Звёзды на плечах

Коридор сужался и пульсировал. По блекло-голубым обоям с нежным цветочным узором пошла мелкая рябь, будто некий злой дух, заточённый в этой квартире, рвался наружу, и единственным препятствием для него оставался тонкий слой раскрашенной бумаги. Сержант Денис Хабалов провёл ладонью по шершавой поверхности стены и тут же отдёрнул руку, почувствовав подушечками пальцев сильный толчок, оттопыривший обои на несколько сантиметров. Так, словно некто невидимый оттуда силился «дать пять» в ответ на прикосновение. Дрожащий свет в конце коридора. Голубые обои. Железная чеканка с силуэтом танцующей женщины. Тапок с протершейся на пятке дырой. Продавленный диван и громоздящиеся на нём пакеты. Где-то он всё это уже видел. И даже не раз. Но где? Нечленораздельный вой, доносящийся с кухни (кажется, это должна быть кухня), неожиданно стал разборчивей. — Ну что, блядь, сука? Я доказал? Я доказал?! Хабалова прошиб холодный пот. Он знал, что происходит. И, скорее всего, знал также, к чему всё идёт и каков будет финал, но эти воспоминания открывались ему медленнее, чем развивались события. В ноздри ударил сладковато-едкий запах бензина. Больше ждать было нельзя. «Счёт-то на секунды пошёл», — ядовито подметил внутренний голос. В несколько шагов преодолев кажущееся бесконечным расстояние до залитой болезненно-ярким, как в хирургическом кабинете, светом кухни, и ступив на покрытый чем-то липким пузыристый линолеум, Хабалов замер в дверном проёме, сжимая пистолет во вспотевшей, непослушной ладони. — Ну чё, хули, бля? — мычит крепко сбитый мужичок в чёрных спортивных штанах. По бокам обеих штанин полосы — две красных и одна белая. На застиранной футболке надпись «CALIFORNIA DREAMING 1980». Зловеще гудит холодильник. По полу тянутся длинные тени кривых ветвей, царапающих оконное стекло. На мозолистый кулак мужчины намотаны светлые пряди женских волос. Они пучками торчат между пальцев. Он тащит за волосы скорчившуюся на полу женщину, издающую тихие, скулящие, жалобные звуки. Она давно не пыталась кричать. Только подвывала, как щенок, уже осознавший, что его топят, выбившийся из сил и плачущий уже по инерции, пока ещё остался в лёгких воздух, без всякой надежды вымолить пощаду. Хабалов не мог разобрать черт её лица. Они слились в бесформенную лилово-красную массу: и вмятый вовнутрь сломанный нос, и сплошной отёк на месте губ, и заплывшие щёлочки заплаканных глаз. По её джинсам и футболке расползаются маслянистые бензиновые пятна. При попытках подняться её колени разъезжаются, и вскоре она эти попытки прекращает. — Отпусти её, — собственный голос звучит непривычно низко, бьёт по ушам, как самолётный гул. — Пушку брось, хуйло легавое, — весело, без единой агрессивной нотки требует мужчина. В другой его руке зелёная пластиковая зажигалка с логотипом магазина «Перекрёсток». — Отпусти её, Клявцев, — Хабалов пытается проявить настойчивость и звучать увереннее, убрать из голоса надменно-брезгливые нотки, способные раззадорить преступника, но получается плохо. «Оборачиваться нельзя. Нельзя давать ему даже доли секунды. Нельзя выпускать его из поля зрения. Что делать, что делать… Что же делать…» — в голове проносились сонмы несвязных мыслей, ни одна из которых, как на беду, не оказывалась толковой. — Я доказал… доказал, что она для меня ничего не значит, блядь. Я уничтожил её. Света, я уничтожил её! Ты довольна?! Ты всё поняла, н-на…нахуй?! Всё поняла?! — выкрикивал Клявцев, потрясая кулаком с зажатыми в нём волосами жертвы. Та отвечала тихим плачем. — Успокойся, Клявцев… Ты прав, ты всё всем доказал. Больше не нужно, слышишь? — Пушку бросай, уёбок! — мужчина широко улыбается и вдавливает подушечку большого пальца в пластиковую кнопку зажигалки. Вспыхивает маленький, дрожащий язычок пламени. — Клявцев, успокойся. Давай поговорим. — Ствол свой бросай, блядь! — он явно начинал закипать. Хабалов медленно опустил пистолет. — Я сказал: бросай. Ты играть со мной вздумал? — А ты теперь условия диктуешь? Спокойный тон и ответные претензии на секунду выбили Клявцева из колеи. Он нахмурился. Они с Хабаловым столкнулись взглядами. Глаза Клявцева не выражали абсолютно ничего. В них не было ни злобы, ни ненависти, ни даже холодной решимости. Только пустота. Секунды. Доли секунд. Пошёл обратный отсчёт. Рука плетью повисла вдоль туловища, пистолет вот-вот выскользнет из мокрой ладони. Пальцы перестают ему подчиняться. — Стой! Тебе кажется, что тебе уже нечего терять, но это не так! Клявцев, стой! Нет! Пожалуйста! Палец ложится на кнопку зажигалки. Женщина вспыхивает, как факел. По ушам ударяет страшный, нечеловеческий вопль. Хабалов даже не думал, что люди умеют так кричать. Объятая пламенем, женщина мечется по кухне, обезумев от боли. Клявцев медленно отступает. Он не смотрит на неё. Он смотрит только на Хабалова. Издевательски посмеиваясь, поднимает руки вверх, будто желая дать понять, что не вооружён. Обнажает в жуткой улыбке кафельно-белые зубы. — Нет… — шепчет Хабалов. В его зрачках отражается дикая пляска пламени. — Посмотри! — зубы Клявцева плотно сжаты, губы растянуты в улыбке, но голос звучит так, словно он вопит во всё горло. — ОЧИЩЕНИЕ ОГНЁМ!!! ДА ПОГИБНЕТ СКВЕРНА!!! Хабалов даже не уверен, правда ли он это слышит. — Господи, нет!!! Огонь слизывает скальп женщины. Хабалов видит, как сворачиваются, чернея, опалённые волосы. У неё больше нет волос. Лопаются глаза. Превращаются в комковатую слизь и сползают по щекам, с которых уже слезла кожа. У неё больше нет глаз. Её ногти трескались. Она ползала, поскальзываясь на бензине, уже давно ничего не видя и не понимая. Но продолжала кричать. Воздух вибрировал от её крика. По штанине форменных брюк с лампасами потекла вниз тёплая струйка. Тошнотворный запах гнилого мяса заставил желудок подняться к горлу. Хабалов открыл глаза и вскочил, едва не приложившись головой о крышу автомобиля. Утёр выступивший на лбу пот дрожащей ладонью и снова откинулся на сиденье, тяжело и хрипло дыша. Сердце колотилось как бешеное. Денис с опаской посмотрел вниз. Штаны, к счастью, оказались сухими. Он вспомнил мем «Нет, тёлка из сна, не проси тебя обоссать, я больше не поведусь» и хмыкнул. — Паш? — Хабалов огляделся. Рядом никого не оказалось. Подёргал ручку двери — не заперто. Ключ — в замке зажигания. — Блядь, Кобылин! — гневно прошипел сержант. И вновь никто не отозвался. Близилось утро. Хабалов вылез из патрульной машины и замер в нерешительности, переминаясь на затёкших ногах. Ни одной живой души. Мёртвая тишина — слышно даже, как ветер гонит по асфальту сорванную с деревьев листву и песок. По земле стелется серебристый туман, небо однотонно серое, окна домов чернеют безжизненными провалами. — Паш? — уже без особой надежды позвал Хабалов. Чертыхнувшись, он заблокировал двери машины (что кое-кто не удосужился сделать, бросив его одного) и отправился на поиски напарника.