Звёзды на плечах

— Там абсолютная пустота… Здесь ничего нет! — повторял срывающийся от рыданий голос. — Пустота… — игриво повторил за ним второй, более низкий и грудной. — Зияющая… манящая… зовущая… туда хорошо засовывать всякие… — Заткнись! — истерически оборвал его первый. — А что мне тут, вместе с тобой соплями давиться? — нервно, обрывисто засмеялся второй. Сержант Кобылин посмотрел на тяжёлую серую дверь, из-за которой доносились голоса, и повернул ручку. За дверью оказалось огромное помещение, где пол был обшит железом, а стены и потолок выкрашены таким же грязно-серым цветом, как и дверь. Вдоль стен громоздились деревянные поддоны и пустые коробки. На одном из поддонов сидели двое — Грушевский и Чубаев. Целые и абсолютно невредимые. Лицо Грушевского опухло от слёз, Чубаев же, напротив, выглядел весёлым и довольным. Разве что слегка скучающим. — Ого, кто пожаловал! Тот мудак, из-за которого мы с тобой здесь сидим! — Чубаев всплеснул руками. Кобылин попятился назад. — Где мы? — тихим, помертвевшим голосом спросил он. Обшарив себя ладонями, он с ужасом обнаружил отсутствие кобуры и пистолета. — Ага-а-а! — бешено захохотал Чубаев. — У мусорёнка-то здесь ни ксивы, ни нагана! Что же он будет делать, а? — Где «здесь»? — только успел Кобылин произнести эти слова, как вдруг, словно по заказу, из-за его спины донёсся до издевательского бодрый голос: «Голос Пятёрочки-и-и-и!» — Да заткнись ты! — взвыл Грушевский. — «Пятёрочка»? Серьёзно, блять? — дрожащие губы Кобылина исказились в подобии усмешки. — Не знаю, — серьёзно ответил Чубаев. — Мы здесь уже всё… перепробовали… здесь ничего нет! — Грушевский снова сорвался на плач. — Отсюда никак не выйти! — Всё так, — подхватил Чубаев. — Но теперь у меня есть возможность поквитаться с тобой. И я пиздец как этому рад. Он двинулся к Кобылину, и тот отпрянул, снова попятившись назад. — Знаешь, что самое классное? — хищно улыбнулся Чубаев. Кобылин молча помотал головой. — Это. — Чубаев достал из кармана куртки канцелярский нож и провёл по ладони Кобылина. Тот подскочил на месте. Из свежей раны хлынула кровь. — Ты чё делаешь?! Ты ёбнутый совсем?! — заорал Кобылин, прижимая к груди раненую руку. — Что, больно? — наслаждался Чубаев. — Так вот: где бы мы ни были, здесь можно чувствовать боль. Это самое вкусное. Иди сюда, поиграй со мной! Кобылин ломанулся к двери, выскочил из странного помещения и захлопнул дверь. Замка не было. Из-за двери раздался тихий смех. — Ты ни-ку-да от меня не денешься, мусорёнок! Задвинув щеколду, Кобылин начал придвигать к двери все ящики и коробки, какие только мог найти, пытаясь забаррикадировать этих двоих ублюдков. И того, что рыдает, и того, что безудержно хохочет. — Товарищ сержант, два часа до рассвета! — заорал нараспев Чубаев. — Ну что ж ты, зараза, мне светишь в лицо? Кобылин посмотрел на табличку, висевшую на двери, и обомлел. Там было написано «Сулуусалыыр ужъёс». Простым шрифтом, самыми обыкновенными кириллическими буквами. — Товарищ сержант, скоро кончится лето! — выкрикивал, как речёвку, Чубаев из-за двери. — И ночь хороша, словно сказочный сон! — Пятёрочка выручает! — бодро сообщили по радио. — Здесь кто-нибудь есть?! — во всю мощь лёгких закричал Кобылин. — Мы есть! — снова заржал Чубаев. — Товарищ сержант! Два часа до рассвета! Ну что ж ты! Зараза! Мне светишь! В лицо! — Офнись! — огрызнулся Кобылин. Ответом был всё тот же истерический, надрывный смех. Кобылин огляделся вокруг. На первый взгляд — ничего примечательного. Магазин как магазин. С потолка свисали вырезанные из картона, украшенные фольгой шары, стилизованные под новогодние игрушки. Но что на них написано? «Өлү мөһим кулэ лулэ». Болезненно ущипнув себя за руку, Кобылин зажмурился и несколько раз тряхнул головой. Это сон. Точно сон. Он читал, что во сне ничего невозможно прочитать, все буквы искажаются. А ещё… А ещё во сне, кажется, нельзя подпрыгнуть. Он несколько раз подпрыгнул, влепил себе пощёчину, ущипнул себя сначала за правую руку, потом за левую. Открыл глаза и вновь увидел перед собой «Өлү мөһим кулэ лулэ». — Эй! — он обратился к запертым им же самим Чубаеву и Грушевскому. — Что это за хуйня с надписями? — А, ты про кулэ-лулэ? — голос Чубаева стал серьёзным. — Ты об этом? — Угу. — ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕМ!!! — словно почуяв, что Кобылин прижался ухом к двери, завопил Чубаев. — В ДУШЕ НЕ ЕБЁМ!!! — Блять! — Кобылин отскочил, потирая ухо. В голове звенело, перед глазами прыгали чёрные точки. Его мелко затрясло. Где он? Что это? Какой-нибудь лимб? Или, что куда вероятнее, ад? Все они грешники: Чубаев — убийца, Грушевский — какой-то торчок-метросексуал, а сам Кобылин… Проанализировав своё поведение за последние лет пять, он испугался ещё больше. Он не верил ни в загробную жизнь, ни в богов или высший инопланетный разум, но что ему оставалось сейчас? Какой смысл отрицать объективную реальность? Так. Если это «Пятёрочка», у неё должен быть выход. Из любого здания есть выход. Пройдя между полками с бытовой химией и продуктами, Кобылин понял, что знакомых глазу, «нормальных» надписей здесь вообще нет. На бутылке молока, если это, конечно, оно, была этикетка с каким-то бесформенным пятном и красными буквами «ына шаръёс».То, что походило на глазированный сырок, имело траурно-чёрную упаковку и надпись «койык люкетэз чилинэ». Распечатав упаковку, Кобылин скрючился и с трудом сдержал рвотный позыв. Там было что-то… что-то чёрно-красное и до такой степени вонючее… — Товарищ сержант! Два часа до рассвета! Скоро кончится лето! — напомнил о себе Чубаев и хрипло расхохотался. Эхом ему вторил безутешный плач Грушевского. Если не обращать внимания на странные названия и запертого в подсобке психопата, то… вполне обычный магазин. И у него есть дверь. Должна быть! Обойдя «Пятёрочку» от и до, обследовав каждый угол, двери он не обнаружил. Но если полы вымыты до блеска и в воздухе витает запах хлорки, значит, здесь недавно была уборщица. Как она вошла и как вышла? Рассматривая пол, Кобылин увидел лучик света, медленно описывающий полукруг. В его сердце затеплилась надежда. Дверь есть! И кто-то её открывает! Дверь действительно была. Там, где только что ничего не было. Тяжёлая, железная, выкрашенная тёмно-зелёной краской. Её, пыхтя и сопя, толкал толстенький, потный мальчик лет десяти. Когда его с Кобылиным взгляды пересеклись, он нахмурился и начал толкать дверь в обратную сторону. — Стой! — взвыл Кобылин. — СТОЙ!!! — Ты злой, — серьёзно сказал мальчик. — Очень злой. На штанах мальчика медленно расплывалось дурно пахнущее пятно. — Ссыкло, ты, что ли?! — Кобылина пронзило понимание. Дима Якушев, он же «Ссыкло», главное посмешище двора. Вроде у него была какая-то инвалидность. То ли ДЦП, то ли умственная отсталость, то ли всё вместе, то ли ещё какие-то пиздецомы… Какое до этого было дело юному Кобылину, который избрал больного пацанёнка объектом болезненного самоутверждения? Да, Паша Кобылин, отнюдь не безгрешный во взрослой жизни, и в детстве был трусоватым садистом. Лучшей мишени, чем безответный инвалид «Ссыкло», который, кроме как заплакать и убежать, ничего сделать не мог, для выплеска Пашиной энергии не нашлось. И кличку эту, кстати, тоже он придумал. — Стой! Сука, даун ёбаный! — Кобылин бежал к двери, но никак не мог к ней приблизиться. Наоборот, она словно отдалялась. — Ты заслуживаешь быть здесь, — неожиданно чётко, без заикания, произнёс Ссыкло, продолжая мучительно медленно закрывать дверь. — Блять, пидорас! Не смей! Я тебе все кости переломаю, слышишь?! — Кобылин бежал к двери на пределах своих физических возможностей, но она продолжала отдаляться. — Да блять! Пожалуйста! Пожалуйста, выпусти меня! Я… я ничего тебе не сделаю, просто открой дверь! Металл лязгнул о металл. Дверь закрылась. — Прости меня! — в отчаянии, смешанном с ненавистью, завопил Кобылин. — Прости! Пожалуйста, пожалуйста, открой дверь!!! Наконец он добежал до двери, но её уже не было. Гладкая голая стена. — Товарищ сержант, два часа до рассвета… — донеслось откуда-то совсем рядом. На спине у Кобылина выступил холодный пот. — В карманах голяк, пятый день на мели, и рад бы домой, да мосты развели! — неожиданно красивым, сильным голосом пропел Чубаев, приближаясь. — Товарищ сержант, забудь обо всём, и со мной покури!

***

— Никаких изменений нет? — с надеждой спросил Хабалов. — Нет, — медсестра выглядела озадаченной. — У него только что пульс был 140! Они синхронно повернули головы в сторону приборов: кардиограмма скакала как бешеная, пульс поднялся до 190. При этом синюшно-бледное лицо Кобылина, опутанного проводами, как мумия, по-прежнему было безмятежно. Ни один мускул не дрогнул.