Добро пожаловать на кинопленку

— Джин больше мешает, чем приносит пользу, — сообщает Юнги. Он касается указательным пальцем пробки хрустального графина, стукает по ней ногтем. Прижимает подушечкой указательного пальца, давит и наклоняет. Графин угрожающе накреняется. Коньяк набегает на стенку, колышется. Юнги возвращает сосуд в вертикальное положение и отходит. Садится в мягкое полукруглое кресло на деревянных ножках. Закидывает ногу на ногу. Приподнимает бровь, спрашивает: — Повелся на сладкую мордочку? Намджун снимает очки, массирует переносицу. Откладывает их в сторону, упирается локтями о дубовую столешницу, сплетает пальцы и опускает на них подбородок. Поднимает, наконец, взгляд на Юнги и предостерегает: — Осторожнее. Юнги от ледяного тона не вздрагивает и даже не морщится. Наоборот, ухмыляется. — Правда раздражает? — Ты раздражаешь. Хуи из глаз вынь и на свою мордочку глянь. Или от Чимина много больше пользы? — Чимин быстро учится и соблюдает правила. — А Джин может позволить себе их не соблюдать. Потому что я могу ему это позволить. — Туше. Юнги снова усмехается, но действительно сдается. Потому что у него таких прав нет. Они есть у Намджуна, а они не друзья и даже не приятели. И последние годы никак этого не изменили. Чисто рабочие отношения, разве что вышедшие за рамки субординации. Но Намджун пресекает каждый лишний шаг. Упивающийся своей властью ублюдок. — Так ты пришел обсуждать моего Джина или? Намджун произносит слово «моего» особым тоном, подчеркивает и выделяет. Будто Юнги хоть раз засматривался, хоть раз проявлял внимание. Но, пожалуй, дело не в Юнги. Дело в той же власти, в собственничестве. Все, что принадлежит Ким Намджуну, неприкосновенно. Юнги это давно знает, выучил это правило, как и все остальные. Правда, не всегда придерживается их. Но мелочи ему прощают, как и его острый язык. Юнги отмахивается от лишних мыслей. Садится прямо и переходит к делу. — Джихан на рейдах палит без разбора, убирает нужных. — Разговаривал с ним? — Да. В обход — не понимает. Прямо — задает вопросы. Намджун берет мгновение на подумать, а после пожимает плечами. — Устрани. Нам не нужны идиоты. Юнги не сдерживает смешок. Намджун понимает без слов и криво улыбается. — Я знаю, что у нас таких восемьдесят процентов, но всех перебить нельзя, — он делает небольшую паузу и дополняет: — Шахты встанут, и моя прибыль тоже. Юнги цокает и качает головой, будто осуждает, будто его это правда заботит. — Людские жизни лишь купюры. — Нет. Давно не пользовался бумажками, так что они всего лишь цифры. Намджун поднимается со своего кресла и проходит к маленькому столику. Берет с подноса графин и наполняет стакан. Поворачивает к Юнги голову. — Будешь? — Нет. Но можешь дать с собой бутылку. Намджун хмыкает: — Что, ебать мордочку без градуса уже скучно? Это ожидаемо. Всегда ожидаемо, когда Юнги касается Джина. Все насмешки возвращаются двукратно. Но Юнги слишком привык, чтобы обращать внимание, чтобы его это хоть как-то цепляло. — Чимин занимался балетом. Ты знаешь, ебать его никогда не скучно. Намджун смеется и кивает одобрительно. Берет стакан и отходит к узкому шкафу. За стеклом мини-бар. С десяток различных бутылок, запас которых не иссякает. Возьмешь одну — на ее месте всегда возникает новая. Намджун открывает дверцу и, не поворачиваясь, спрашивает: — Предпочтения? — Поделись джином… — Уебок, — летит через плечо, но уже без эмоций, а как факт. Джином Юнги никто не угощает, вручают ром. Юнги не против. Он вглядывается в этикетку и одобрительно кивает. Намджун знает толк в алкоголе. — Что там с детьми? — бросает Намджун между делом. Садится обратно в свое кресло и откидывается на спинку. Та отклоняется под весом, и Намджун протяжно выдыхает. — Пока не обзавелся, — отвечает Юнги. — Хорош пиздеть, я устал. Юнги закатывает глаза, хочет снова в иронию, но сдерживается. Говорит более серьезно: — За ними бегает Чимин, все в порядке. — А ты? — Я присматриваю, если тебя это беспокоит. — Мальчишка взломал тест, как детскую головоломку, без посторонней помощи. Естественно, меня это беспокоит. — Его можно убрать. Намджун отрывает голову от спинки и смотрит на Юнги, поджимает губы. — Вот поэтому ты не рядом со мной, Юнги. Потому что твое беспокойство вечно заканчивается чьей-то пробитой башкой. — Пугает? — Напрягает. Не понимаю, как кто-то согласился с тобой жить. — Джин же с тобой согласился. — Я не превращаю чужие лица в месиво. — При нем. Намджун согласно кивает: — Да. При нем. Юнги смешливо фыркает. В какой-то момент он думал, что слишком нежен с Чимином, но Намджун явно превосходит в этом. Так дорожит. Так оберегает… — Убери этот взгляд, Юнги. Иначе я прострелю тебе череп прямо сейчас. — Все-таки пугает. — Ты безумец. А безумцев следует опасаться. Юнги пожимает плечами. Возможно, жажды крови в нем чуть больше, чем нужно. Но адекватность преобладает. Если бы нет, он действительно был бы уже мертв. — Так что с твоим беспокойством? — спрашивает. — Как он приспосабливается? — Неплохо. Но Тэхен тормозит. — Проценты? — Да. Чонгук беспокоится. Не отходит. — Отправлю к Тэхену Джина. — О боги… — Что? Джин любит ходить по гостям и таскать всякую шушеру в дом. Вот и пусть развлекается и развлекает. И парень красивый, Джин любит все красивое. А через неделю приведи Чонгука ко мне. Поговорим. — Куда хочешь определить? — К кротам. Думаю, ему понравится взламывать системы. — Хорошо. — Тебя там тоже не хватает. Мегаполис усилил безопасность, парни обходят со скрипом. Может, вернешься? Юнги задумывается. Действительно задумывается, а после отрицательно качает головой. — Сообщи, если совсем кислород перекроют. Мне пока в вербовке нравится. — Как же ты любишь ковыряться в мозгах… — Я вообще в людях люблю поковыряться… — Ебаный психопат. — Психопаты не умеют любить. — А ты будто да? Сколько у тебя было таких сладких котят? Три, пять, десять? И где они? На могилки хоть ходишь навещать? Юнги перестает улыбаться и, поднявшись на ноги, делает шаг к столу. — Не стоит… Перед взглядом тут же появляется черное дуло пистолета, а Намджун уже не полулежит в кресле, а ровно держит спину. — Сядь на место. — Не хочу. — Юнги… — предостерегающе. — Я уже сказал тебе, что не сяду. Намджун напрягает челюсть, желваки заметно выделяются, и подбородок чуть выдвигается вперед. Всегда так, когда он напряжен или зол. — Хочешь сказать, что эта балериночка особенная? — Мне повторить еще раз? Намджун опускает пистолет и поднимает брови в неподдельном удивлении: — Серьезно? Тогда какого хуя он делает в рейдах? — Шоколадки себе достает. — Что? Юнги цокает и отворачивается. Смотрит на дверь. — Бойни не избежать, Намджун. Ты знаешь, мегаполис никогда не сдастся просто так. И я буду в первых рядах. А он пойдет за мной. Всегда идет. Поэтому должен быть готов. — В рейдах он может не дожить до того момента. — Доживет. Юнги поворачивается к Намджуну, усмехается и поясняет: — Если с него упадет хоть волосок, я снесу голову десятку. И они об этом знают. А теперь мы закончили? Пора домой. Наши мордочки заждались. Намджун щурится, но не одергивает. Лишь кивает головой, давая отмашку: «Можешь идти». Юнги уходит, не забыв прихватить с собой бутылку. С Чимином ему действительно не скучно, но Чимин под градусом дает стащить с себя пижамку без лишних уговоров. Юнги такой шанс упустить не может.

***

Фонари остаются далеко за спиной, у резиденции Намджуна. Темнота обволакивает, но не пугает. Юнги давно разучился бояться. Слишком много лет провел здесь. Привык или свыкся, кто его знает. Чонгуку и другим новоприбывшим повезло больше. Намджун у руля только пять лет, четыре из которых точит ножи и готовит патроны. Но в целом он пришел сюда уже агрессивно настроенным. Отличный бизнесмен с армейской подготовкой и юридическим образованием. В мегаполисе его сочли зарвавшимся юнцом. Действительно, кто полезет в самое сердце стаи акул в свои неполные тридцать? Намджун полез, и его чуть не сожрали. Но он ухитрился уйти от острых зубов и быстро сменил место дислокации. Опередил многих, а тех, кого не смог, убрал тихонечко и уселся на трон. И пусть трон обвит пылью и паутиной, пусть облит кровью и считается недостойным, но Намджун не жалуется. Намджун получает такую прибыль, что может выкупить всю территорию отстойника, как этот город давненько кличут, со всеми его людьми и их дерьмом. Но не выкупает. Он вкладывается в недвижимость мегаполиса, успешно делает вид, что ему это нужно. Что жизнь там его прельщает и манит. Ложь. Намджун ненавидит мегаполис не меньше, чем Юнги. Правда, у Юнги мегаполис отнял родителей, а у Намджуна всего лишь его гордость.

***

Юнги было семь, когда он попал в детский дом. Родители, давно и надолго увязшие в политике, стали давать ненужные советы. Копали глубже, чем разрешено. Пытались вывести на чистую воду тех, кто им не по зубам. И очень быстро, даже молниеносно их сослали в отстойник. Обвинили в клевете, потом в экстремизме, а следом насыпали еще несколько статей, чтобы наверняка и чтобы на всю жизнь. Когда Юнги исполнилось восемь, родители смогли выйти на связь. И ему, и так повзрослевшему за год на все десять, пришлось прибавить в возрасте еще столько же. Как оказалось, все вопросы в тесте поделены на блоки в зависимости от темы, глубины и личностного характера. Достаточно определить, к какому блоку отнесен вопрос, чтобы вычислить следующий из этого блока и отвечать на них одинаково, идти по ровной линии, не сбиваться. Давать не правдивые ответы, а правильные. И чтобы никаких противоречий. Для восьмилетнего Юнги это казалось практически невозможным. Непонятным. Фантастическим и, к сожалению, не в сказочном смысле. Но он разобрался. Разобрался так хорошо, как не разбирался в таблице умножения и частях речи. А после наступило время избавиться от чипа. Плата, вшитая под кожу была маленькой, настолько крошечной, что даже не ощущалась. Никаких выпуклостей, никаких следов, кроме еле заметной полосочки белесого шрама, практически незаметного, оставшегося после вживления. Однако, даже на этой мизерной плате имелись контакты, и все, что нужно было сделать Юнги, это ввести себе под кожу раствор. Совсем чуть-чуть, меньше, чем выпускаемый комаром яд при укусе. Этого вполне достаточно, чтобы материал платы вошел в реакцию и пришел в негодность. А заодно стал восприниматься иммунной системой как вредитель и начал атаковаться, а затем отторгаться. После этого организм не воспринимал вообще ни один чип, который пытались вживить. С этим Юнги справился чуть лучше, чем с тестом, проткнув свое запястье тончайшей иглой и даже не поморщившись. Морщился он потом, когда руку начало жечь, а температура скакнула высоко вверх. Он пережил это еще несколько раз, пока не получил запрет на вживление. А в десять Юнги уже спокойно обходил тест и собственноручно колол уколы внутривенно, чтобы анализы также выдавали нужный результат. Побочка была неприятной. Юнги затем еще сутки чувствовал себя то ли раздавленным катком, то ли упавшим с многоэтажки, но держался. Делал вид, что он бодр и весел. Никто не заподозрил, а значит, он справлялся. И чем лучше справлялся, тем лучше себя чувствовал, отказавшись от инъекций вовсе. Он и так вытягивал. А мысль о том, что после выхода из детского дома он сможет увидеться с родителями, вдохновляла. Юнги не печалился, не страдал, только скучал сильно, но старался на этом не зацикливаться. Даже когда связь с родителями стала прерываться, а после сошла на нет вовсе — Юнги не отчаивался. Он прекрасно понимал, что родители и так делали все возможное и невозможное, чтобы помочь ему и поддержать. Чтобы вывести из общей системы мегаполиса, скрыть Юнги от их всевидящего ока. Вот только после того, как ворота детского дома закрылись у него за спиной, на Юнги вышли не родители, а чужой человек. Он сказал, что в отстойнике ему теперь делать нечего, его там никто не ждет, потому что ждать больше некому. Юнги не было так больно, даже когда его сковывало судорогами при лихорадке. А потом пришел страх. Он навалился сверху, погреб под собой, скрутил и придавил. Юнги не понимал, что ему делать. Как ему жить. А страх диктовал, что в отстойник ему действительно лучше не попадать. Потому что там еще хуже, чем здесь, там опаснее, а защитить больше некому. Юнги верил этому трусливому тоненькому голоску. Верил беспрекословно и старался держаться на плаву. Заселился в общежитие, устроился работать официантом. Ни о каком образовании речи не шло, потому что до этого Юнги не собирался задерживаться в мегаполисе. Его бы научили всему на месте, научили на практике. Потому он и школу закончил средненько. Ему не то чтобы было плевать, просто некому было наставлять и присматривать. Его успеваемость никого не беспокоила. Поел, оделся, вернулся до отбоя, вот и славно. Главное, что не сдох и не нужно мучаться с проверками и отчетами. Главное, жив, пока в детском доме, а как будет за его пределами — не важно. Юнги не знал ничего. Как записаться на прием к врачу. Как составить резюме для работы. Как рассказать о себе на собеседовании. На что обращать внимание в контракте, чтобы не остаться с голой жопой по итогам. Что делать, если нет денег на еду и зимняя куртка совсем истончилась и не греет, потому что новую одежду он не получал с шестнадцати, так как остановился в росте. Как можно взять кредит и как его потом возвращать, Юнги тоже не знал. И чем платить за коммуналку и как это вообще делается, что значат все эти цифры в квитанциях. В кафе с Юнги работали молоденькие студенты, такие же, как и он. Ничего не понимающие в самостоятельности. Желторотики, только выпорхнувшие из гнезда. Но когда у них появлялся вопрос, они звонили родителям, и все тут же решалось. А Юнги звонить было некому. Он продержался два года. Целых два. Они тянулись мучительно долго и пролетели в один миг одновременно. Юнги упахивался на работе, брал смены сверхурочно, и время растягивалось, выходные отодвигались, и казалось, что Юнги идет к ним бесконечно. А потом он сдавал тест, получал результаты и ужасался, что пролетел еще один месяц, а он так ничего и не исправил, а наоборот, сделал хуже. Шагнул к пропасти и встал на самом ее краю. Юнги отправили в отстойник через месяц после того, как он отпраздновал двадцатилетие. Больше он просто не вытянул. Препарата, влияющего на его анализы, не было, а тест не мог покрыть недостающие проценты. Юнги все-таки рухнул. Приземление было жестким. Таким, что переломало все кости. Юнги смотрел на огромный экран с рябящими пикселями и думал, что, возможно, станет одной из цифр на нем. Пополнит список, останется короткой записью. Без имени и фамилии, без истории. Просто числом, не более. И пожалуй, он был готов к этому. Готов с самого первого дня в отстойнике, с самой первой минуты. Помешал все тот же трусливый голосок. Он говорил заискивающе, подлизывался, заставлял сомневаться. А вдруг все поменяется? А вдруг станет легче? А вдруг наладится? Юнги особо не верил, но почему-то не сдавался. Мел улицы спокойно. Потом получал по башке от мужиков из бригады, если у них было плохое настроение. И снова мел. А затем терпение кончилось. И он впервые убил. Не случайно. Не по неосторожности. Юнги проследил вечером за тем, кого ненавидел больше всего, и всадил кусок от древка метлы в шею. Не сзади и не сбоку. Юнги сначала окликнул его, догнал, когда тот остановился и спросил, чего Юнги надо, а после замахнулся и ударил. Неровный, но все равно острый, обрубок вошел четко в ямочку между ключицами и прочно там застрял. Юнги не ушел сразу, он оставался на месте еще долгое время. Ждал, когда тело перестанет дергаться, когда вытечет вся кровь, когда сердце остановится. А потом услышал чужие шаги и убежал. Убежал домой, забился в угол и слушал тишину. Слушал жужжание роя мыслей, слушал, как кипит вода в его личном адовом котле. Но вскоре взошло солнце. На следующий день снова взошло. И еще раз, и еще. Безнаказанность… Вот что первое ощутил Юнги после страха и боли. Безнаказанность скользнула по венам теплом, отогнала тревожность, окутала уверенностью и решительностью. Юнги перестал молча терпеть тумаки. Начал давать сдачи, и с каждым разом выходило лучше. Выходило сильнее. Повреждения становились тяжелее. Но не у него, а у оппонентов. Намджун появился через три года пребывания Юнги в отстойнике. Стащил его в тренажерном зале с какого-то бедолаги с одной сплошной раной вместо лица. Вытянул на улицу буквально за ухо и с силой встряхнул. А потом еще пару раз, пока Юнги не перестал скалиться. Хотя перестал Юнги после того, как Намджун представился. В тот момент брыкаться резко перехотелось и засосало под ложечкой. Что, впрочем, неудивительно. Так же неудивительно, что при вопросе о родителях Юнги сказал тут же, что видел их последний раз, когда ему было семь, и на этом все. Намджун сказал: «Жаль». И добавил: «Мне бы не помешали люди из оппозиции, знающие свое дело». Юнги не знал практически ничего, но резко захотел узнать. Ему позволили, и Юнги вцепился зубами в возможность уничтожить мегаполис. Хотелось действовать быстро, резко и прямо сейчас. Но после радикальность отошла в сторону, а Юнги научился ждать. Или правильнее — выжидать. Слушал, мотал на ус, развивался, и, пусть к моменту знакомства с Намджуном Юнги уже работал в рейдах, годом позже он не скучающе палил по ублюдкам, а выискивал неугодных власти мегаполиса людей и, уводя их от общий массы, долго-предолго разговаривал. Оказалось, что Юнги умеет не только бить, но и общаться. И это умение отлично помогало в вербовке. И не только. А вот с хакерством болтовня уже не помогала, там сработало чистое упрямство и, по всей видимости, талант. Потому что за несколько лет под чутким руководством спецов Юнги вышел на уровень, который не всем дается и через десятилетия. Однако это в Юнги не вызывало такого отчаянного интереса, и он ушел на скамью запасных. А точнее, обратно в вербовщики. И изредка, забавы ради ходил встречать котят. Котята зачастую были глупыми, много плакали и быстро умирали, но иногда попадались крепенькие экземпляры. Еще реже до безумия красивые. Юнги таких никогда не упускал, но, к сожалению, надолго их не хватало. А может, не хватало Юнги, его слишком быстро одолевала скука. А котята без заботы и защиты загибались. Юнги было жаль, но подтирать сопли вечно он в любом случае не мог. Ходить по пятам и присматривать каждую минуту — тоже. Чимин бы, наверное, посмеялся…

***

— Formidable, formidable. Tu étais formidable, j'étais fort minable. Nous étions formidables… — Юнги? У Чимина на бедрах лавандовое полотенце и искреннее удивление на лице. — Прогулка навеяла воспоминания, — поясняет он и поднимает руку с бутылкой, чтобы потрясти ей показательно. — Я думал, ты будешь в пижаме, и принес безотказное средство. Чимин приближается медленно, крадучись, становится впритык и тянется к лицу Юнги, делает глубокий вдох и хмурится. — Трезвый, — резюмирует и отступает. — Но странный. Все в порядке? — Почему сомневаешься? Юнги отдаёт ему ром и раздевается. Чимин пожимает плечами. — Не знаю, просто ощущение. Юнги вслед за пальто снимает ботинки и сокращает расстояние. Проводит кончиком носа по скуле Чимина, целует в висок. Уводит руки ему за спину и сжимает крепко ягодицы. Тянет на себя, чтобы вплотную. — Считай, у меня лирическое настроение. — И ничего не случилось? — Ничего, что могло бы тебя беспокоить. Чимин смотрит ему в глаза недолго, а после широко улыбается и сам тянется за поцелуем… Ром этим вечером им не пригождается и отправляется ждать своего часа на полку.

***

— Я видел Джина. — Не новость, опять пили чай с тортом? — Нет. Он был в компании Тэхена. Юнги проходит в комнату и заваливается на кровать в одежде. — Тебе нашли замену, и ты ревнуешь? Чимин приподнимает бровь. После подходит к шкафу и показательно достает свою пижамку. Выпутывается из длинной футболки и переодевается. А после тычет себе пальцем в грудь. — Неделю из нее не вылезу, понял? На работу так ходить буду! — Что за угрозы? — А что за тайны? Я хочу знать, что происходит. Юнги смотрит на такого воинственного Чимина и усмехается. Приподнимается на локтях и манит его к себе пальцем. Чимин скрещивает руки на груди и отрицательно качает головой. Вредный. Но его вредность заканчивается примерно там, где начинается любопытство. Поэтому комната тонет в тишине буквально на минуту, а после Чимин вздыхает. Сдается. Делает один шаг, неуверенный, спорный. После справляется с противоречием и забирается на Юнги. Седлает. Придавливается собой к матрасу. Юнги обожает чувствовать на себе его вес. Наслаждается его мягкой задницей на своих бедрах. Хватает под согнутыми коленками и двигает выше, усаживает на член, улыбается. — Тэхен — обуза. — Что значит «обуза»? — Чимин хмурит свои брови, морщит хорошенькое личико. — То и значит. Проценты в заднице, примерно на той же отметке, где его настроение и самочувствие. Он отвлекает своей плаксивостью и пугливостью Чонгука. Возможно, Джин его вытащит. Если не вытащит, то хотя бы отвлечет. — Гуки волнуется, потому что Тэхен родной ему человек. И если Тэ не будет рядом, он будет переживать еще больше. Чимин ожидаемо спорит. Ожидаемо говорит согласно своим взглядам и своему чувствительному сердечку. Юнги думал, что оно потихоньку зачерствеет, но нет. Чимин просто красиво делает вид. Нужно отдать ему должное, справляется он неплохо, по крайней мере на людях. Но стоит только дать ему маленьких птенчиков под опеку, как все старания коту под хвост. Юнги откидывается спиной на кровать и молчит. Он не расстроен в целом и не зол, но его омрачают возможные последствия. Чимин остался таким же, каким был прежде. Просто освоился. И вовремя обрастает колючками, сворачивается маленьким колким клубочком, как ежик. Но если опасности нет или он просто ее не видит, тут же переворачивается на спину и подставляет мягкое брюшко. Это мило, Юнги нравится это. Такого Чимина хочется обнимать, хочется нежить и трахать до маленьких слезок в уголках глаз, которые высыхают быстрее, чем успевают скатиться. Но еще, такого Чимина нужно оставлять дома, запирать на семь замков, чтобы в полной безопасности, чтобы не отвлекаться и не оборачиваться. Чтобы быть собранным и готовым. Чимин Юнги мешает, точно так же, как Тэхен Чонгуку. Но отказаться от своего Юнги не может. Слишком близко подпустил, слишком глубоко. Слишком сильно полюбил. И ничего уже с этим не сделаешь. Возможно, если бы Юнги знал заранее, что это не временная интрижка, что что-то внутри него, давно позабытое и замурованное, зашевелится и пробьется наружу, он бы поступил, как Намджун. Забрал бы Чимина к себе сразу. Замотал бы в теплый плед, посадил смотреть на коллаж и сунул в руки кружку с горячим чаем. Он бы не переучивал, не разбивал и не клеил бы заново. Он бы отнесся к нему, как к раритетной куколке, которую нужно хранить за стеклом и сдувать пылинки. И возможно, даже договорился бы о подходящем помещении, где Чимин бы смог танцевать. И даже зеркала бы установил, чтобы не было одиноко. Но назад уже не повернешь. Чимин взбесится и начнет кусаться, выпустит свои коготочки, будет шипеть и царапаться. Все еще сладкий, все еще котенок, но угрожающий наделать дел в тапки. Теперь Юнги раздражается и скидывает с себя Чимина. Поднимается с кровати и уходит в душ. Встает под горячие струи. Ему не нужно охладиться, ему нужно расслабиться в тепле и покое. Чимин не дает. Забирается следом в душевую и визжит, толкая Юнги в спину, а своей впечатываясь в стенку. — Твою мать! Ты что, свариться решил?! Юнги прикусывает язык, чтобы с него не слетело ничего резкого и матерного. Тянет руки к вентилям, чтобы не схватить Чимина за плечи и не выставить вон. Юнги сдерживается. — А угрожал, что неделю из пижамы не вылезешь, — говорит. Чимин пыхтит позади него, обиженно и рвано. Юнги оборачивается, чтобы проверить. Плачет? Из-за чего? Чимин не плачет, он морщится и прижимает руки, сжатые в кулаки, к губам. Жмурится. — Ты чего? — Жжется. Вода кипяточная. На руки попало, когда тебя обнял. Юнги все-таки берет его за плечи и помогает выйти из душевой, включает воду в раковине, делает почти ледяной, подставляет его ладони под холодные струи. — Если бы она была кипяточная, я бы сварился. — Ты и так вон красный какой. Юнги? Это из-за меня? Что я не так сказал? — Я красный, потому что просто горячо, а не потому что обоженный, мне вполне терпимо. Я не мазохист. А ты неженка. — Не говори со мной так. — Мне извиниться? Чимин поджимает губы, смотрит из-под бровей, но головой качает отрицательно. Взгляда не отводит, буравит им, а после убирает руки из-под воды и наклоняется, поднимает свою пижаму и идет к двери. — Поговорим, когда вспомнишь, с кем и где ты находишься. Выходя, Чимин хлопает дверью. Показывает характер. Обвыкся и расслабился до той степени, когда пытается строить Юнги. Пытается манипулировать. Юнги возвращается под душ и стоит под ним еще минут пятнадцать, пока не чувствует головокружение из-за жара. Возможно, сегодня он Чимину поддастся. Как и вчера, как завтра, как в любой другой день, когда не в настроении и когда Чимин в этом не виноват.

***

— Я открыл ром. — Нет. — Чимини… — Нет. — Маленький мой… Чимин показательно натягивает рукава пижамы на ладони и обнимает себя за плечи. Высовывает язык проказливо, как дите. — Я тебя предупреждал? Предупреждал. Я из нее не вылезу. А попробуешь опять отопление прибавить, я в общий коридор спать пойду, так и знай. Даже без коврика. Заболею и умру. Юнги смеется, потому что не может сдержаться. Этот сладкий обиженный тон и эта милейшая моська заставляют Юнги умиляться. Ему хочется сюсюкать и ласкать, но он сдерживается. Успокаивается и клонит голову к плечу. Притворяется усталым, притворяется расстроенным. — Ну что ты хочешь от меня, Чимини? От меня мало что зависит, — говорит почти удрученно. Чимин верит. Чимин ведется и опускает руки. Подбирается к Юнги и садится к нему на колени, обнимает за шею, ерзает. — Давай я сам с Тэ повожусь, м? И Гуки так спокойнее будет. Они мне доверяют. А Джин их нервирует, они к нему не привыкли. Он Тэхена пугает. — Чимин… — Юнги, я справлюсь. Правда. Они хорошие ребята, просто им сложно. Они слишком долго были вдвоем и держались вместе, чтобы теперь так просто друг друга отпустить. — Их никто не заставляет разбегаться. Чимин кусает губы, тянет свою маленькую ладошку к лицу Юнги. Разглаживает брови и шепчет, уведя взгляд в сторону. — Когда ты стал мне близок, да даже когда еще был недостаточно, я тоже боялся тебя отпускать. Пусть и на несколько часов. Я просто не хотел оставаться один. А они еще дети. И нескольких месяцев здесь им явно мало, чтобы пообвыкнуться и стать самостоятельными. — Я подумаю, что можно сделать. — И расскажешь, для чего это все? Юнги цокает. Но не отнекивается. Чимин будет приставать, пока не добьется, чего хочет. Либо своей надоедливостью, либо проникновенными взглядами и жалобным голосочком. — Чонгук разобрался в тесте самостоятельно. И это не весь его перечень заслуг. Он маленький гений, и он нужен, чтобы следить за СМИ мегаполиса, а еще — чтобы взламывать их каналы и запускать нужную нам информацию. Сейчас пока рано действовать на таран, но, возможно, в течение пары лет все решится. И перед этим нужно будет хорошенько встряхнуть общественность мегаполиса. Напугать, запутать, заставить усомниться. И интернет — это лучшая площадка для первых ходов. Потом уже начнем устраивать беспорядки не в сети, а на улицах. — Это будет война? — Революция. — Но жертвы все равно будут? Юнги тянет с ответом. Расстраивать Чимина не хочется. Но тот внимательно всматривается в глаза, выжидает и прекрасно обо всем догадывается. — Когда ты имеешь власть, делиться ей не хочется. И можно не делиться, если идет развитие и происходят улучшения. Но если нет, если все останавливается и замирает, власть нужно менять. История должна идти вперед, а не закольцовываться. Но иногда этого движения приходится добиваться боем. Чимин опускает взгляд. Юнги обнимает его крепче, прижимает к себе. Целует в скулу и мягкую щеку. Пытается успокоить. — Ты, ведь, будешь там, да? Когда все начнется? — спрашивает Чимин. — Да. — Я с тобой. Юнги нежно ему улыбается. — Я знаю, маленький. Поэтому ты умеешь обращаться с автоматом и убивать. У Чимина влажнеют глаза, но он кивает. Тянется к своему лицу и утирает слезы, которые еще не успели выступить. — Я возьму Тэхена на себя, можешь на меня положиться, — говорит. Юнги отвечает ему поцелуем. Его маленький аутсайдер такой мягкий и бойкий одновременно. У Юнги из-за него щемит сердце.

***

Чимин кажется задумчивым, так считает Юнги, когда видит его сидящем с остывшим чаем и неотрывно смотрящим в стену. Юнги проходит в комнату, касается его волос, пропускает мягкие пряди сквозь пальцы. Они у Чимина теперь ухоженные, блестящие и гладкие. Иногда, конечно, встрепанные со сна или от ленивости и нежелания расчесывать, но чаще все же лежат волосок к волоску. Чимин у Юнги важный мальчик, заботящийся о своей внешности. — Что-то случилось? — спрашивает Юнги, садясь на соседний стул. — М? Нет, почему так решил? — Кажешься отрешенным. Чимин растягивает губы в широкой улыбке, а после начинает смеяться. — Так выглядит мечтательность, Юнги. — Ты о чем-то мечтаешь? Чимин продолжает улыбаться. Делает глоток чая и ставит кружку на стол. Тянется к Юнги, будто он маленький, будто он лялечка и его нужно взять на ручки. Юнги берет, перетягивая к себе на колени. Сжимает упругое бедро. — Не о чем-то, просто… — теперь Чимин задумывается. После встряхивает головой. Отросшие до подбородка волосы разлетаются и касаются своими кончиками носа и губ Юнги. Немного щекотно. — Я сегодня пошел проверить Тэ, как обычно, а они целуются. — Неужели так были увлечены, что даже не услышали, как ты вошел? — Дверь была открыта. Юнги хмурится и вздыхает. О чем тут мечтать — неясно. Тому, что эти болваны подвергли себя опасности? Или тому, что к ним могли присоединиться в этом клубе романтики, даже против их воли? — Ну, Юнги. Я отругал их за дверь, конечно. Но это было мило. — Тебе меня не хватает? Чимин цокает и шлепает Юнги по плечу. Но скорее не бьет, а гладит. Нежный. — Хватает! И там не было страсти. Они как сладкая парочка на выпускном вечере, танцующие медленный танец и увлекшиеся друг другом. Ладони Тэ на плечах Гуки, его — на талии Тэхена. И видно, что даже не давят, едва касаются. Так осторожно и бережно. Тэхен сказал, что это один из их первых поцелуев. В мегаполисе они только дружили, а здесь… Здесь Чонгук набрался храбрости и первый признался. Чимин прижимает ладони к щекам, его улыбка настолько широкая, что глаза превращаются в полумесяцы. Он вдруг тихонько пищит, а после резко обрывается и смотрит на Юнги жалобно: — Я выгляжу как идиот, да? — Как аутсайдер. Что ты хочешь? — Что я хочу? Чтобы никто из этих детей не пострадал. Они только-только почувствовали вкус жизни. — И вкус слюней друг друга. — Фу, ну Юнги! Чимин опять шлепает его по плечу, но уже более ощутимо. Обижается. Делает попытку встать, еще одну. Не выходит. Юнги ловит его за талию и прижимает к себе крепко. — Почему сразу «фу»? Я вот не против тебя попробовать. — Ты уже пробовал. — А вдруг что-то изменилось? Юнги тянется к Чимину, но тот отворачивает голову в сторону, при второй попытке — в другую. Поджимает губы до сморщенной жопки и вертится, вертится, вертится. Играет. Заставляет сердце Юнги ускориться и затопить все внутри приятным теплом. Чимин такой дурной, но такой притягательный. Юнги иногда пугают эти чувства. Когда хочется не трахать, а ласково обнимать. А еще укусить. Впиться зубами в подкаченное плечо, сжать зубы и почувствовать, как от переизбытка эмоций выделяется слюна. Будто Чимин самое вкусное, самое аппетитное и желанное блюдо. Юнги кусает и уже через мгновение получает громкое «ой» и подзатыльник. — Ты, блин, с ума сошел? — возмущается Чимин. — А, то есть кусать можно, только одновременно вставляя в тебя член? — Да! Потому что тогда меня это заводит, а сейчас просто больно. — Мне тоже больно слушать о том, что ты умиляешься от поцелуев других парней. — Так поцелуй меня сам. — Так ты не даешься! Юнги замирает, слыша себя будто со стороны. Эти непривычные возмущенно-капризные нотки в голосе, прям как у Чимина. Опускает голову, показательно закрывает глаза рукой. Докатился… Чимин хихикает у него на руках, хихикает ближе у самого уха, а потом это ухо прикусывает — в отместку. Юнги снова сжимает его бедро, ведет ладонью чуть ниже к колену, оглаживает. Пижама мягкая и приятная на ощупь, но как же она надоела… Юнги поднимается на ноги, подхватывая Чимина в движении, делает несколько шагов по комнате, опускает его на кровать. Чимин падает на спину, раскидывает руки в стороны, улыбается, а после манит пальцем. Все еще в своей дурацкой пижаме, теплой и слишком свободной, чтобы по достоинству оценить его изгибы. Юнги ставит колено на матрас между его ног и наклоняется. Запускает ладонь под верх пижамы, гладит живот и перемещается к талии. Чимин все чаще возмущается, что изгибов у него больше нет никаких. Что он не та изящная феечка, летающая по сцене. Теперь у него только ровные и косые линии, никакой плавности. Плечи стали шире, бедра уже, мышцы заметнее. Юнги спускается ниже, ныряет ладонью под резинку штанов, протискивается под задницу и сжимает ягодицу. Довольно улыбается, потому что задница у Чимина все такая же округлая, все такая же хорошенькая и удобная для хватки. Никак не изменилась, разве что стала немного больше, но это к лучшему. Юнги Чимина откармливал долго и со вкусом, потому что на мордашку Чимин прекрасен всегда, но изначальные кожа да кости были не столь привлекательны. И не столь аппетитны. Юнги склоняется ниже, касается кончика носа Чимина своим. Потом его губ губами. Еле ощутимо, легко. Дразнит, задает игривое настроение. Чимин приподнимается и целует сам. Жадно и нетерпеливо, вкусно. С Чимином играть не выходит, он требует все и сразу, даже если Юнги пытается увиливать. Чимин обхватывает его ногами за талию и давит. Рушит на себя всем весом и стонет от тяжести, но почти сразу переходит в довольное мычание. Юнги фиксирует свое тело на локтях, приподнимается немного, не касаясь теперь грудью, и толкается бедрами. Трется своим пахом о пах Чимина. Заставляет его жмуриться. Но эта чертова пижама, она все так же на нем. Все так же мешает… Юнги делает еще одно короткое движение и, отталкиваясь от кровати, выпрямляется. Становится на пол, перехватывает Чимина за щиколотки и стягивает штаны дергая за края. Бросает их на пол. Свои брюки тоже снимает, за ними белье, чтобы не отвлекаться после. Торопится, потому что игривость пропала уже у самого. Хочется целовать глубже, хочется водить по телу языком, оставлять багровые метки и слушать стоны, слушать сорванное дыхание. Юнги заводит руки за голову, прихватывает ткань свитера чуть ниже ворота и тянет вверх, выскальзывает из горловины и вздрагивает. Маленькая теплая стопа ложится на его член и прижимает к животу всей длиной. Юнги выдыхает, не шевелясь и замерев, потерявшись в темноте ткани и ярких ощущениях, что стали слишком неожиданными. — Юнги-я, ты там заблудился? Паршивец двигает ногой вверх вниз, стимулирует член, касается большим пальцем головки, надавливает на нее сильнее и посмеивается. Юнги дает ему время поиздеваться меньше минуты. А после снимает свитер рывком и откидывает в сторону. Смотрит на маленькую пакость сверху вниз, поджимает губы, чтобы не издать ни звука, не повеселить Чимина еще больше, чтобы не признать, как он заводит такими шалостями. А после улыбается. Широко и многообещающе. Перехватывает его стопу и сжимает. Властно, крепко. До тихого вздоха-вскрика и распластавшегося на кровати тела. Чимин так быстро сдается, стоит проявить немного больше контроля, стоит только показать, что Юнги сильнее и не боится эту силу применить. Чимин сразу мажется, как подтаявшее масло, как шоколадная паста, как сливочный крем. Открывается весь, целиком и полностью. Беззащитный и нуждающийся. Ожидающий. Юнги ведет рукой дальше, мнет икру, давит пальцами под коленкой. Чимин взвизгивает от легкой боли и тут же куксится, брови изламываются, глаза становятся больше, взгляд жалобный. Губы открываются на вдохе. Они такие мягкие, Юнги обожает их целовать. Любит трогать пальцами, очерчивать контур. Проникать подушечками в рот, играться с кончиком языка, которым Чимин после обводит его пальцы по кругу, лижет и посасывает. Смотреть на Чимина и не трогать невозможно. Поэтому Юнги отпускает его ногу и кивает, чтобы он немного отодвинулся от края, а после садится между разведенных и согнутых коленок, целует одну в вершинку. Извиняется. И ведет маленькими поцелуями ниже, по внутренней стороне бедра. Давит носом на паховую складку, выдыхает горячо, а после снова целует. Прямо поверх боксеров. Оставляет на них влажные, темнеющие следы, обводит губами выпирающие линии возбужденного члена, обхватывает головку и сжимает губами. Пропитывает ткань слюной насквозь и совсем скоро чувствует солоноватый вкус предсемени. Чимин всегда течет так обильно и сочно. Под Юнги и для него. Не смущается первых за сегодня звонких стонов, которые плавно переходят в низы, почти в грудное урчание. Юнги приподнимается, накрывает его член ладонью, немного сжимает, водит вверх и вниз, надрачивая прям так, ткань становится жесткой для чувствительной головки, и Чимин начинает тихонько хныкать и пытается свести коленки. Зовет по имени и перехватывает за запястье своей маленькой ладошкой. Но слишком мягко, слишком слабо, а ноги снова разводит и подкидывает таз вверх. Юнги облизывается и, подцепив резинку трусов, стаскивает их до колен. — Подними ноги, Чимини. Чимин тянет стопы вверх, выпрямляет колени. Юнги снимает белье и отбрасывает его к остальным вещам. Перехватывает щиколотки и укладывает их себе на плечи, придвигается ближе и наклоняется, сгибает Чимина пополам. Тот выдыхает коротко и ерзает под весом Юнги, чтобы удобнее. Молчит, не говорит ни слова, дышит с Юнги одним горячим воздухом, а после приоткрывает губы. Нужно поцеловать. Сейчас, немедленно. Юнги целует, притирается членом к ягодицам. Скользит по ложбинке между ними, пачкает предэякулятом. Если бы это было раннее утро, Юнги вошел бы прям так, не отвлекаясь на подготовку. Но Чимин недостаточно растянут еще, слишком узкий, но такой нуждающийся. Открывает рот чуть шире, чтобы Юнги не целовал, а вылизывал, чтобы взял его рот языком. Чимин обхватывает язык Юнги губами, берет в кольцо, прям как член, втягивает щеки. Юнги протискивает руку, размазывает свое предсемя по анусу и проникает одним пальцем внутрь. Чимин выдает грудной стон и отвлекается. Запрокидывает голову, волосы вздыбливаются на макушке, прижатые к матрасу. Юнги прикусывает подбородок и добавляет второй палец. Проходит легко, безпрепятственно. Чимин расслаблен полностью, только дышит часто и отрывисто. Шепчет: — Возьми меня, пожалуйста. И водит ладонями по простыне, ищет, не находит и скулит расстроенно. Юнги кусает щеку изнутри, чтобы не искусать Чимина за эти его звуки. Слишком потрясающие и вызывающие желание сжать посильнее, войти не пальцами, а членом. Толкнуться глубже и не останавливаться. Картинки перед глазами слишком яркие, Юнги не может им противостоять, не может сопротивляться им и Чимину. Отстраняется быстро, очень. Отклоняется в сторону. Находит смазку сбоку от подушки, сжимает в ладони и, перед тем как открыть, хватает край пижамной рубашки и тянет вверх. Чимин барахтается совсем неуклюже, уже разбитый, хотя Юнги еще не сталкивал. Не трахал как следует, не обрушивал в наслаждение. Рубашка остается на Чимине. Задранная как можно выше. Юнги оставляет ее так. Выдавливает на пальцы смазку, растирает и вставляет сразу три. По самые костяшки. Слушает еще один протяжный стон и, наклонившись, целует доступный теперь живот, а после и грудь. Пощипывает губами соски, царапает кромкой зубов, совсем легонько, чтобы Чимин снова не начал скулить и хныкать, хотя он уже. Такой разнеженный, разобранный на кусочки, как пазл, который не соберется в ближайшее время. Юнги добавляет четвертый палец. Ускоряет движения. Чимин начинает подаваться на встречу. Сжимает простынь и край сбитого в кучу пледа. Изгибает спину. Его член такой влажный, блестящий, с потеками естественной смазки, покачивается вслед движениям и подергивается. Яички поджимаются. Чимин готов кончить. Юнги вынимает пальцы. Не позволяет это сделать без него. Чимин хнычет. Теперь возмущенно и обиженно. Тянет руку и, еле достав, шлепает кончиками пальцев Юнги по ноге. — Мог бы и позволить, — разобиженно бурчит. А после подтягивает ноги, подхватывает их под коленями и прижимает к животу. Хочет побыстрее и пожестче. Знает, что в таком темпе Юнги кончит довольно скоро. Но он и не против. Смазывает свой член обильно, пристраивается и толкается. Глубоко и сильно, как и хотел. Чимин стонет одобрительно, прижимает коленки к себе сильнее. Кожа влажная от пота, скользит. Юнги помогает, надавливая на ляжки, сминая их пальцами и толкается снова. Еще раз, выходя почти полностью и погружаясь на всю длину. Несколько медленных движений. Тягучих, растянутых. А после ускоряется. Быстрее, и еще немного. Тело напрягается, каждая мышца натягивается. Юнги держит один ритм, не сбивается. Прикрывает глаза, потому что это слишком хорошо, и слушает. Слушает Чимина, слушает его стоны, слушает его вдохи и выдохи, слушает шлепки при соприкосновении их тел. Звуки становятся чуть громче, чуть чаще, за ними не слышно больше ничего, даже собственного дыхания и учащенного сердцебиения. Эти звуки уже вшиты в подкорку, точно так же, как и Чимин. Весь, целиком и полностью. Красивый, улыбчивый, смеющийся. Горячий, возбужденный, возбуждающий и стонущий. Такой Чимин — с приоткрытыми губами и часто вздымающийся грудью — на отдельном месте, на пьедестале, откуда его не согнать и не свергнуть. Обнаженный и манящий, зовущий Юнги по имени, с придыханием, с хрипотцой от сорванного голоса. И дрожащий. Так сладко и трепетно. Изгибающийся в оргазме. Прекрасен, Чимин слишком прекрасен… С таким Чимином Юнги нужно еще совсем немного. Несколько движений. Особенно глубоких и отчаянных толчков. Юнги кончает через минуту после него. Кончает внутрь, не выходя, и остается так еще ненадолго. Ждет, пока член опадет. Юнги бы остался в Чимине дольше, может, даже навсегда, но становится некомфортно. Приходится отстраниться. Чимин совсем мягкий, будто без костей. Его ноги без поддержки тут же распрямляются и укладываются на кровать. Но до конца не вытягиваются. Чимин выглядит немного поломанным, но улыбается довольно и счастливо. Даже не нужно спрашивать, в порядке ли и хорошо ли ему. Видно, что хорошо. Очень. Юнги расправляет его сам, как сбитое покрывало. Ноги, руки. Даже голову укладывает ровнее, чтобы перестала быть запрокинутой. Чимин из-за этого хихикает, а потом выпячивает губы. — Чмокни, — просит и снова выпячивает. Юнги чмокает и ложится. Чимина на себя не тянет. Вытягивается рядом солдатиком, находит его ладонь своей и переплетает пальцы. — Ну вот, — говорит, с трудом ворочая пересохшим языком. — М? — Чимин не понимает. — Как ты и мечтал, лежим смущенные и неловкие, держимся за ручки, будто это наш первый раз… — Тц, ну ты и говнюк. Юнги не спорит. Но и не перекладывается. Ему слишком лень и слишком жарко. Нужно немного больше времени. А после он снимет все-таки с Чимина ненавистную пижамную рубашку. Зацелует его всего и полностью и отнесет в душ. Да, обязательно. А пока он только поворачивает голову и смотрит. Очерчивает взглядом профиль Чимина. Его пухлые губы, аккуратный нос с едва заметной горбинкой и короткие, но пушистые ресницы. Юнги им любуется, потому что не может не…