Свет грядущей жизни

Яркий свет. Полдень. Солнце играется в нефритовой зелени царских садов; хрупкие разноцветные бабочки, переливаясь в лучах, порхают у пестрых цветов: один бутон больше и прекраснее другого. Мягкие белые облака лениво плывут по голубому небу — тихо, безмятежно. Стоит духота, и только лёгкий ветерок заставляет шевелиться стриженую траву да цветки. В такие моменты принято говорить слово «идиллия». Но, как правило, именно после этой самой идиллии и наступает что-то непредсказуемо ужасное. — Говоришь, значит, из цирка его забрал? Чем он там занимался? — спрашивал голос властителя Персидской империи: самый страшный голос в этой стране. Он всегда как гром среди ясного неба. Когда раздаётся — приходит буря и заставляет кого-то страдать. — Я не знаю, не спрашивал, — ему отвечал Хатим. Сказанное было ложью, ведь еще во Франции тот узнал, что Эрик мастерил для владельца цирка различные приспособления для фокусов, гарнитуру, ремонтировал любые вещи. Однако, Хатим сейчас врал. Почему? У него было плохое предчувствие. Интуиция внутри вторила ему, что лучше молчать, лучше ничего не говорить, иначе это спровоцирует бурю. В будущем Фарзанэ поймет, как же это глупо... Бурю нельзя спровоцировать: она всегда приходит сама, когда ей заблагорассудится, как поступает судьба и сама жизнь — случайности. — Я спрашиваю к тому, что это очень странно. — Что вы имеете ввиду? — В совсем кратчайшие сроки он изобрёл оружие, превосходящее всё остальное в мире. Благодаря нему мы смогли сдвинуться с мёртвой точки в войне и продвинуться дальше. Он смог создать кукол, что в точности похожи на меня и мою мать — да так, что ни один человек, не разглядев их в упор, не мог понять настоящие ли это люди! Он создаёт сейчас какое-то приспособление, которое способно излучать свет без огня. И при этом, на вид я не дам ему больше двадцати лет... Иблис побери, да стоит признать, парень — гений! Однако что же тогда с такими способностями он забыл в каком-то безызвестном цирке? Такой могучий ум уже должен был протирать штаны где-то в научной французской академии или хотя бы в университете, но он здесь. Выкуплен, как раб. Я нахожу это странным. В ответ Хатим лишь молчал и чувствовал, как всё его тело напряглось от того, куда клонит его Величество. — Так, к чему это я? Скажи, Хатим, мы же семья как-никак... Из какого именно цирка ты его выкупил? — злая улыбка, оголила под усам ряд белёсых жемчужных зубов. Тягучая тишина обволокла их обоих, напряжение усиливалось. Перс смотрел Шаху прямо в глаза, и страх охватывал мужчину с ног до головы, он знал этот взгляд. Оживленный, но хищный и невообразимо жесткой, как в те самые времена когда его Величество ещё получал удовольствие от казни. «Простое» отрубание головы — это не произвело бы сейчас на него никакого впечатления. Но тогда Хатим хорошо помнил тот самый взгляд, когда сабля в первый раз опустилась на шею смертника на глазах ещё юного владыки. Помнил его безумную улыбку и жажду в глазах, а потом последующий кровавый след в истории Персии, когда «преступников» находили чуть ли не каждый день. Потом он насытился даже этим и снова опустился в апатию. Фарзанэ думал, что на этом всё закончилось, но он ошибался. Что задумал этот дьявол теперь? — Цирк был самый обыкновенный, Шахиншах: с акробатами, животными. Вы и сами знаете. А что он там делал... Ну, может нет у него желания быть учёным, но циркачем было. — Убедительно, Хатим-хан, — наигранно довольно ответил Шах, заваливаясь на спинку его удобного мягкого кресла, но не отводя взгляда ни на секунду. Дарога и сам знал, что его ответ звучал по меньшей мере жалко и само собой царя не убедил. Однако сказать было-то и нечего в данной ситуации. Так правитель поразглядывал мужчину с несколько минут и довольным победным голосом озвучил добивающий перса вопрос: — А для чего он носит маску? Паника ударила в сердце молниеносно, и мысли заметались в голове. Что сказать? Соврать, что для сохранения личности в тайне? Сказать, не знает? Не поверит же, не поверит, не поверит! Вот Шайтан, видит его всегда насквозь! — Ну? — выжидательно протянул правитель. Словно спасительный оазис в пустыне раздался стук в дверь. Дарога выдохнул. Внутрь зашёл слуга и упал владыке в ноги. — Великий, Шахиншах, царь царей, не вели казнить! Разгром! Вражеские войска одержали над нами победу. Хатим видел, как Шах сначала побледнел, встал, качаясь, словно больной, опираясь на столик, в гробовой тишине. Затем, размахнувшись ногой, он ударил сапогом слугу по лицу. Тот вскрикнул от боли, а кровавая струя активно потекла из его носа. Царь тяжело дышал и, побагровев, был похож точно на самого дьявола: будто его внутренняя сущность отразилась на внешности. Он ударил кулаком по столу и закричал: — Уроды! Идиоты! Чумные крысы! Иблис вас всех забери! Пошли вон! Слуга со всех ног помчался прочь. Хатим резко встал и быстрым шагом скрылся за порогом кабинета. Вот и гром среди ясного неба. «Бежать, бежать, бежать! Спасать Эрика!» — это всё что сейчас было у Дароги в голове, и липкий пот струился по его коже, лишь усугубляя нарастающую тревогу. Хатим понимал, как сейчас глупы его мысли. Куда он сбежит? У него нет никого, где можно было бы укрыться. И Шах будет искать и найдет ведь. Он всегда всех находил! Дьявол, дьявол, дьявол! Жестокий подлец! И одного Эрика никуда не отправить. Сейчас он слишком юн, не обучен как жить среди людей. Его или убьют, или он будет убивать сам, чтобы выжить! Нужны связи, нужно обучить Эрика, как не стать таким... таким... ТАКИМ, КАК ОН! Поток мыслей мужчины прервало столкновение с кем-то. Перс опустил голову, а навстречу его взору устремились два золотых глаза и белая маска. Эрик... его дорогой сын... — Хатим! Здрав... Мальчик не успел договорить, потому как Дарога крепко обнял его. Он почувствовал, как худая рука Эрика опустилась на его спину и гладила. Прошло уже несколько месяцев — почти год с того самого момента, как перс привёл Эрика в эти проклятые стены, и этот парень стал уже для него по-настоящему родным. Хатим окружал его заботой и вниманием как мог, показывал, что Эрик больше, чем его внешность, старался сделать его счастливым как умел. И Эрик сам видел это. В чертогах разума всплывали приятные воспоминания. Как они изучали персидский, и сейчас юноша освоил его почти в совершенстве... Как он показывал все его изобретения (даже те о которых не знает Шах), и однажды Эрик сделал для него музыкальную шкатулку... Как Эрик пел для него... По-настоящему родной человек спустя годы. Теперь и его жизнь под угрозой... Нет! Он не даст этому случиться! Эрик. Будет. Жить. Мысли вырывались вслух в виде непонятного бормотания. И, между тем, объятия изрядно затянулись, но парень не отпускал, шептал что-то успокоительное. Решив, что уже пора пустить его, мужчина мягко убрал свои руки и чуть нервно произнёс: — Эрик, пошли к тебе в комнату. Я чаю заварю. Пойдем, пойдем... — он махнул рукой завлекая. Мальчик послушно пошёл за ним, но по его глазам было видно, что он довольно встревожен и пребывает в замешательстве. Не успев и зайти за порог, Эрик осторожно спросил: — Хатим, что с тобой? На тебе же лица нет. Ты шёл от кабинета его Величества. Он сказал тебе что-то плохое? — Нет, нет, нет... — перс не мог сформулировать мысли, лишь тяжело дышал. Парень аккуратно взял его за плечи. — Спокойно, дорогой друг, сделай вдох и выдох, как ты мне говорил! Фарзанэ усмехнулся. Запомнил же... молодец... «Действительно, что это я как не мужчина. Нужно рассуждать здраво и спокойно. Вдох-выдох...» Хатим сел на пол и потёр виски. Эрик расположился рядом. «Сейчас посидим с ним, а я пока обдумаю всё». — Я расскажу всё, но сначала... — перс снова тяжело выдохнул — Давай просто поговорим. Ни о чем. Ты же свободен? — Я то да, но как же твоя работа? — Неважно, сейчас это неважно. — Хорошо. Неловкое молчание. — Как прошёл твой день? — Неплохо, сравнительно, по крайней мере. Сегодня работал над своим светильником. Кажется, я уже на верном пути... Но... Я слышал, как обо мне шепчутся люди: у них есть некоторые подозрения насчет моей маски. Что я... Ну, ты понимаешь. — Пропускай мимо ушей, оно того не стоит. — Стараюсь. И снова молчание. — Ты помнишь, как я учил тебя гигиене, хах? Эрик рассмеялся. — Как можно забыть. Ты меня чуть ли не затолкал в эту ванну, а я как дурак брыкался и царапался. — Почему ты испугался ванны тогда? Было не похоже, что ты просто не любишь, ты именно... был в ужасе. — Я... не хочу говорить. — Хорошо... И опять молчание. Внезапно в голову перса пришло осознание, что за всё время как он знает Эрика, он так и не выяснил даже частички его прошлого. Кроме того, что Эрик рассказал в самый первый день. — Эрик, я сейчас наверное много попрошу... — Ммм? — он повернул голову к нему. — Расскажи о своём прошлом. — Нет, прости. — Хотя бы что-то! — Я не могу. — Знаем друг друга уже столько месяцев, а так ничего о тебе и не знаю. — Мне тяжело об этом говорить! Это больно вспоминать! Я не хочу! — Хорошо... Хорошо, прости. Глаза метались из угла в угол скудной комнатки. Здесь почти ничего не изменилось с того самого первого дня, когда Эрик очутился тут, за исключением разве что небольшой груды железных вещей недалеко, которые должно быть парень перенесёт в мастерскую завтра. Среди них выделялся стальной, хорошо отполированный поднос. Подобно зеркалу он отражал комнату и их двоих. Мужчина потёр нижнюю часть лица. У него уже проросли усы... В памяти смутно всплывал образ отца: высокий, с густыми тёмными усами и бровями; вечно строгий, но нежный взгляд. Хатим не помнил его характера, личности, однако совершенно иррационально он почувствовал радость от того, что стал похож на него хотя бы внешне. Было ощущение, будто ты дошёл до идеала к которому стремился. Но как же так? Ведь Фарзанэ хотел быть лучше? Однако, таковым он не был: сейчас он только трясется от страха за своего ребенка и не видит пути выхода из ситуации, кроме самого болезненного для него. Как искра вспыхнуло внезапное осознание: что если у отца были причины игнорировать его? А он не понимал, винил во всех бедах... А теперь и не разберешь, что да как в прошлом было, ведь и прошлого то нет. С возрастом действительно понимаешь взрослых больше. Перс погряз в своих размышлениях так глубоко, что мир вокруг стал непроглядной дымкой, звуки стали приглушенными, и только какой-то настойчивый оклик прорывался в затуманенный разум. «Хатим!», было произнесено ещё раз, что наконец вырвало мужчину из размышлений. Дарога медленно и рассеянно повернул голову к Эрику: — Да-да? — Смотри. Парень в ладонях поднёс ему цветок лилии. — Эрик... Ты что, его с царского сада сорвал? — перепуганно спросил Хатим. Юноша в ответ окончательно покачал головой. — Я вырастил этот цветок сам, для тебя и себя...Однажды, гуляя с тобой вместе по саду, ты сказал мне, что если бы я был цветком, то это была бы лилия. Фрзанэ бережно взял бутон, булавкой он прикрепил его на правую сторону своего кафтана, к сердцу. Эрик сделал тоже самое. Объяснений было не нужно: это знак, знак высшей привязанности. И от этого знака персу стало легче, теплее. Показалось, что гром был лишь иллюзией. Показалось, что буря отступит. Показалось, что он попал в беззаботное будущее. Показалось...

| много лет назад |

У Жании Фарзанэ мягкие руки и тёплая улыбка. Она никогда не была частью общей атмосферы, но задавала атмосферу сама. Всё самое светлое ассоциировалось с ней. Жёлтый свет, оранжевые стены, багровые ковры, коричневый пол, огонь в печи. От неё всегда пахло пряностями. — Что было дальше, мама? — А это ты узнаешь уже на следующую ночь, — её голос льётся как мёд. Мать подобно Шехерезаде всегда оставляла сказку на ночь неоконченной. По крайней мере, без такого конца, какой обычно должен быть у любой сказки: «и жили они долго и счастливо». — Почему ты никогда не заканчиваешь истории? Жанина смотрела на пылающий в печи огонь с каким-то странным, непонятным тогда для ребенка взглядом. — Мне не хотелось бы учить тебя дурному. Хатим, знаешь, в жизни никогда не наступает какой-то момент, когда можно будет сказать «жили они долго и счастливо». Всегда после одной истории наступит другая, с ней новые проблемы, и ты... должен быть готов к этому. Не жди момента, когда ты сможешь жить только спокойно, так ты лишь разочаруешься... Ты должен бороться, бороться всегда. Мальчик, лежащий в кровати не понимал тогда в полной мере, что хотела донести до него мать. Вернее думал, что понял, а это ещё страшнее. — Отец вернётся сегодня? Жанин смотрит в сторону, но малыш видит её глаза. Первый раз, вместо привычного света солнца, в них кое-что другое. Хатим вспомнил, как однажды побывал у озера и смотрел на него с холма. Оно было круглое, глубокое, а оттого и очень тёмное. Мгла настолько густая, что навевала какую-то необузданную панику, страх. Казалось, что этот мрак сейчас вытащит свои щупальца и утащит его вниз, в какое-то довольно страшное место. Сейчас, он понял, что в глазах матери та же тьма, а из неё... кап-кап... Льются слёзы. Нет... Мальчик был уверен: то не слёзы, то капли из того озера. Кап-кап... Крупицы тьмы скатываются по материнским щекам. И вот они уже льют водопадом, сейчас затопят весь дом и он окажется там... на дне того озера. И Хатим вжался в постель. От материнского взгляда ему стало так горько. — Нет... — прошептала Жанина едва слышно и вышла из комнаты. Когда он остался один, то почувствовал, как и по его щекам катятся озёрные капли без причины. И злость вдруг одолела им, сжав простыни; стало тяжело дышать. Он думал, что понял в чём дело: отец! Его никогда нет рядом! А потому у мамы в глазах тьма, и потому они с сыном плачут не слезами человеческими! Хотелось взвыть, хотелось метать. Мальчик ощущал, как чёрные клешни тянут его на дно того самого озера. И не спал он так до утра. А сказка, рассказанная той ночью, была последней.

|сейчас|

— Что было дальше, Хатим? На небе уже давным-давно сияет полная луна, чуть пробиваясь своим холодным светом в оконце коморки. Эрик сидит рядом, облокотившись о стену. — Не помню... — задумавшись, ответил мужчина. Он подпер голову кулаком, — Я узнал потом, что мать рассказывала сказки из одной книжки, но меняла концовку так, чтобы одна история была продолжением другой. Если не ошибаюсь, то эта книга до сих пор находится у меня дома. Я поищу её. Эрик отвернул голову в сторону маленького оконца. Оттуда его освещал свет бледной луны. С его тёмными волосами и мраком в помещении он создавал тёмный силуэт, похожий на призрака. В такой атмосфере и обычно приятный голос звучал как-то потусторонне: — Моя мать никогда не рассказывала мне сказки. Она вообще не говорила со мной. — Неужели всё лишь из-за твоего лица? — Я не сделал им ничего плохого! Но каждый раз! Каждый раз они показывали мне свою ненависть... — Что они делали с тобой? — Меня били, унижали, оскорбляли, запирали в тёмном подвале. Мать говорила, что это моё место, потому что только люди и животные живут на поверхности, а чудовища под землёй в аду. И по этой же причине они не дали мне имя. Хатим схватился за голову. — Сколько же несправедливости в мире... Наступит ли хоть когда-нибудь время, в котором люди перестанут унижать друг друга?! Ему отвечал далёкий смутный голос матери в голове: «Никогда в жизни не наступит "долго и счастливо"». Эрик резко развернулся. — Ты правда... правда... считаешь, что это несправедливо? Мужчина изумленно качнул головой. — А я, знаешь... Так долго мне говорили — я этого заслуживаю, что и сам стал в это верить. Но тут появился ты и... сломал все мои представления о жизни. Я стал верить... Эрик неожиданно обнял Дарогу. Слёз не было, но этот скорбный голос, как в ту самую ночь у его матери, разрывали сердце. — Я боялся ванной потому что... — юноша судорожно выдохнул — однажды моя мама подошла ко мне, улыбнулась и сказала ласково, что простила меня и пойдёт искупает. Я был так счастлив... Но когда мы зашли в ванную, она... — голос парня совсем чуть громче шёпота — пыталась меня утопить! Окунула мою голову в воду и держала, держала, держала! Лишь в самый последний момент отпустила и она плакала и плакал я, не знаю от чего именно: боли или горечи. Но тогда мне хотелось одного: чтобы она завершила то, что начала. Но она просто убежала прочь. Когда ты хотел меня искупать, я думал... Прости меня! Прости! — он прижался к Дароге крепче. Хатим просто держал мальчика в своих руках, но через минуту отсранил от себя. Теперь его очередь рассказывать. — Эрик, мы проиграли войну. Золотые очи наполнились ужасом; парень вскочил и забился в самый тёмный угол коморки. — Как же так?! Всё шло так замечательно! Мы должны были победить!! Что же теперь со мной?... Тобой?! Юноша кинулся к двери. — Мы должны бежать! Мне не нравится это! — Нет. — Ч-чего? — Никуда мы не сможем сбежать. По крайней мере, прямо сейчас. Эрик пошатнулся и облокотился об дверной косяк. — Но ты же... Ты же что-нибудь придумаешь, да?.. Я... Мне не нравится это, я уверен, что останусь в этой ситуации крайним, понимаешь? Интуиция раненного ребенка работала хорошо. Хатим был достаточно хорошо знаком с Шахом, чтобы не то что знать, но и понимать, как же Эрик сейчас прав. — Придумаю, родной, обязательно. Не переживай: с тобой всё будет хорошо. А теперь ложись спать — утро вечера мудренее, — говорил перс, выходя на улицу и глядя на полную луну. Он совершенно не был уверен в своих словах, но очень надеялся, что Эрику он не соврал.