Звёзды на плечах

— Не надо, пожалуйста. Не надо. Не надо в отделение, — механически повторяет тщедушный паренёк. Кобылин с трудом вспоминает, кто это и что вообще происходит. — Тогда делай то, что я тебе говорю, Скалин, — рявкает Кобылин-из-прошлого. — Я не могу! — Показывай! — Вы не поймёте! — Да куда уж нам! Сука, не беси меня! — едва он замахнулся, Скалин дёрнулся и вскрикнул. — Паша, мы договорились, — одёрнул его Хабалов, прохаживающийся в это время по коридору с отсутствующим видом. — Да всё, всё… То есть Лике ты эту хуйню присылал, блядью называл… — Блядинкой, — робко возразил Скалин. — Да какая нахуй разница! — вспылил Кобылин. — В конфу ты свою ебанину кидал, а теперь не хочешь? Передумал? Началась та история с того, что одногруппник тогдашней девушки Кобылина, Лики Сопильняк, которую Хабалов отчего-то недолюбливал и называл «Соплёй», устроил в их конференции в ВК, где сидел весь курс, жуткую истерику. Эдик Скалин, парень, которого все запомнили, как тихого, безобидного задрота, сыпал оскорблениями, кидал картинки из порно для зоофилов, скриншоты из снафф-фильмов и гуро-хентая, а также угрожал разделаться с каждым из сокурсников. Особенно он прошёлся по Лике, которая им пользовалась с первого курса и за которую он сделал далеко не одну работу. И даже не десять. Лика пожаловалась Кобылину, а тот… А тот решил его проучить. Правда, было это уже после того, как выяснилась подлинная причина загадочного поведения Эдика. Его же друзья с анонимных имиджборд что-то с ним не поделили и устроили ему подлинную травлю, создав целую группу, куда выкладывали скриншоты и прочие доказательства не совсем легального заработка Скалина и его нестандартных сексуальных предпочтений. — А-а-а-а-а-а… — зажмурившись и прижав к голове ладони, Скалин начал жалобно подвывать на одной ноте, раскачиваясь из стороны в сторону. Крик прервался, когда Кобылин с размаху хлестнул его ладонью по щеке. — Блядь, Паша! — зашипел Хабалов. — Мы же договорились! — Да я чтоб успокоить. У него же истерика, — закатил глаза Кобылин. Он незаметно пнул Скалина в лодыжку и сделал страшные глаза, кивая в сторону включенного компьютера. Тот, ничего перед собой не видя через пелену слёз, вслепую набрал на клавиатуре комбинацию символов. — Того, что ты уже накидал, и того, что твои друзья выложили, уже достаточно, Скалин. Если ты вздумаешь наебать… — Паш, бля, ты его уже напугал, ты уже с ним поговорил, что ты ещё хочешь? — устало тянет Хабалов. — Да ничего! — отвечает ему Кобылин. — Уже почти всё. Он щёлкает по вкладке «hurtmeh» и чувствует, как напрягается Скалин. И у него самого бледнеет и вытягивается лицо. Но первым делом он додумывается загородить собой монитор на случай, если Хабалов выглянет из коридора. Ему не надо этого видеть. Он ни за что не согласится покрывать такое. Он более принципиальный. — Я просто смотрел, — рыдает Скалин. — Пожалуйста… я просто смотрел, я больше ничего не делал, я только из любопытства, я больше никогда, я… это просто картинки из интернета, я не знаю, откуда, я… — Завали ебало, — шепчет ему Кобылин. — Значит, решаем так. Либо на моих условиях, либо никак. — Что ты хочешь? — Тише! Ему не надо этого слышать. Он у нас моралфаг, а я нет. И это хорошо для тебя. — Что ты хочешь? — тупо повторяет Скалин. — Сто пятьдесят тысяч. — ЧТО?! — Тихо, блядь! Сто пятьдесят тысяч и твой жёсткий диск. — У меня нет таких денег. — Тогда я сейчас позову своего напарника и покажу ему, что я у тебя тут нашёл, и он изобьёт тебя до состояния масла, которое можно намазать на хлеб. А потом поедем в отделение, пихнём тебя к чуркам и расскажем, за что сидишь. — Ладно! — взвизгнул Скалин. — Ладно! Но жёсткий диск я тебе не отдам. — Отдашь, — лениво возразил Кобылин. — Кто… ну… кто мне может гарантировать, что ты его не отнесёшь в ментовку? — Скалин пытается изобразить твёрдость. — Никто. Но выбора у тебя нет. Он видит перед собой Хабалова и его осуждающий, испепеляющий взгляд. — Мне нечего тебе сказать, — шепчет Кобылин онемевшими губами. Наваждение пропадает. В реальности такого не было. Хабалов так ничего и не узнал. И не увидел фотографии развороченных половых органов грудного ребёнка. Огромную сучковатую палку во влагалище, превращённом в рваную рану. И хорошо, что не видел, потому что «моралфаг». Он бы никогда не взял деньги. А Кобылин взял. Почему он почувствовал себя виноватым? Из-за того, что вытянул из этого чмошника сто пятьдесят кусков? Или из-за того, что… Да, он больной, но ведь безобидный. Из-за того, что он один отсидит (а живым-здоровым это уёбище с зоны точно не откинется), это ведь всё не прекратится. Это… Ну… ТАКОЕ не прекратят снимать, продавать и покупать. А если бы этого додика завалили ещё в КПЗ, то сдавать его ментам было бы равносильно убийству. Так что он просто не стал брать грех на душу. Разрешил ситуацию с максимальной пользой для себя. Из размышлений его вырвал голос, доносящийся непонятно откуда. — Знаешь, как меня выебали за это всё? — печально поинтересовался он. — Не знаешь. И не слышишь. Может, это и к лучшему, Паша. Вокруг него сгустилась безжизненная чернота, в которой не было больше ни верного напарника Хабалова, ни трусливого педофила Скалина, ничего и никого. И его не было. На секунду появился Пшибышевский, пидор из следкома. Лейтенант юстиции. Но и тот исчез.

***

Кобылин, почти полностью растерявший свою физическую привлекательность, похудевший, бледный до синевы, лежал в больничной постели, опутанный проводами и трубками. — Тебе, кстати, все компенсации выплатят. При исполнении пострадал, как-никак, — тихо произносит Хабалов и тянет к нему ладонь. Проводит подушечками пальцев по его лбу, линии волос, запускает пальцы в мягкие каштановые волосы, успевшие сильно отрасти. — Прости меня, что всё так вышло, — задушенно шепчет он. — На хуй тебе, конечно, не упали мои извинения, но я должен был это сказать.