Beyond Halloween

Он никогда не задавал вопросов. Это было слишком примитивно и низко — спрашивать. Все, что ему надо было знать, ему сообщали, остальное не имело значения. В детстве это воспринималось как должное — разве стал бы ребенок, играющий в прятки, спрашивать правила игры в салки? — нет. С прошествием времени он научился или игнорировать появляющиеся вопросы, или искать на них ответы самостоятельно, но никогда не спрашивал. Когда ты уже в игре, глупо дергать своих противников за рукава, в надежде узнать, как играть. Можно только смотреть, так внимательно, словно от этого зависит твоя жизнь, на то, как играют другие. Можно, зная эти правила, играть самому, пробивая себе дорогу к победе. Или, конечно, можно отказаться от игры — если тебе не нравятся правила, и это не конец жизни, не поражение, это просто… ничего. Ни-че-го. После матери, выбывшей на весьма рискованном ходе «Рождение ребенка» вылетел отец, когда самому молодому человеку было около двадцати. Он, облаченный в белое, стоял среди алой догорающей листвы в недрах храмового сада в окружении самых разных людей: деловых партнеров, представляющихся близкими друзьями, и близких друзей, представляющихся деловыми партнерами. Это было обычным делом, пока среди гостей не мелькнула женщина в роскошном коктейльном платье — слишком вызывающем для похорон. Цвет сваренной крови, атласный блеск, росчерк помады над дугой декольте. Как нарушение всех правил скопом. — Акаши Сейджуро, — сказала женщина, вынырнув к нему из траурной толпы спустя бесконечно долгие три удара сердца. — Я устраиваю вечер памяти вашего отца и, думаю, вы бы хотели в знак почтения к почившему заглянуть туда? Здесь адрес, — кровавое пятно плотного рисового картона опустилось на ладонь молодого человека раскаленным углем, а женщина, улыбнувшись напоследок, ускользнула под сень алых кленов. Он совершил все положенные почтительному сыну обряды, вернулся в огромный особняк, оглушенный смертью своего хозяина, и скинул на стол бесполезные мелочи, которые тяжело было носить за пазухой формального кимоно. Телефон, чей-то конверт с официальными соболезнованиями и алая визитка, на которой глубокими шрамами темнел адрес. — Принести вам кофе, Молодой Господин? — негромко спросил дворецкий, застывая на пороге, и осекся: Акаши Сейджуро отныне был единственным Господином. От этого болела голова. — Нет, — отрезал молодой человек, забирая со стола визитку. — Я прогуляюсь, ты можешь быть на сегодня свободен. — Да, Акаши-сама, — склонился дворецкий, провожая своего хозяина настороженным взглядом. Сейджуро вышел на осеннюю колючую улицу в густые сумерки, еще раз проверил адрес и отправился пешком вниз по улице — ему предстоял около сорока минут ходьбы, как раз достаточно, чтобы развеяться и подышать свежим воздухом. Перед воротами на просторную территорию вокруг особняка горели бумажные фонари, створки были закрыты, но не заперты, так что Акаши вошел внутрь и неторопливо огляделся. Вытянутый дом, построенный в традиционном стиле, наверняка подразумевал внутренний двор с садом, оттуда слышались негромкие голоса, и Сейджуро, поведя плечами, по выложенной известняком засыпанной красными кленовыми листьями дорожке двинулся вперед. Разулся, отодвинул сёдзи, по деревянной нагретой галерее прошел внутрь, мимо развешенных по стене сэнсу и масок Но, мимо буддийского свитка. «Этот город построен на костях, облеплен плотью и кровью; внутри — разложение и смерть, гордыня и ревность». Акаши чувствовал ее, эту гнилую сердцевину, у себя внутри: она жгла его и мешала дышать, и он, чтобы только не думать о ней, резко толкнул сёдзи, ведущие во внутренний сад. Голоса стихли и пара десятков глаз уставились на Сейджуро с холодным любопытством. Он едва кивнул, проходя глубже, и навстречу ему скользнула давешняя женщина, почтительно кланяясь и почтительно указывая на место, положенное хозяину дома. Акаши сел на расстеленные татами, принял из рук хозяйки чашу с теплым саке и прикрыл глаза, рассматривая остальных гостей. Они явно чувствовали себя в своей тарелке, переговариваясь, распивая саке и искоса разглядывая Акаши в ответ. — Всем ли вы довольны, господин? — спросила женщина, склоняясь к Сейджуро и обдавая его запахом сырой осени, прелых листьев и мшистой земли. — Вы прекрасно исполняете свой долг внимательной хозяйки, — улыбнулся Акаши, но продолжил, не дав женщине ответить на комплимент. — Но мне было бы намного приятнее понимать, кто вы и ради чего тратите усилия, которые, поверьте, не остались незамеченными. — О, — женщина опустила взгляд, кажется, смущенно, и, чтобы занять руки, переставила по подносу закутанный в полотенце дышащий хмельным паром чайник. — Прошу простить мне мою невежливость, я думала, что вы, Господин, и сами узнаете меня… Сейджуро сжал губы, чувствуя в этих словах насмешку — он знал, каждого, кого встречал, помнил досконально всех знакомых отца, которые уж точно не могли быть такими молодыми, и среди них было оглушающе красивой женщины с узкими глазами, под векам которых скрывались демоны. — Спасибо, — улыбнулась она, словно каждая мысль отразилась у Акаши на лице. — Прошу вас Господин, сыграйте со мной и моими друзьями в одну игру и после, если пожелаете, я скажу вам. Если, конечно, у вас еще будет желание узнать. Сейджуро перевел взгляд на мужчин, рассаживающихся вдоль декоративного ручья и хмыкнул: вопросов и правда не было. Женщина налила в широкую пиалу ароматное сливовое вино и отсалютовала гостям, остановив глаза на Акаши. — В память о всем нам хорошо знакомом почившем, предлагаю вам подумать его жизни, — пропела она и неотвратимо опустила чашу на воду. Водный поток развернул ее, кромка качнулась, но удержалась, и пиала неспешно поползла вниз. Первый игрок удрученно промолчал, пропуская приз дальше. Второй, напряженно закусив губу, проводил ее напряженным взглядом, и Сейджуро, которому подошла очередь следующему, медленно прочел: «Алые листья Ветер уносит под дом Увижусь ль с тобой?» Пиала, словно покоряясь победителю, замерла, запнувшись о плавучий остров палых листьев, Акаши снял ее с ледяной темной воды и залпом осушил, ощущая внутреннее ликование от победы. То, что он выпил, кажется, не был вином, но пьянило и кружило голову сильнее самой крепкой водки, Сейджуро отдал пиалу хозяйке, глядя на нее с внутренним превосходством, и проследил за тем, как она вновь наполнила ее. Второй круг играли, посвященный работе, и чаша, пущенная с места остановки, досталась какому-то мужчине с узким напряженным лицом. Он схватил пиалу, жадно потянулся к ней, пока окружающие его люди ревностно следили за каждым его глотком. Акаши, седьмым чувством уловив смутное беспокойство, невзначай приложил руку к груди, где с неохотой, тяжел и гулко бухало сердце. Было нестерпимо жарко несмотря на осенний вечер, журчание воды совсем рядом стало казаться треском пламени, а люди вокруг оплыли под напором нестерпимого жара, обнажая свою изнанку. — Все еще гадаете, где оказались, Господин? — Смысл гадать? — через силу спросил Сейджуро, удерживая на лице равнодушное выражение. — Победа в этой игре — и я оставлю вас позади в своей жизни. — Что же, — женщина выпрямилась и наполнила пиалу вновь. — Скажите мне о его смерти. Акаши прикрыл глаза, в которых стояло лицо его отца: сколько еще должно было бы пройти времени, чтобы он стерся из памяти людей? Своих партнеров, слуг, подчиненных? Сейджуро предназначено было занять освободившуюся клетку на поле, не задавая подобных вопросов, но он не мог перестать — наедине с собой, в глубине души — бороться с призраками своей памяти. «Язвы под кровью Пылают черным огнем И жгут изнутри. Пиалу разбитую Пригублю — затушить» Вокруг тяжело пахло тленом; Акаши держал в руках пиалу, рассеченную трещинами и покрытую илом, и силился вспомнить, отчего на нем траурные одежды, отчего он пришел к заброшенному особняку, где прошло его детство, отчего в мутной воде он ищет отражения, кроме своего, но не мог.