе было плохо. — Потому что я буду тебя отвлекать? — Нет, потому что я не хочу, чтобы ты себя плохо чувствовал. Чимин все еще дуется, но откладывает миску с попкорном на столик. Садится, обнимает подушку и поднимает взгляд на Юнги. — Я не умею готовить, ясно? Ты накупил сырых продуктов, а я не знаю, что с ними делать. Я бы нарезал салат, но овощи ты не взял. А всякие каши и мясо я никогда не делал. У меня был свой рацион при тренировках, и я заказывал еду в спорткафе. Мне все привозили. Обеды, завтраки и ужины. Готовые расфасованные по лоткам. В отстойнике мне тоже не приходилось готовить, я просто спускался в столовую. Поэтому сейчас я ем то, что ты купил и что можно употреблять, просто открыв упаковку. Потому что своих денег у меня нет. — А сказать? — Ты просил не дергать тебя по пустякам. Серьезно? Юнги смотрит на Чимина во все глаза. С каких пор голод — это пустяк? Юнги всегда больше всего заботился о том, чтобы Чимин был в порядке физически. Чтобы хорошо питался, чтобы достаточно спал. А теперь он сидит перед ним и пытается сделать что? Переложить вину за свою бестолковость и несостоятельность? Выглядит именно так. А Юнги устал и реагировать спокойно довольно сложно. Но он сдерживается. Достает телефон и протягивает Чимину. — Закажи что хочешь, но постарайся что-то нормальное, не фастфуд. Ладно? — Хорошо. — И... — Юнги делает паузу, задумывается, подбирая слова, но после говорит как есть: — Я не могу сейчас открыть твой личный счет. И мой, пожалуйста, не трать бездумно. Я пока не миллионер. Не знаю, к чему ты был приучен, но постарайся не заказывать королевских омаров. Чимин понятливо кивает, но дерзит: — Я и не собирался. Однако Юнги видит, как одно приложение в телефоне тут же закрывается и открывается другое. Если все закончится удачно, Юнги уже не уверен, что Чимина потянет. Может, еще не поздно вернуться в отстойник, где на вершине "пищевой цепочки" плитка молочного шоколада?

***

— Ты опять начинаешь? Юнги улыбается. Этот тон Чимина такой забавный. Юнги плохо помнит свою семью и отношения в ней. Остались лишь какие-то короткие воспоминания. Вот мама ставит перед ним завтрак, целует в макушку и напутствует, чтобы Юнги съел все до последней крошки, иначе не вырастет большим и сильным, как отец. А вот сам отец берет Юнги с собой на рыбалку. Ранним утром, когда на улице еще темно. Он предлагает Юнги остаться и доспать, но Юнги отказывается, пусть и не может разлепить глаз. Отец одевает его в полусне и несет на руках в машину. Сама рыбалка в голове не отложилась. Но должно было быть весело. Также он помнит еще несколько моментов. Обычных бытовых, совсем не примечательных. Но почему-то прочно засевших на подкорке. Однако среди них нет ни одной картины с мамой, которая бы капризничала или ругалась на отца. Но этот Чимин, с поджатыми губами, с искрами в глазах и претензией в тоне... Почему-то Юнги рисуются именно супружеские пары, наверное, как в юмористических сериалах? Чимина бы еще завернуть в домашний халат, оставить пару мазков муки на лице и дать в руки скалку. Которую он будет угрожающе сжимать одной рукой и предупреждающе постукивать по ладони другой. Мол, давай, продолжи в том же духе — и стукать я буду по твоей башке. Картинки в голове веселят еще сильнее, чем тон Чимина, поэтому Юнги даже смеется. А потом качает головой, обрывая себя, и делает глубокий вдох. — Маленький, ты все равно сидишь в четырех стенах. — И что? Юнги снова вздыхает. — Я клянусь тебе, что в отстойнике безопасно. — Меня это не волнует. Чимин мотает головой. Потом нервно ерошит волосы, трет лицо. — Я бы выходил из квартиры, если бы ты не запретил. Я бы помогал, если бы ты позволил. Я бы участвовал в делах, если бы ты посвятил меня в них. Но ты сам держишь меня на расстоянии. И ладно. Меня это не обижает и почти не расстраивает. Ты заботишься и оберегаешь, я знаю. И пусть так. Не помогаю, но хоть не мешаю, и ладно. Но, Юнги... Так я вижу тебя каждый день. Так я всегда на связи с тобой. Так я знаю, что ты вернешься вечером и я удостоверюсь, что с тобой все в порядке. Не будь эгоистом, Юнги. Не надо поступаться моими чувствами в угоду своих. Потому что, находясь так далеко от тебя, переживать буду я. Бояться за тебя и вариться в вечном ожидании тоже буду я. Я не хочу так, понимаешь? — Чимини... — Вопрос закрыт! Чимин повышает голос. Но он больше не капризный. Он настойчивый. Он обещает бурю, если не прекратить. Хорошо. Юнги сдается. В этом он обязан отступить, потому что уже слишком поздно отстранять Чимина силой. — Они начали отслеживать чипы, а ты официально должен быть в отстойнике. Поэтому... Чимин протягивает Юнги запястье, не дослушав, и с готовностью кивает. — Делай, что нужно. Все в порядке. — Когда мегаполис будет наш, с чипом было бы удобнее. Не из-за процентов, а из-за возможностей. Ты же помнишь, что вживление потом будет невозможным? Придется возвращаться к истокам. Бумажные билеты на самолет, документы, вспомогательные средства для оплаты... — Юнги, я уже не помню, что такое самолет, и предполагаю, что путешествия в ближайшем будущем все равно будут невозможны. Юнги хмыкает. У Чимина явно плохо с полутонами. В отстойнике он научился жить одним днем, но потерял возможность смотреть в будущее. Юнги берет его все еще протянутую руку и нежно целует в запястье, в еле заметный, белеющий шрамик. — Подумай еще немного, ладно? Я скажу, когда тянуть будет нельзя. Чимин цокает и закатывает глаза. Уже понятно, что думать он не станет, но Юнги... надеется.

***

— Что ты сделал с рукой? У Чимина перемотанное бинтом запястье и большие невинные глаза. Он пожимает плечами. Смотрит на руку с вопросом, будто не понимает, о чем Юнги говорит. — А что с ней? — Чимин... Юнги хмурится. Предостерегает. Не нужно играть. Он не в том настроении сейчас. Краски сгущаются. Мегаполис наконец-то понял, что происходит, и открыл слюнявую пасть. Заклацал угрожающе зубами. В отстойник сначала посыпались запросы, после приехали с проверкой. Ответа не получили, на границе их хотели развернуть — мирно не получилось. Власти в ярости, но попытались скрыть факт нависшей угрозы. Юнги его раскрыл. Люди должны знать. Люди должны бояться и паниковать. Собирать свои вещи, покидать мегаполис в желании укрыться в дружественных государствах. А еще... Еще они должны выходить на улицы. Должны митинговать. И они выходят. Маленькими группками и одиночными пикетами. Их замечают. Мегаполису не нравится. Стражи правопорядка пытаются разогнать, пытаются объяснить, кто и в чем не прав. Люди отстойника в форме мегаполиса этих людей забирают силой. Устраивают сцены, играют роли, проявляют жестокость. По сети разлетаются все новые и новые видео. Превышение полномочий полиции, физическое насилие. После таких задержаний мужчины возвращаются домой с побоями, женщины запуганные и в слезах. Мегаполис становится монстром в глазах своих граждан. Больше возмущений, больше шума. И громкие обвинения. Если это творят с нами, то что делают с людьми там? Их убивают без суда и следствия? Оттуда вообще возвращаются или там братская могила? Почему от нас все скрывают? Они хотят знать. Они проявляют интерес, и в ответ на него публикуются новые видео. Серые безжизненные улицы, серые нависающие здания, серое непроницаемое небо. А еще тела. Мертвые тела на виду у всех. В отстойнике их, конечно, всегда убирают по утрам. Тех, кто решил уйти по своей воле, и тех, кому помогли. Но запечатлеть перед этим никто не мешает. Уже известно, зачем и для чего это нужно делать. Приказ отдан. Но смотрится жутко. Смотрится страшно. До этого все боялись отстойника из-за неведенья, но когда им показали наглядно, стало еще ужаснее. И когда наконец информация о том, что люди с отстойника уже в мегаполисе, просачивается в массы, по сети разносятся уже их слова, их обвинения. Это не жизнь, это мука. Вы лишаете нас семей. Вы отбираете наших детей еще младенцами, а потом возвращаете взрослыми и поломанными. Вы живете свои жизни в достатке и удобстве, пока мы умираем на улицах, всеми забытые. До нас никому нет дела. Это не наказание, это истребление. Не только чтобы напугать, но и разжалобить. А еще разозлить. Люди должны ополчиться, и они ополчились. Час икс пробьет через три дня. Призыв собираться на главной площади и примыкающих улицах уже пущен. А у мегаполиса больше нет голоса. В полицейские машины кидают камнями, обливают горючими веществами и поджигают. На органы правопорядка нападают среди белого дня. Полицейские участки громят. Юнги не ожидал такого взрыва, Намджун не ожидал тоже. Все происходит так быстро, что планы приходится менять и перестраивать. Никто не подозревал, что система уже была нестабильна. Что люди настолько устали от нее. Что их настолько много. И что им нужен был настолько мизерный толчок. А еще, что мелкие политики начнут высказываться в их пользу. Да, очень осторожно. Да, с неким снисхождением. Но все же. Будут призывать к решению миром, предлагать обсудить законы и внести коррективы. Но, естественно, их уже никто не слушает. Ни граждане, ни верховная власть. Никого из них не устраивают полумеры. Во главе встала радикальность... — Чимин, я жду. Юнги повторяет, потому что пауза слишком затянулась. Чимин фыркает. — Сделал надрез и достал. Что я еще мог? Теперь-то уничтожать чип тайно не нужно. Главное, чтобы меня просто не могли отследить. И повторному вживлению это не помешает. — Ты с ума сошел? Дай я посмотрю. Юнги оказывается рядом мгновенно, берет Чимина за ладонь и тянет на кухню. Усаживает за стол и уходит за аптечкой. Это надо было додуматься... Юнги разматывает бинт. Под бинтом обычный лейкопластырь. Юнги поднимает взгляд на Чимина. Чимин пожимает плечами. — Что? Я закрепил, чтобы края пореза не расходились. Чего ты так всполошился, будто я себе в голову выстрелил? Успокойся. У нас очень острые ножи, где резать было видно. Пришлось пинцетом конечно поковыряться немного, но ничего страшного. — Чимин, за столько лет чип обрастает живыми тканями. Его извлечение — это полноценная операция. Ты мог повредить вены и сухожилия. Я уже молчу о занесении грязи и возможных воспалениях. Юнги сокрушается. Он снимает лейкопластырь и смотрит на рану. Края действительно ровные, порез длиной в сантиметр. Только вот порезом это назвать сложно, потому что если не смыкать края, они расходятся в стороны, показывая зияющую дыру. Чимин просто выколупал плоть вместе с чипом, оставив довольно глубокую ямку. — Ты там пинцетом или ложкой ковырялся? Как тебе вообще мозгов хватило? Чимин выдирает свою руку и придвигает аптечку. — Мое тело, делаю с ним, что хочу. Я рвал связки на репетициях, как видишь, жив и здоров. Времени на сопли нет. Кровь я остановил, обеззаразил, обезболивающее и противовоспалительное выпил. Зашить не смог, это да. Но ничего страшного. Сейчас обработаю еще раз и все будет в порядке. Пальцами двигать могу. Откуда столько паники? Тебя когда-то вообще ножом проткнули, и ты не волновался. — Потому что это я, Чимин. — А ты что, как-то по-другому сложен? Инопланетянин? Я сделал так, как посчитал нужным. Буду потом на самолетах летать без бумажек. Плата не велика. Чимин говорит отстраненно, будто ничего не случилось. Будто все в порядке и это ерунда. Но не может открыть замочки на аптечке, дергает и дергает, а потом резким движением скидывает ее со стола и предупреждает криком: — Не смей жалеть меня! Я устал от твоей жалости! Я не ребенок, Юнги! — Да уж... Вырастил из аутсайдера идиота. Жалеть здесь нужно только меня. Брови Чимина изламываются, он тянет к себе руку, пытается прижать к груди, но отдергивает. Больно. Губы начинают дрожать. Юнги поджимает свои, устало спрашивает: — Плакать? — Да. — На ручки? Чимин не отвечает. Он просто подскакивает с места, огибает стол и усаживается на колени Юнги. Прячется в его объятиях и жалуется: — Я думал, будет легко. А оно никак... — Крови много было? — интересуется Юнги участливо и мягко. — Много, еле остановил. Юнги хочется еще раз повторить, что Чимин большой идиот, но Чимин, увы, сейчас совсем не большой. Скукожился, свернулся чуть ли не калачиком и пытается качать свою руку, как раскричавшегося младенца. — Болит? — Да. Может, назвать маленьким идиотом — и будет в самый раз? Юнги покачивает самого Чимина и молчит. Дает несколько минут, чтобы Чимин еще поплакался и пожаловался на нелегкую судьбу и на свою вселенскую глупость. А после поднимает аптечку. Усаживает Чимина обратно к себе на колени и рассматривает его запястье более внимательно. — Когда ты ее распанахал? — Утром, когда ты ушел. Юнги кивает. Времени прошло уже довольно много, зашивать не стоит, может пойти воспаление, и станет еще хуже. Юнги обрабатывает порез по новой, делает из бинта небольшую салфетку, сложенную в несколько раз. Пропитывает мазью, накладывает на ранку и забинтовывает. — Края сомкнем позже, она еще сочится, — объясняет и целует Чимина во взмокший висок. — Я не хочу тебя сейчас ругать, но, Чимин, почему ты просто не предложил эту идею, м? У нас есть здесь врачи, они бы сделали все осторожно. — Потому что дело не в чипе. Дело в том, что ты ищешь любой предлог, чтобы меня отсюда вывезти. А нет чипа — нет проблемы. Юнги бы поспорил. Но решает не читать лекции. Вместо этого он заказывает ужин, кормит Чимина, дает еще обезболивающего и укладывает спать. Будет славно, если не пойдет воспаление. Тогда уже завтра боль утихнет и перестанет беспокоить, если не трогать саму ранку. А если воспалится, уже печальнее. Чимин болеть не умеет так же, как и смотреть в будущее. Вроде храбрится, вроде подбородок задирает, а потом температура тридцать семь и два — и все, мандарины, варенье, тряпочку на лоб и шоколад. Шоколад обязательно, он в любое время панацея. Юнги переодевается в уличное и выходит из дома. Он так сильно ненавидит мегаполис, но не оценить плюсы круглосуточных магазинов невозможно. Хотя, с другой стороны, Юнги кажется, что вышибать кому-то мозги легче, чем платить. Потому что люди не заканчиваются, а деньги — да. Суровая правда жизни. Юнги покупает Чимину шоколад и еще немного сладостей, захватывает попкорн, чипсы и сладкую газировку. Оставляет все на столе на кухне и тоже идет спать. Совсем скоро все закончится, а они не успели подготовиться до конца. Юнги еще предстоит побегать по городу...

***

Здесь Чимин, ищет вас, направить? Юнги поправляет наушник, слышатся помехи. Людей слишком много, все с гаджетами, вышки связи перегружены, и спутниковая система не особо спасает. Однако имя Чимина Юнги услышит при любых помехах, и даже если на том конце будет тишина. Пусть проводят. Ты понял? Так точно. Проводить. Юнги кивает, не в наушник, а в толпу. Здесь шумно. Все что-то выкрикивают. Наступают друг на друга, машут плакатами, требуют. Этого стоило ожидать. Что Чимин будет здесь, тоже стоило, но Юнги надеялся до последнего на благоразумность. Полагаться на благоразумность человека, разодравшего себе руку, было глупо. Чимин пробирается к Юнги только через пятнадцать минут после связи. Всклоченный и немного напуганный. Он отстраняется от провожатого и прижимается к Юнги. Лихорадочно осматривается. — Что с тобой? — спрашивает Юнги. — Все нормально. Я просто немного растерян. Давно не видел столько людей в одном месте. Чимин улыбается чуть натянуто. Но видно, что с каждым мгновением становится спокойнее. Спокойнее рядом с Юнги. Но лучше бы сидел дома. — Смотреть телевизор наскучило? — Ты правда думал, что я не приду сегодня? — Я тебя запер. — Электронный замок легко взламывается. Юнги улыбается. Обнимает Чимина за плечи, сжимает пальцами в поддержке и отпускает. — Растешь. — А то... — Чимин, довольный собой, хмыкает. Оглядывается еще раз, подается к Юнги и шепчет на ухо: — Что-то будет, да? — Будет. Стой молча. Чимин замолкает. Юнги бросает короткий взгляд на сумку, лежащую на земле между ног, потом на Чимина. Они стоят с краю главной площади. Улицы перекрыты, движение парализовано. Для всех, но не для военной техники. Юнги сверяется со временем, секундная стрелка на наручных часах сдвигается на мгновение раньше, чем шум толпы прорезает звук гусениц. Танки, десять единиц. Они перекрывают все выезды. Блокируют. Их сопровождают бронетранспортеры, затыкают собой оставшиеся дыры. Один въезжает на площадь. Двигается медленно, черепашьим шагом. Дает время людям расступиться, пропустить. Шум начинает нарастать, следом паника. Толпа приходит в движение. Юнги опускает взгляд себе в ноги, наклоняется. Расстегивает черную спортивную сумку, достает автомат, укороченный вариант, чтобы не занимал много места. Отдает его Чимину. Второй берет себе. Юнги правда надеялся, что Чимин останется дома, но ставки не делал, знал, что проиграет. Крепит на пояс оружейный ремень с запасными магазинами. Возможно, они не понадобятся, но вариантов развития событий несколько. Чимин на Юнги не смотрит. И на удивление молчит. Держит дуло опущенным строго к земле. Скорее всего, он не будет стрелять, даже если Юнги — да. Здесь мирное население. Есть даже дети. Не стоило их тащить на такое мероприятие. Это не приезжие заключенные, где не знаешь, кому какая статья приписана. Чимин не посмеет нажать на спусковой крючок. Но пусть хоть рядом постоит, для устрашения. — Вы оцеплены. Прошу успокоиться и не поднимать панику, от этого зависят ваши жизни. Голос звучит громко. Он раздается из самого сердца площади. Бронетранспортер успел добраться до центра. Намджун успел взобраться на крышку кабины и теперь вещает в маленький головной микрофон. Но звук усилен в сотни раз и идет из колонок, установленных в машине. Слышно всем, даже за пределами площади. Шум сначала нарастает, но после стихает. Будто волна, нахлынувшая и отошедшая обратно в океан. Намджун прочищает горло. Привлекает внимание, будто до этого его никто не замечал. — Дорогие граждане мегаполиса. Меня зовут Ким Намджун, и я представляю место, которое имеет несколько названий. Ваши заголовки пестрят поэтичным «Кинопленка». Мы зовем его более правдоподобно: «Отстойник». Официальное же название состоит из безликого и безжизненного набора цифр. Отношение к нам, впрочем, такое же. Юнги хмыкает. Нет, в целом-то правда, но слышать от миллионера "мы" довольно забавно. Юнги толкает Чимина плечом. — Вот же стелет... Чимин дергает уголком губ. Хорошо. Значит, не в шоке. Реагирует правильно. Реагирует, как полагается на данный момент. Юнги еле слышно выдыхает. — Мы слишком устали от гнета системы и несправедливости. Устали от ограничений. Наши люди умирают ежедневно. Умирают в домах, умирают на улицах. У нас нет достаточного количества больниц. Нет хороших врачей и нет лекарств. Мы не защищены полицией. У нас нет следователей, нет судов. Никто не поймает вора, не осудит убийцу. Мы живем в вечном страхе, холоде и серости. У нас запрещены любые связи с внешним миром. Запрещены любые цвета, кроме всех оттенков черного и белого. И при этом мегаполис выставляет требование в повышении процентов. А еще в работе на износ. Планка возможного возвращения к нормальной жизни семьдесят пять процентов. Скажите, у скольких из вас есть такой результат? При том, что вы живете среди близких вам людей, среди друзей и среди семьи. У вас есть возможность обратиться за психологической помощью. Есть возможность отвлечься. Торговые центры. Кинотеатры. Боулинг. Парки развлечений. У вас есть все. Стоит оглянуться вокруг — и дух захватывает от обилия красок. От разнообразия запахов. Вы можете выбрать на ужин рыбу, мясо, морепродукты. У нас на ужин каша и соя. Дефицит фруктов и овощей. Мы получаем их реже, чем вы торты на дни рождения. И при этом, когда мы пришли просить пересмотреть законы, власти тут же затрубили об экстремизме и терроризме. Обвинили в том, чего никто из нас не совершал. И это говорю вам я, один человек. Но нас сотни, нас тысячи. И я хочу, чтобы вы услышали всех нас... Сначала воцаряется тишина. А потом на главном здании-башне перестают крутиться какие-то 3D-картинки. Огромный экран, предназначенный для различной рекламы, теряет краски. Становится черно-белым, мертвым. Слышится шипение, проходит рябь, как на старом, допотопном телевизоре, и появляются картинки. Лица людей. Совершенно невзрачные, усталые, осунувшиеся. С впалыми щеками. Разные, но слишком похожие в своей изможденности. Их бледные губы открываются, и начинают звучать голоса. Глухие и хриплые. Десятки имен и фамилий, десятки профессий и десятки пронизывающих до костей историй. Они говорят и говорят. Такие тихие, шуршащие, как ветер, несущий сухие листья по дороге и колышащий траву. Но перекрывающие весь гул толпы, потому что толпа вдруг замолкает. Создает тишину и слушает. Слушает и плачет. А после экран меркнет. И солнечный, безоблачный день вдруг окутывают сумерки. Будто отстойник расширил границы, будто захватил и погреб под собой. Принес сюда свою безжизненную и унылую тоску. Ее разрезает голос Намджуна. В глухой тишине он звучит громко и уверенно. Но больше не просительно, не заискивающе. Он звучит твердо и угрожающе: — Нас всех записали в преступники, стоило нам заговорить. Стоило открыть рот. И теперь уже ясно, что обратной дороги нет. Поэтому, уважаемые граждане мегаполиса, я хочу вам сообщить, что все вы находитесь под прицелом. Вы окружены и вы на мушке. В городе тысячи солдат, сотни военной техники, еще больше оружия. Я попрошу вас соблюдать тишину и не поддаваться панике. Потому что мы больше не станем просить, мы требуем и требуем на наших условиях. Никто не уйдет с площади целым. Никто не спрячется в домах и подвалах. Намджун переводит дыхание, а после говорит гораздо громче, чтобы перекрыть поднявшийся шум: — Тихо! Я обращаюсь сейчас к властям. Потому что они смотрят точно так же, как и вы. Точно так же слушают. Так слушайте внимательно! Мы установили больше двух десятков взрывных устройств по всему городу. В больницах, в школах, в детских садах. В торговых центрах. И в многоквартирных жилых домах. Каждые пять минут вы будете слышать взрывы и они будут значить сотни и тысячи оборванных жизней. Нам нечего терять, вам есть. Наши требования изложены на бумаге и отправлены вам. Вы с ними уже знакомы. Вы в них уже отказали. Посмотрим, каким ответ будет теперь. И, дорогие граждане, мы с вами посмотрим, насколько важны вы для государства. Как высоко они вас ценят. Время пошло. Намджун замолкает, толпа, наоборот, начинает шуметь. Начинает ворочаться, как огромный встревоженный зверь. Как животное, загнанное в ловушку. А после раздается автоматная дробь и крики. Выстрелы пока предупреждающие, крики всего лишь испуганные. Юнги прислоняет приклад к плечу и становится в стойку. Чимин с секундной заминкой повторяет и спрашивает, перекрикивая шум: — Это правда? Юнги, это правда? — Я говорил тебе, что есть два варианта: либо мы победим, либо все уничтожим. Чимин смотрит на него со скорбью, смотрит со смирением. А после отворачивается. Серьезнеет, холоднеет. Его лицо становится непроницаемым. Юнги печалит лишь это, лишь из-за этого ему жаль. Раздается первый взрыв. Такой мощный, что землю бросает в дрожь. Где-то вдалеке начинают выть сигнализации, слышится эхо разбившихся стекол и опадающих на асфальт осколков. Точно по времени. Секунда в секунду. Люди снова кричат. Плачут теперь не от сожаления, а от ужаса, но не двигаются. Не бегут. Замирают, будто парализованные. Прижимают к себе детей. — Это было предупреждением. Здание было на этапе стройки, все рабочие эвакуированы. Но вы должны понимать, что мы не шутим. Что наши угрозы не пустой звук. Следующие пять минут пошли, больше предупреждений не будет. Судорожные выдохи прерываются на середине. Страх и ожидание неизбежного наваливается с новой силой. Кто-то начинает ругаться, угрожать. Кто-то молить. Юнги удобнее перехватывает автомат и кивает шагнувшему к нему мужчине: — Отойди. Иначе похоронишь себя и с десяток тех, кто рядом. Мужчина медлит, но его оттаскивают обратно в толпу. Уговаривают не дурить. Им дороги свои жизни. А потом потухший экран вдруг снова оживает. Он больше не черно-белый. А снова цветной. Показывает огромный кабинет с массивным столом. С креслами и диваном. С живыми цветами в больших напольных горшках. И с главным человеком мегаполиса... — Мы не можем пойти на уступки. Воцарится хаос, — говорит он холодно. — Сэр, но мы даже не знаем какие здания заминированы. — Я сказал отдать приказ, чтобы во всех больницах, школах и садах прошла эвакуация. — Сэр. Мы не знаем, где будет следующий взрыв! Осталось меньше пяти минут. Никто не успеет! И что с жилыми домами? Мы не можем эвакуировать весь город! — Также мы не можем уступить. Ты ведь прекрасно понимаешь... — Но люди... — Они не смогут убить миллионы. И... ведь красная кнопка не у нас... Мы справимся с этими поте... Голос прерывает резко распахнувшаяся дверь и испуганное: — Вас слышит весь мегаполис... И снова тишина. Не та, что в ночи, темная и непроглядная. А та, что окрашена в красный цвет, что окрашена кровью и подпалена взметнувшимися искрами. Искрами злости, ненависти, разочарования. Намджун прочищает горло и говорит с иронией. Говорит так, чтобы подстегнуть: — Теперь вы знаете, у кого на самом деле красная кнопка... Кто готов поступиться жизнями ваших родных, ваших детей. Кто ставит свою власть выше вас, выше граждан, которые являются главной опорой. Но вы не должны расплачиваться за их ошибки. И мы тоже не должны. Один из выходов с площади будет открыт. И я думаю, вы знаете, куда будет пролегать дорога. Чтобы спасти себя, вам нужно бороться не с нами. Мы не враги. Мы ваша поддержка. И наконец-то пришло время перемен. Толпа начинает реветь. Сначала, как раненый зверь, а после — как яростный хищник, и начинается движение. Юнги не опускает автомат, но отступает. — Назад! Командует Чимину. Будет давка. Будут жертвы, этого не избежать. Администрацию попробуют защитить. Попробуют выиграть время. Будет бойня. Юнги знает. Знал изначально, поэтому он здесь. Поэтому здесь Чимин. В центре событий, но далеко от места, где прольется кровь. Виновных и невинных. Юнги прижимается спиной к кирпичной стене. Чимин приклеивается к ней рядом. Они стоят молча и наблюдают. Как движется толпа. Как гудит и ревет мотор бронетранспортера, которой возглавляет процессию. Намджун исчезнет по дороге. Переждет в тихом и безопасном месте, а после появится, когда все стихнет. С потеками чужой крови, припорошенный пылью и измазанный копотью. На то, чтобы это выглядело достоверно, тоже нужно время. А еще нужен новый лидер, который привел всех за собой к победе... Юнги улыбается. Радостно, торжествующе и немного безумно...

***

Главное административное здание сгорело до тла. Точное количество жертв еще неизвестно. Мегаполис погружается в минуту молчания. В минуту скорби по погибшим, которые не были причастны. Которые сражались за правду. За детей, за стариков и больных, которых хотели бросить на растерзание, которых хотели превратить в разменную монету. Ким Намджун, взявший на себя всю ответственность и временно занявший главенствующий пост, в самой обычной одежде вещает на весь мегаполис, как ему жаль. Что он скорбит со всеми. Что он не хотел подвергать опасности мирных жителей. Что до последнего верил в благополучный исход. Ведь это была всего лишь уловка. Один взрыв пустующего здания. Тщательная подготовка и осмотр местности, чтобы в действительности никто не пострадал. Школам и больницам ничего не угрожало, это была всего лишь блажь. Чтобы раскрыть правду, чтобы раскрыть истинное лицо. Это очередная ложь. Намджун выглядит печальным и искренним, выглядит усталым и подкошенным горем. Но уверяет, что все пострадавшие получат компенсацию. Что он проследит за этим. А еще он изменит отстойник. Изменит так, что его будет не узнать. Проценты останутся, потому что это отличный способ следить за благосостоянием населения и не наказывать его в случае снижения показателей, а оказывать своевременную помощь. Никакого страха. Никакой разлуки с семьями и друзьями. Все только во благо. — И ты в это веришь? — спрашивает Чимин. Они в его родной квартире. Чимин пакует чемоданы. Их уже пять, забитых под завязку, а будет еще больше. Его счет разморожен. Чимин прошелся по магазинам, закупился, кажется, на всю жизнь вперед. И сколько бы Юнги ни говорил, что совсем скоро отстойник преобразится и станет не хуже мегаполиса, Чимин его не слушал. Он всучал Юнги очередной пакет с одеждой, уходовой косметикой и всякой бесполезной мелочевкой и просил нести молча. Потому что еще столько нужно успеть... — Верю во что? Что Намджун пиздит как дышит? Конечно. Чимин смеется и качает головой. — Я про всеобщее благо. Юнги пожимает плечами. — Намджун уже подсуетился, выкупил всю территорию отстойника. Теперь официально владеет не только шахтами, но и всеми предприятиями на его территории. Он буквально мультимиллиардер. Так что ему в целом плевать на проценты. — Но кто там будет работать, если не ссылать насильно? — Бесплатно никто. Но если сделать достойные зарплаты, то желающих будет много. Запрета на цвета нет. Отстойник потихоньку заживет, облагородится. Экология, конечно, будет в говнище из-за такого количества заводов, но ничего страшного. Сделать красиво, ярко и живо — и никого не будет волновать плохой воздух. В мегаполисе не хватает рабочих мест для низших каст, а тут да. Организовать оплачиваемое обучение с дальнейшим устройством — и в отстойник рванут. На постоянку и просто на заработки. А часть уже живущих не захотят уезжать. Многим просто не к кому. Как мне, например. Чимин замирает с очередной шмоткой в руке и поднимает взгляд на Юнги. — А ко мне? — А ты чемоданы собираешь куда, позволь спросить? — Ну... К родителям? Они подали в розыск, вышли на меня. Беспокоятся, хотят встретиться. Плачут. — Встретишься. А потом поедем домой. — А если я захочу остаться... — Не захочешь, — обрывает Юнги. Смотрит на Чимина серьезно, потом строго. Потом угрожающе. А после заискивающе. — Хочешь, построим школу танцев? М? Балетную там. Или что еще танцуют? Вальс? Танго? Можно выбрать несколько направлений. Будешь обучать. Чимин фыркает. — Посмотрим. И да, я шучу. Путь на сцену мне в любом случае заказан. Я слишком много лет не занимался, вернуться в нужную форму уже не смогу. — Не сможешь, потому что я буду пичкать тебя едой. Мне не нужна твоя костлявая задница. Чимин закатывает глаза, но хихикает. Его задница не была никогда костлявой, но Юнги любит выставлять его былую изящность в неприглядном свете. Потому что сейчас Чимин выглядит в сто крат лучше. Привлекательнее. И сильнее. А сильным в отстойнике быть нужно. Пусть там теперь наведут порядки и преступность снизится до минимума, но останутся ветра. Холодные и пронизывающие. Им тоже нужно противостоять. Юнги поднимается с пола, на котором сидел все это время, и подходит к Чимину. Перед ним кровать, забросанная одеждой и открытый чемодан. Юнги прижимается к теплому телу, обнимает сзади за талию и целует в шею. — А если серьезно, ты хотел бы остаться? — шепотом на ухо. — Юнги-я, я ответил тебе на этот вопрос несколько лет назад, когда смыл в унитаз обратный билет. Я... не ощущаю себя здесь как дома. Больше нет. И за эти пару месяцев я в этом убедился. Пора возвращаться, мы и так задержались. Юнги улыбается Чимину в макушку. Стискивает его сильнее в объятиях и предлагает: — Давай я помогу? Чтобы быстрее? Чимин соглашается.

***

Быстрее не получается. Чимину стоило понять заранее, что помощь Юнги, скорее, все испортит. Потому что часть вещей все еще валяется на кровати, а часть на полу. Там же чемодан, перевернутый с высыпавшимися из него некогда ровными стопочками. И Чимин хотел бы возмутиться. Хотел бы покричать, хотел бы стукнуть Юнги от души... Он все это сделал, вообще-то, успел до своих первых стонов, а потом уже все. Потом Юнги стянул с него футболку, опрокинул на кровать лицом в матрас и этой же футболкой завязал руки. Это потому что Чимин играл в недотрогу, что-то там выкрикивал возмущенно и дергал забавно ногами, пока Юнги стаскивал с него джинсы с бельем. Потом Чимин говорить не мог. Потому что Юнги прекрасно знал, как его заткнуть. Знал очень хорошо. И делал это эффективно, пусть даже засовывал язык в совсем другую дырку. Работает всегда одинаково — безотказно. — Юнги, развяжи... ну развяжи, пожалуйста... Говорить Чимин не может, а вот просить — запросто. Просить глухо, отплевываясь от ткани одной из рубашек, попавшей в рот. Потому что переворачиваться Чимин не стал. Лишь голову чуть развернул, чтобы можно было дышать, уткнувшись лицом в постель. А еще поджал под себя ноги и приподнял задницу. Выпятил ее, чтобы Юнги было удобнее, а самому приятнее. — Зачем тебе сейчас руки? Юнги отстраняется от упругих ягодиц, влажных, потому что Юнги зацеловал их по всей окружности, прежде чем нырнуть в серединку. А еще немного красноватых, потому что... Шлепок. Юнги не только целовал, но еще и шлепал. Не слишком сильно, но довольно часто. Потому что визги Чимина слишком забавные, чтобы этого не делать. И его вопросительное мычание, когда Юнги шлепать переставал, в особенности хорошенькое. Маленький говнюк, пытающийся с Юнги играть и подзуживать. Но до чего же возбуждающий и желанный... — Хочу тебя потрогать! — Потрогать меня? — Да! — Что насчет потрогать ртом? Чимин молчит. Юнги скидывает с себя одежду и забирается к нему на кровать. Приподнимает за плечи, вглядывается в лицо. — Доверишься? — спрашивает. Чимин раскрасневшийся, с влажным лбом от выступивших бисеринок пота и влажным подбородком от неконтролируемого выделения слюны. Он облизывает свои полные губы, заставляет их еще больше блестеть и тихо спрашивает. Спрашивает, опустив глаза и смотря из-под ресниц: — Без рук? — Без. Чимин думает, облизывается еще раз. — Мне спуститься на пол? — Нет. Он прикидывает, понимает и охает. Но больше не думает, согласно кивает и даже не просит быть Юнги осторожнее и внимательнее. Доверяет. Полностью, безоговорочно. Даже когда Юнги разводит ноги и помогает Чимину удобнее разместиться, даже когда опускает его ртом на свой член. Чимину приходится немного отползти стоя на коленях, а потом нагнуться. Нагнуться с поддержкой Юнги. Потому что у Чимина руки все еще за спиной, все еще связаны и он просто не может удерживать координацию. Матрас мягкий, и Чимин просто заваливается вперед. Просто насаживается ртом на член Юнги без возможности контролировать глубину проникновения. Контроль у Юнги. Целиком и полностью. Юнги вплетается пальцами в его волосы. Все еще не подстриженные, отросшие и такие удобные, чтобы держать за них. Он откидывается назад, упирается локтем свободной руки в матрас, устраивается полусидя. Дергает Чимина за пряди вверх, приподнимает, а после снова опускает. Стонет с ним вместе. Потому что его рот ощущается на члене превосходно. Горячий, влажный, скользкий из-за слюны. С плотно сомкнутыми губами и юрким языком, которым Чимин умеет пользоваться. Играет с головкой, дразнит уретру, немного давит на нее кончиком, пытаясь проникнуть внутрь на несколько миллиметров. Юнги удерживает его, позволяя немного развлечься, а после перестает натягивать пряди. Чимин под собственным весом снова ныряет вниз. Берет глубже. Ровно настолько, насколько позволяет Юнги. Он сам двигает его головой. Поднимает и опускает. С каждым разом все ниже. Слушает, как срывается дыхание. Как Чимин пытается дышать через нос и сопит, потому что дыхание все равно перекрывает, когда головка упирается в стенки горла. Чимин несколько раз давится. Проглатывает рвущийся кашель, а после расслабляется. Привыкает. Юнги опускает его до конца. Так, что Чимин утыкается носом в пах. Так, что дышать не может совсем. Начинает подергиваться и пускает вибрацию горлом. Это восхитительно. Юнги перестает любоваться и прикрывает глаза. Удерживает Чимина так несколько секунд, а потом вздергивает. Дает отдышаться. Дает сглотнуть слюну. И опускает снова. Снова и снова. Слушает сдавленное мычание, чувствует, как давят стенки горла на головку. Стимулируют до того приятно, что сдерживаться невозможно. Юнги немного оттягивает оргазм, растягивает свое удовольствие. А после резко дергает Чимина за волосы, поднимая его, и, распластавшись на кровати, додрачивает рукой. Пачкает лицо Чимина спермой. Его припухшие губы, его аккуратный, славный носик и его короткие, но пушистые ресницы. И все еще держа Чимина за волосы, хрипло стонет от послеоргазменной дрожи. — Юнги, а я? Чимин сипит и зовет жалобно. — Маленький, дай мне минуту. Потерпи. Чимин терпит. А Юнги собирает себя в кучу. Поднимается и поднимает Чимина. Развязывает его и, подавшись вперед, целует. Размазывает свою сперму по его лицу, пачкается сам. Морщится. Не самое вкусное лакомство, пожалуй. Хватает первую попавшуюся под руку Чиминову тряпку и «умывает»его. Затем себя. И наконец спрашивает: — Как ты хочешь? — Рот и пальцы. Чимин не смущается. Чимин распален, поэтому говорит сразу. Говорит и брыкается на спину. Подтягивает коленки к животу и ждет. Ждет пока Юнги устроится, как нужно, и возьмет в рот, чтобы удобно уложить ноги на его плечах. И расслабляется. В руках Юнги он всегда расслабляется. Ему дела нет до управления, Юнги может творить, что ему заблагорассудится. Потому что итог всегда один и тот же. Кончают оба. Юнги берет сразу глубоко. Сразу на всю длину. Но после на пару секунд отвлекается, облизывает два пальца, чтобы после проникнуть в Чиминову дырочку, и снова насаживается ртом на член. Юнги знает все точки в Чиминовом теле. И те, которые могут сделать больно, и те, что отвечают исключительно за удовольствие. Первые ему без надобности, а вот вторые — да. Юнги нащупывает простату сразу же. Давит, массирует, гладит. Толкается в нее подушечками, проезжается рядышком, всего лишь задевая, и упоенно сосет. И слушает — пронзительные, сладкие стоны. Свое имя, разобранное на слоги, потому что вместе никак не произносится. Прерывается на растягивание гласных. Разносится эхом, отталкивается от стен и обрушивается на Юнги. Заставляет не останавливаться. Брать глубже, толкаться пальцами чуть быстрее. Чимин дрожит и подергивается. Обильно течет. Юнги облизывает его головку и снова берет до горла. Возобновляет быстрый ритм. Чимину нужно совсем немного, и он выгибается. Зажимает его голову бедрами. Сам толкается тазом несколько раз, а после опадает на кровать и обмякает. Что-то шепчет непонятное. А после убирает одну ногу с плеча Юнги, а второй его пинает, чтобы отстранился и перестал доводить до исступления своим ртом. Потому что становится уже слишком чувствительно и невыносимо. Юнги хмыкает. Приподнимается и оглядывает беспорядок. Скомканную постель, перепутанное и переплетенное покрывало вместе с одеждой. И Чимина. Как обычно, раскидавшего свои конечности, похожего на марионетку, которой перестали управлять и небрежно бросили. Юнги так никогда не изогнется. А Чимин да. Валяется так, будто нет ни костей, ни связок. Но удобного в этом мало, потому что, подождав немного и не почувствовав никаких подвижек со стороны Юнги, Чимин приподнимает голову. Смотрит вопросительно, а после командует: — Ты расправлять будешь или нет? Чего уселся? И падает затылком обратно на постель. И улыбается, слыша смех Юнги. А потом снова довольно стонет, когда Юнги укладывает его как полагается и попутно разминает уставшие мышцы. Чимин такой разбалованный... Юнги нравится.

***

Отстойник засаживается деревьями и цветами. С ярко-зелеными листьями и нежными бутонами. Ветер шуршит листвой. Тревожит пока еще молоденькие, тоненькие деревца. Они клонятся под его силой, но не ломаются. Неизменно возвращаются в прежнее положение. Чимин смотрит на них с улыбкой. Широкой. Не прячет ее больше. Любуется. — До чего красиво... — делится с Юнги, сжимая его ладонь в своей крепче. — Да. Юнги подтверждает, потому что правда. Потому что так и есть. Отстойник переродился, теперь распускается и преображается. Такой живой, не то что прежде. — Чем теперь будешь заниматься? Намджун же расформировал рейды. — В шахты пойду. — Что? Чимин останавливается и смотрит на Юнги. Испуганно, непонимающе. — Не киркой махать, Чимин. Что ты в самом деле... Чимина озаряет пониманием. — Столько ими пугали... Я сглупил. Но вообще, почему туда? Тебе профессий мало? Чимин насупливается. Юнги улыбается, смотря на его надутые губы. — Потому что за проценты сюда больше никого не ссылают, а вот преступников все еще да. И это не прекратится и не закончится. Правила, конечно, пересматривают. Упрощают. Якобы искореняют излишнюю жестокость. Но это блажь. Платить зарплаты заводским — это одно дело, а вот в шахтах Намджун рабский труд сохранит. Может, конечно, добавит немного человеческого. Обзовет перевоспитанием. Но, знаешь, случается всякое. Особенно с контингентом особо буйных и смертников. Не выйдет из меня законопослушный гражданин, Чимин-а. Из меня вытачивали другое, а я это окончательно зашлифовал. Новые законы уже вступают в силу. Спортзал снесли. Морду никому не набьешь, пар не выпустишь. Юнги раздосадовано сплевывает. Отстойник перерождается, а что делать Юнги, если он не унаследовал способности феникса? Если каким был, таким и остался? Жестоким и морально уродливым. Если ему до сих пор хочется спрятать Чиминовы улыбки на улице. Если хочется шикнуть на слишком звонкие и эмоциональные восклицания. Чимин так быстро привык. Перестроился и ожил, как отстойник. Расцвел. Такой яркий, даже слепящий. А Юнги нет. У Юнги его любимые строгие пальто черного окраса, все те же темные водолазки и начищенные до блеска туфли. Юнги тут на поверхности теперь будто чужой, поэтому его тянет в шахты, ближе к мраку, ближе к затхлому воздуху и чувству превосходства. Потому что что-то меняется, а что-то остается прежним. Чимин гибкий во всем, как выяснилось, а Юнги твердый, гранитный и неизменный. Как прежде. Как, видимо, навсегда. — Я тебя люблю, но в шахты за тобой не полезу, — бурчит Чимин. Недовольный и снова насупленный. — Я не прошу. — Ты мне школу обещал. — Намджун уже одобрил проект. Чимин вскидывает голову и смотрит пораженно. — Ты серьезно? — А зачем мне шутить? Чимин подпрыгивает, потом еще раз. Дергает Юнги, не выпуская его руки. Юнги позволяет. Улыбается, глядя на него. А потом тянет на себя, обнимает и прижимает, чтобы немного успокоить. — Буду вечером встречать тебя после смен и провожать домой. — Как и раньше? — Как и всегда. Чимин радостно кивает, а после глубоко целует. Передает касаниями все свои чувства и отказывается отстраняться долгие минуты. Жмется и ласкается. Счастливый до невозможного. — Я и тебя танцевать научу! — зачем-то угрожает. — Избавь меня от своего энтузиазма. — Научу! И будем ходить к Джину на балы! Он хочет перестроить свой готический замок в сверкающий дворец. Юнги тяжело вздыхает. И за что ему это все? Зачем он этого котенка напуганного приютил? Пригрел на груди. А котенок оказался в итоге маленькой змеюкой. Ужалил, пустил свой яд, и Юнги теперь, как обездвиженная мышка, должен со всем соглашаться, без права голоса. — Сам будешь ходить. Мне одного раза хватило. То нечисть полудохлая была, а сейчас он цирк уродов соберет. — Будет красиво. Ну Юнги. — Нет. — Любимый? — Я сказал нет. — Я себе еще две пижамки купил... Юнги же говорил, змеюка. Самая настоящая. Изворотливая и опасная. — Раз в полгода, не чаще. — Раз в месяц. — Чимин. — Установлю кондиционер и пижамки буду носить круглогодично. Юнги вздыхает и сдается. — Хорошо, раз в месяц. Чимин снова прыгает. Дурачье... Но любимое.

***

Ветер, все такой же холодный, бьет в лицо. Чимин стоит, кутаясь в бежевое пальто. С минуты на минуту подъедет автобус. Чимину нужно будет встретить вновь прибывших и сопроводить. Эту традицию решили оставить. Хотя улицы теперь наполнены людьми, машинами и общественным транспортом. Никто больше не наматывает километры до работы и обратно. Нет нужды. Разве что кому-то хочется прогуляться. Прогуляться по теперь уже освещенным улицам. Безопасным. С камерами на каждом углу и постовыми. Они дежурят круглосуточно, чтобы ни у кого не появилось соблазна вернуться к прошлому. Преступность здесь теперь ниже, чем в мегаполисе. Люди едут теперь не со страхом, а с предвкушением. Чтобы работать или просто отдыхать. Потому что красиво, но все еще довольно тихо. Нет ночных баров и клубов. Только тысячи деревьев и сотни искусственных водоемов. Поющих фонтанов и маленьких прудиков с зеленой осокой по краям и чистящими свои перышки дикими утками. Их никто не заселял, они прилетели сами, облюбовали свои новые дома. А вот рыбок и черепах запускали уже умышленно. Построили дощатые и каменные мостики, чтобы можно было любоваться, как в воде юрко снуют рыбешки с переливающейся чешуей. Чимин любит залипать на них, наваливаясь на перила, пока Юнги молча придерживает его, чтобы не свалился. А еще открылся парк. С большой пикниковой зоной. Мягкой зеленой травой, кучей беседок и широкими аллеями, по которым можно гулять часами. Детей здесь все еще не так много. Звонкие голоса и смех слишком редки, но все же мамочки с колясками или держащие карапузов на руках появляются все чаще. Иногда уставшие, но чаще улыбчивые. Что-то показывающие и объясняющие своим непоседливым чадам. Когда Чимин впервые попал сюда, он даже представить не мог, что когда-то все станет таким. Что счастье перестанет крыться в мелочах и разрастется до невообразимых размеров. Что не надо будет прятаться, скрываться и носить бесконечно холодную маску. Даже Юнги ее снял. Улыбается все чаще. Смотрит на Чимина с озорством, которого никогда раньше не было. Шутит и задирает Чимина, как мальчишка. И поздним вечером закидывает удочку в один из прудов потехи ради. А когда ему свистит постовой и пытается выписать штраф, Юнги преображается. Серьезнеет, хмурится и ледяным тоном спрашивает: "Ты вообще в курсе, с кем разговариваешь?" И достает из внутреннего кармана пиджака корочку. Тычет ей в лицо и отправляет восвояси. Потому что он Намджуну все так же не друг и не приятель, но соратник и первый советчик. Потому что Намджун обожает власть, а Юнги любит контроль, и на этом они все-таки сошлись. У Чимина уши вянут от того, как они общаются и какие словечки используют. Но от приглашения на ужин все равно не отказывается. Закатывает глаза на пару с Джином и уходит с ним пить мартини на балкон. Там удобные плетеные кресла с теплым пледами и идиотские Джиновы шутки, от которых не получается не смеяться. Чимину это все нравится. Он все это любит. И в дела Юнги больше не лезет. Нечего там делать. Там скучно, а иногда страшно, порой даже жутко. Потому картинка поменялась на цветную, а суть осталась все той же темной. Чимину в неведенье спокойнее. Его школа достроена, прошла все проверки безопасности. И теперь на этапе внутренней отделки. Чимин в предвкушении. В подвале уже стоят ряды больших зеркал и запакованные станки для балетного класса. Чимину не терпится, он ждет, когда все будет готово. Перед сном уже видит, как первое время будет ходить туда один. Оставаться до ночи, растягивая по новой мышцы, кружась под музыку, наблюдая за своим отражением. Он отточит движения до совершенства. Как прежде, чтобы после выступить перед своими первыми учениками. Чимин знает, что выступление будет единственным. Но оно должно быть. После этого он завершит карьеру и станет просто преподавать. Но уже по своему выбору. Потому что сам захотел, а не потому, что его заставили. Не потому, что забрали силой со сцены и выкинули в холодный серый мир. Чимин хочет закрыть этот вопрос и поставить точку. Но до этого еще есть время. И довольно много.

***

Новенький двухэтажный автобус, шурша шинами, останавливается перед ним. Двери открываются беззвучно, и из салона потихоньку начинают выходить люди. Они спрыгивают с высокой ступеньки. Предусмотрительно отходят, давая место другим. Чимин наблюдает, все они по очереди оглядываются, а потом вскидывают взгляд. Смотрят на огромный экран, читают строки, бегая глазами по словам и цифрам, а после улыбаются. Улыбаются и опускают на Чимина успокоенный и ожидающий взгляд. Чимин отвечает им ответной улыбкой и, обернувшись, тоже смотрит. На экране, раскрашенном в нежные оттенки розового и голубого, мерцают стройные рядки текста, выделенные жирным и подсвеченные, они оповещают: 22 сентября, 12:03 Зафиксировано 2 новорожденных А после надпись освещается всеми цветами радуги и неуловимо меняется, потому что теперь: 22 сентября, 12:04 Зафиксировано 3 новорожденных Чимин чувствует разливающее внутри тепло. Он возвращает взгляд к автобусу. Люди приехавшие на экскурсию начинают переговариваться. Поправляют одежду. Надевают на плечи рюкзаки. Отходят от автобуса, ступая на бордюр. Чимин ожидает. Когда выйдет последний турист. Когда двери за ним закроются и когда автобус тихонько тронется, уезжая с главной улицы, чтобы дождаться обратного отправления на парковке. Тогда Чимин широко улыбается и звонко приветствует всех присутствующих. Он говорит им громко, но мягко: — Welcome to the fairy tale. Добро пожаловать в сказку. И, развернувшись, просит их следовать за собой.