Перепутье чувств

Все надежды на счастливый пятый год, словно хрустальная ваза, вдребезги разбились, стоило синему пламени загореться. Она и чемпион? Да быть не может! С каких пор? А что важнее, с чего её имени вообще довелось оказаться в недрах кубка? Голова ходила кругом. Так и летели недели, проходили дни. Дурмстранг и Шармбатон казались свежими пятнами, на фоне давно выцветшей краски студентов Хогвартса. Весь сентябрь тут и там можно было услышать восторженные возгласы девчонок с Гриффиндора, бесстыдно глазеющих на гостей из севера. "О, как он хорош!" — шепталась одна, буравя взглядом спину Димы Громова. За этот месяц чемпион успел стать звездой школы, неподступной крепостью, с широкими плечами, острым подбородком и выраженными скулами. Фумюр тоже не отставала, обзоведясь уймой поклонников ещё до Святочного Бала. Гордой походкой ходила по коридорам, звонко постукивая каблуками, будто не замечая сочившийся вслед за ней дым. Украденныее души влюблённых зевак или лёгкие-пепельницы в самом разгаре сил? Что до Насти? Дела шли не сладко. Нет, она и раньше не слишком-то выделялась. Но теперь, заимев статус "Чемпион Хогвартса" придерживаться старого образа жизни было всё труднее. Марина, лучшая и самая близкая подруга, совсем не помогала. Всё пряталась где-то, терялась из виду, стоило хоть одной душе подойти ближе. Лишь иногда перебрасывалась с пуффендуйкой парой фраз, виновато улыбалась, крутив шарманку о своей сверхъестественной занятости подготовкой к СОВ. Как будто бы все они не были в одной лодке. И тридцатого октября, когда все вокруг бубнили о предстоящем празднике ужасов, Мандевили нигде не было видно. Но окончательно потерять надежду Настю вынудила Надя, чьи отговорки о ночных побегах, походах в Хогсмид и библиотечных встречах с каждым разом всё больше теряли свою правдоподобность, а настаивания на том, что, цитирую, "Ну нет у меня никого, экзамены же на носу!" напоминали полную чушь. Именно так, почти в самый канун Хэллоуина, Настя Джексон оказалась бессмысленно бродившей вдоль величественных стен Хогвартса в полном одиночестве, бормотав что-то в стиле "Да ладно, мне и так не плохо!", попутно уклоняясь от младшекурсников и их распросов о предстоящем первом состязании. Точно, турнир — ещё один повод погрязнуть в самой что ни на есть настоящей пучине отчаяния. *** Двумя неделями ранее. Даша забредает в гостиную своего факультета, Гриффиндора, и находит там оцепеневших Аню и Андрея возле деревянного стола. У Ани в правой руке письмо, а в левой — что-то поблёскивающее; Андрей разглядывает её так, словно у Блайт из лица прорываются тентакли. Услышав шаги оба бледных лица поворачиваются. — О боже, — выпаливает Аня. Рот Андрея открывается и закрывается. С чувством нарастающей внутри паники Даша переводит взгляд с одной на другого. — Что? Что случилось? — Аня, — голос Андрея надламывается, он делает неопределённый жест в сторону листка бумаги в трясущейся руке Блайт. — Аня… ей... она… — Ты умираешь? — спрашивает Даша. — Больна? Уходишь в монастырь? Что происходит? — Староста девочек, — внезапно вырывается у Ани. — Мне только что пришло письмо от Дамблдора: я — староста Гриффиндора — это абсолютный бред — мы думали, что ей будешь ты, поэтому открыли, прости за это, но, нет, оно для меня, видишь, тут подписано "Анне Блайт", а это моё имя, не твоё. Даша смотрит на них, не понимая, что испытывать: облегчение или, почему-то, боль. Вообще-то, она и перфектом быть никогда не желала — ей казалось, что заменой для свалившихся от Драконей оспы Литвиненко Арины и Марко Максима станет кто-то вроде Сони — однако, начищенный до блеска значок придавал бы ей чувство нужности. Исполнять обязанности, потому что она должна, было, конечно же, гораздо легче, чем исполнять обязанности, потому что она хочет этого. Статус старосты дарил возможность просто приподнимать одну бровь, чтобы дать Андрею понять: это — плохая идея, а этому она не может позволить произойти, находясь в сознании. Тем не менее вместе с такой ответственностью пришёл бы стресс, а это, очевидно, нужно в год первых экзаменов меньше всего. — Поздравляю, — Даша расплылась в искренней улыбке, — поздравляю, Аня. — Фу-у-у-уф, — Аня протяжно выдыхает. — Я не злюсь, — быстро добавляет Даша, опережая вопрос. — Староста девочек, — Андрей звучит как эхо. Он выглядит, если это вообще возможно, более шокированным и поражённым, чем Аня. — Ты должна быть Старостой девочек. Что мы будем делать с такой Старостой, как она? Ты будешь Старостой Гриффиндора? С этими словами Андрей поворачивается к Ане, обращаясь к ней с полным недоверием. — Я не знаю! — воет Аня. — А кого назначили новым Старостой мальчиков, там написано? — спрашивает Даша. — Аня, это замечательно! Прекрати дуться, как рыба, и порадуйся! — Не замечательно, — тускло возражает Аня. — Как мне радоваться? Это ошибка. Самая большая ошибка в мире. — Уверен, это Паша Дячук, — говорит Андрей. — Поздравляю, Блайт! Аня издаёт звук умирающего животного и опрокидывает себя на стол. — Я, чёрт возьми, не могу поверить, — бормочет Андрей. Даша, кажется, хочет его ударить. Нет, серьёзно, она хочет его ударить. Гигантской деревянной битой, или сковородой, или словарём. — Аня, — говорит она, заглушая свой порыв, — это просто восхитительно, то, что ты — Староста Гриффиндора. — Нгхр, — мычит Аня. — Подумай, сколько всякой работы вы будете делать с Дамблдором! Строить будущее Хогвартса! — Гхнн, — уже хнычет Аня. — И, — Даша произносит с триумфом, — ты сможешь снимать баллы. Голова Блайт подрывается со стола со скоростью пули. — А? — Сможешь, — выдыхает Андрей и выпрямляется. — По своему собственному усмотрению. Сколько хочешь баллов и с кого хочешь. — Ну, — пробует Даша, — это не совсем по "собственному усмотрению"… — О боже, — уголки рта Ани растягиваются в злую ухмылку. — Нет-нет-нет, — возвращается к своей мысли Даша. — Это не по "собственному усмотрению". Ты должна основываться на здравом смысле, быть справедливой, не забывать о такте… — Минус восемь миллиардов баллов со Слизерина, — с излишней радостью говорит Аня. — Да. Это звучит неплохо. — Нет-нет-нет, — повторяет Даша, — это не так работает. — Да здравствует Аня Блайт, Староста школы, — кричит Андрей, вскакивая и отвешивая низкий поклон. — У неё в руках весь мир! Даша откликается крошечным умирающим звуком. — Восемь миллиардов баллов со Слизерина, потому что нос Резцовой меня бесит, — хмыкает Аня. — Как, по-вашему? Чудесно, вот как. Мерлин, это просто сказка. Даша бросается за письмом. — Слушай, — нервно перебивает она, беспомощно размахивая им, — вот, здесь написано. Этой властью не следует злоупотреблять. Нужно относиться серьёзно, Аня; ты должна относиться к этому серьёзно, проявляя зрелость. — Минус восемь миллиардов баллов с носа Резцовой! — восторженно кричит Аня. Даше хочется плакать. *** — Ну и, как видите, — гордо говорит Аня, — искусство вырезания тыквы не так уж и глупо, как вы думали. Это было совсем не тем, раздумывает она, ставя совок тыквенных семечек и вынимая одно из левой ноздри, что она представляла о бытие Старостой. Во-первых, в её ограниченных идиотизмом авторитарных фантазиях было не так много оранжевой жижи. Во-вторых, она не была в этих фантазиях в сопровождении двух хихикающих старост-пятикурсников — её сестры, угрюмо ковыряющей несчастную тыкву, и Светы, чей радостный запал испарился сразу, стоило ей увидеть Аню, — которые думают, что знают всё лучше неё. Остаток старост повёл младшекурсников в Хогсмид, и Блайт всё ещё не могла решить, какая из этих двух нудот звучала более занятно. В-третьих, Света обычно смотрела на неё с осуждением, никак не тщательно вытягивая мякоть из волос и вообще ничем не помогая, кроме ежеминутных комментариев о том, насколько бездумной была идея новой старосты Гриффиндора. — Это не поможет, — сообщает она ей. — Они застревают там, а волосы становятся жесткими. Повезло хотя бы с тем, что Аня — хоть раз, спасибо — додумалась завязать волосы в низкий хвост, а Юля — самая подготовленная к подобной ахинее — изначально ходила с каре. Но не Света. Мавдлер придерживалась идеологии "красивой нужно быть всегда" и как раз поэтому так яростно отдирала остатки тыквы из своих, ранее неприлично чистых для данного досуга, волос. — Да ты много об этом знаешь, я полагаю, — огрызается Света. Слизеринка выглядит, впервые за все время их знакомства, довольно красной и неращливой. Кроме того, на её ресницах тыквенная каша. Всё то чрезвычайно забавляет и пугает одновременно. — Собственно говоря, — начинает Аня, подняв палец, почти собираясь отстаять свою честь, если бы не то, что в этот момент староста Когтеврана, Юля, вежливо, но уверенно кашляет и говорит: — Простите, не хочу показаться аскетом, но мы вырезаем их... Эм, чтобы познакомить первокурсников с радостями традиций Хэллоуина и каникулами в Хогвартсе в целом, верно? — Да, — бурчит Аня, вонзая нож в нарисованный глаз тыквы с чересчур большим энтузиазмом. — Ну-ну, хоть кто-то тут это понимает. Света выразительно закатывает глаза. — Кхм, — говорит Юля дальше, — И это... должно подарить им блестящие воспоминания и предоставить им чувство веселого детского чуда, не так ли? — Да, со мной было, — устало шмыгает носом Аня, глядя на неё. — Послушай, это очень важная часть праздника, хоть я и знаю, что это кажется глупым. Но на самом деле это весело, и детям это нравится. Оказывает на них превосходный эффект. — …Правильно, — очень медленно соглашается когтевранка, а Аня впервые замечает, что взгляды собравшихся старост превратились из подавленного веселья в стеклянный ужас. Гром зловеще гремит. — Ну, тогда... для чего кровь? Аня поворачивается. С рукояти её внезапно сильно заблестевшего разделочного ножа, весьма заметно истекающего оранжевой жидкостью из кожуры самой тыквы, накапала огромная лужа чего-то красного и густого. Оно на юбке. Оно отвратительно пахнет мясом. Пока Аня пялится на него, не понимая, ещё один раскат грома гремит, оконные стекла и свет гаснут. Набросанное лицо фонаря из тыквы, застывшее пугающей голубизной в вспышке молнии, вдруг выглядит абсолютно ужасающей. Раздается звук, похожий на вздох, — Света деликатно встряхивает очередную нитку мякоти из своих волос в безмолвной темноте. — О, — осторожно произносит Аня во внезапно наступившей тишине, — Эти... Эти Дети! Ну, знаете, такие чокнутые шутники... Любят всякое такое. Э-э... Свечи медленно возвращаются к жизни. Блайт оглядывается. Кровь скопилась вокруг её ботинок и края юбки Светы, и что еще хуже...Третья старосты ушла! Аня и Света одни в комнате — теперь уже без сбежавшей Юли — полной выпотрошенных тыкв, которые внезапно кажутся очень большим и очень темными в пыльных углах. — Что случилось? — шепчет Света. — Это неправильно, — убежденно говорит Аня. — Совсем неправильно. — Что внутри этой тыквы? — спрашивает Света, приближаясь во мраке к Блайт. Удивительно, но Аня даже не возмущается; она слишком занята, думая, когда же у неё откажет мочевой пузырь. — Корова, по-видимому, — выдавливает Аня, — Э. Хорошо. Мы не должны паниковать. — Я и не паникую, — говорит Света, но звучит не убедительно, — Тыква хлещет кровью. Но мы не должны паниковать, да? Аня нервно сглатывает, пытаясь понять, что из всего этого страшнее: компания Мавдлер, явно не жалующей её не только как старосту, но и как студента, или кровавая морда тыквы у неё в руках. *** Тьма в коридорах сгущается, лишив Джексон любой возможности разглядеть хоть что-то, кроме луны за окном. Отличное начало, что быстро сорвалось чьим-то вскриком, рывком и пронзительным "Ауч". — Прости, о... — Настя вытягивает руки вперёд и, кажется, задевает концы ровного каре, — Юля? Теперь-то Блайт начала сомневаться в том, что оставить сестру и старосту Слизерина было разумным выбором. Точнее, оставить их, а ещё измазанный в тыквенном соке пол, пропахшую кровью древесину и остальную гадость. К чему это всё? Когтевранка была уверена, что можно было бы обойтись и без всей грязной работы. Ну неужели нельзя наколдовать тыквенные фонари? — Мерлин, ты меня напугала, — голос у старосты непривычно высокий. — Что здесь творится? — Без понятия. — за этим следует напряженная тишина. Настя неловко переступает с одной ноги на другую, гадая, всё ещё ли здесь когтевранка вообще. — Итак, э-э, — робко говорит Настя, — Это немного пугает, не так ли? Это как быть в середине дурного сна, только в этом больше смысла, а? — Лично я думаю, что молнии — это слишком, — бормочет Юля, — Если считать секунды между ними, они идут в ненормально быстром темпе. Это просто неестественно. — Юля, — выдыхает Настя, — Мы сейчас в кромешной темноте. Одни. В Хэллоуин. А ты обсуждаешь, как быстро молния должна или не должна прийти? — И гром, — добавляет Юля. — Ты когда-нибудь слышала такой гром? — Мы оскорбили небеса. — рассуждает Джексон, но нервно сжимает свою руку и смотрит в одно из окон. Дождь бьет по стеклу, облака стягиваются настолько плотно, что небо практически не помогает. Только призрачное мерцание луны позволяет Насте увидеть собственные пальцы. Перед ней и лицо Юли, резко угловатое в странном свете. Она должна признать, что всё это жутко, хоть совсем не кажется реальным. — Ну, — размышляет вслух уже Юля, — все остальные, похоже, пропали. Если только мы не исчезли. Разве это не возможно? — Невозможно, — говорит Настя с мужественно храбрым видом. Если ей предстоит Турнир Трёх Волшебников, то стоит хотя бы перестать бояться темноты. — Мне всего-лишь нужно опасаться длинных коридоров, да? — Да, и стоять на месте. На случай, если где-то там ждет гигантский монстр с вонючими ногами, — оглядывается Юля. — Я всегда могу оставить тебя здесь и вернуться как-нибудь потом, — предлагает Настя и радуется, что в темноте Юля вряд ли заметит её полный ужаса взгляд. Гром зловеще гремит. — Нет, — тут же уверяет её Юля. — Нет, все в порядке. Я пойду с тобой. *** — Блестящая идея, Аня, — удовлетворенно говорит Катя Запорожец, дуя на свои новые сверкающие зеленые ногти. — Слизеринская ночёвка "Только для девочек" в подземельях с привидениями. Как ты вообще до этого додумалась? — она нервно хихикает. — О, это ужа-а-ас как запретно, не так ли? На Хэллоуин? Катя, мне нравится эта твоя ночнушка. — смеётся Боброва и обращается уже ко второй Кате. — Она прямиком из Парижа, — плавно растягивает Фумюр и встряхивает назад копну светлых волос. — Сигаретки ни у кого не найдется? Чемпионка Шармбатона оказалась куда более раскрепощенной, чем казалась на первый взгляд. Девчонки со Слизерина решили, что Фумюр — достойная кандидатура на роль ещё одного члена их тайного общества чистокровных волшебниц. Как жаль, что "тайным" оно было лишь в названии. — Мы должны сыграть в игру, — предлагает Катя Резцова через всю комнату, еле как навязавшаяся пойти вместе со слизеринками. — Правда или действие? — Покрутить бутылку? — лениво предлагает Катя Запорожец, разглядывая свои зубы в зеркале. — Мы не будем играть в бутылочку, — резко говорит Аня, толкая подругу локтем в ребра. Фумюр смотрит на нее и делает огромную затяжку, медлит, а затем выдыхает дым слизеринке в лицо. — Ну, — бормочет француженка, — мы могли бы. Запорожец снова хихикает, дергая сияющий каштановый локон. — Мы могли бы поговорить о наших самых глубоких, самых темных секретах. Могли бы рассказать друг другу наши самые сокровенные фантазии, — заговорщическии шепчет она. — О, кажется, моя ночнушка стала туже.., — сообщает всем Фумюр, — Может, мне придется её снять? — Что-то не так, — бормочет под нос Боброва, не в силах точно указать пальцем на "это что-то", но оно есть. Возможно, это то, как Катя Фумюр выпускает дым, облизывает пухлые губы и звонко смеётся. Все в Шармбатоне такие? Или, возможно, всё дело в ночных рубашках, тонком зеленом шифоне со всех сторон с легким, но терпким оттенком кружева. Они вообще хоть раз надевали ночные рубашки? А что важнее, они когда-нибудь действительно ладили друг с другом достаточно долго, чтобы устроть целую ночёвку? И что, во имя Мерлина, это за капающий звук? — Но Ань, — отсекает Резцова, стараясь хоть как-то не слиться с грязными стенами Слизеринского подземелья, — Всё кажется таким правильным, нет? — А я знаю, что делать, — говорит Запорожец, а мгновение спустя большая зеленая подушка, набитая белыми пуховыми перьями, ударяет Фумюр сбоку, прямо по покрытому толстым слоем лака пучку. Подземелья взрываются перьями, хихиканьем, визгом и рвением кружев и шифона, летящими конечностями. Накрашенные ногти жадно цеплялись за бархатное белье. Боброва тут же забывает, о чем думала, — вряд ли это что-то важное, не так ли? — попутно пытаясь всунуть накрашенное лицо Резцовой в атласную наволочку. Увидь их староста девочек, Света, одной лекцией о разврате и подобающем поведении не отделались. Они смеются так, как никогда не позволила бы себе ни одна здравомыслящая слизеринка, как вдруг за очередным ударом грома следует скрип. Все факелы гаснут. — Аня? — мямлит Запорожец. — Я ничего не вижу, — отвечает Боброва. Резцова кричит. А затем тишина. — Люмос, — уверенно говорит Фумюр, найдя свою палочку рядом с кроватью, яростно старась мыслить ясно. Блеклые жёлтые круги еле освещают ночную мглу. Боброва подпрыгивает к ней, хватая за свободную руку. Её нижняя губа дрожит. Резцова и Запорожец пропали. *** — Это действительно удивительно, — говорит Серёжа Канцеляров, — Ну, то, как твоя голова буквально излучает свет. Он держит свою палочку, прижимаясь к массивному плечу Дмитрия Громова, чемпиона Дурмстранга, и наблюдает, как пылают рыжие локоны волшебника. — Ты меня раздражаешь, — просто говорит Дима. — Точно, — говорит Серёжа и отходит подальше, — Это просто наблюдение. Насчет твоей головы. А ты не слишком-то дружелюбный сегодня. Канцеляров, тот ещё бедняга, был вынужден везде слоняться за студентами Дурмстранга — спасибо директору, так "любезно" предложившему гостям с севера услуги ежедневного "гида" по школе. Как будто бы здоровые парни не были в состоянии запомнить дорогу до класса, да ещё и после почти что двух месяцев. Ну что за издевательство? — Просто не люблю, когда кто-то использует мою голову в качестве фонаря, — ворчит Дима. — Не понимаю, почему бы и нет, — грустно говорит Серёжа, — Такая потеря. Это же практически факел! — Канцеляров, вали, — вспыхивает Громов. — Куда? — вполне резонно спрашивает Серёжа. Всего минуту назад они вдвоем были в Большом Зале, окруженные всеми остальными учениками Дурмстранга; теперь зал пустой и очень, очень темный. — Мне все равно, куда, — Дима никак не уступает, — Иди в тот угол. Но Серёжа молчит. Только нервно крутит палочку, кажется, борясь с желанием её погрызть. Громов царственно склоняет голову, щурится, а затем шагает прочь. — Я в коридор, — отчеканивает он, грозно двигаясь вперёд. — Я бы не стал, — предупреждает Сергей, — То есть, эм... Идет какой-то ужасный дождь, а шесть человек только что испарились прямо перед нашими глазами. Разве это, знаешь ли, не нервирует? — Нет, — безразлично отвечает Громов. Серёжа должен признать: он прав. Если бы он был Димой, точно бы не беспокоился. Было что-то в Громове такое, что подталкивало на мысли, что он, вероятно, никогда не будет нервничать. Наоборот, вместо этого он заставляет других людей нервничать. Все вокруг его, почти без исключения, истощают любой свой доступный запас нервозности на всю жизнь, пока он всё никак не распрощается с заурядным видом хладнокровия. — Так, — Серёжа глатывает. — Значит, уходишь? Что, если тебя ударит молния? Собьет с ног гром? Что, если ты исчезнешь? Что, если я исчезну? Куда я пойду? Что мне делать? — Канцеляров, друг, — фыркает Дима, — мне наплевать. Пуффендуец протяжно выдыхает. Это будет долгий вечер. *** — Настя, — кашляет Юля. Ни один из факелов коридора вдоль стен не горит. Никто не смеется, не плачет, не кричит от боли, восторга или ярости. Единственные звуки - это звуки бури, или дождя, хлещущего в окна, или самое настоящее основание замка, скрипящее от свирепости и безумия того, что никак не может быть названо природным явлением. — Настя. — Не боишься, да? — шепчет Настя. В её тоне есть определённое веселье. Только сейчас начинает доходить — тьма стелется перед ними и позади них, вверх и вниз. Ужасный коридор. — Я нет, — усмехается Блайт. — А тебе вот стоит. — Пфф, — Настя лишь хмыкает. — Я ничего не боюсь. Но это не мешает им обоим делить одну палочку на двоих — свою Настя забыла ещё в гостиной. Пользы от люмоса было меньше, чем от потухших факелов. Юля, которая едва может разглядеть светящуюся впереди собственную палочку, делает какую-то глупость. Может быть, это дождь или молнии или слабый запах гниющих тыкв, пронизывающий холодный влажный воздух. Может быть, это угроза надвигающейся смерти. Может быть, это беспокойно-лекгомысленное отношение Насти. Позже она не вспомнит, что же за блаженный дух так нелепо овладевает её телом, ну а сейчас она ускоряет свой молчаливый шаг и еле успевает положить обе руки на спину Джексон. — АУХ! — Настя кричит. Она падает на ноги. Юля следует за ней вскоре после того, как чужие пальцы касаются её голени. — Ой, — виновато соглашается Юля. — АА - о. — Джексон, наткнувшись пальцами на нос Юли, садится, — За это, что бы ни скрывалось в этом коридоре, съест твою голову. — Нет, — смело говорит Юля, — Монстр Коридора воет по тебе и только по тебе. — Оглянись вокруг, — слишком нервно смеётся Настя. — Я встречу свою смерть здесь? — Я думала, ты ничего не боишься, — вспоминает Юля. — Хорошо. Я посмотрю. Она рада, что свет не горит. Никто не выглядит привлекательно, ползая на руках и коленях с задом вверх и пылью где-то в углу её носа. Хотя, конечно, это не та ситуация, в которой важна привлекательность; это ситуация, в которой слепая удача и отчаяние должно победить. Настя шарится в темноте, думая, не появится ли в любой момент скелетная рука, чтобы схватить её за запястье. Смерть ждет. — Продолжай говорить, Юля, — шумно вздыхает Джексон. Голос Насти слева от неё. — Скажи что-нибудь. Что угодно. — Я ничего не могу придумать, — разочаровано шепчет Юля. — Боже мой, — громко восклицает Настя, — Мы собираемся умереть, не так ли? Ты же это имеешь в виду. Ты не помнишь хотя бы что-то. Юля, послушай, я должна тебе кое-что сказать, прежде чем начнется обратный отчёт. — Отвратительно, — бормочет Юля, а Настя непонимающе дергается. — Там что-то мокрое — с тебя что-то капает? — Юля, послушай меня, это очень важно… — Я поняла! — Когтевранка торжествующе схватила свою палочку, высоко подняв ее над головой. — Люмос! Слабый свет трепещет от её кулака, который, как ни странно, красный и липкий. — Алло, это кровь или клюквенный сок? — она поворачивается лицом к Насте, наконец разглядев лицо знакомой. — Ну? Что такое? Настя колеблется, щурясь. — Мне жаль, что чемпионом стала я, а не ты, — говорит она, отводя взгляд в пол, — Я знаю, для тебя это было важно... — О, — слабо отвечает Юля, — это так выглядело? Знаешь, на фоне всего этого и нашей возможной кончины, теперь мне это не кажется проблемой. — А, да? — улыбка Насти светится ярче любого люмоса, — Так это клюквенный сок? Откуда у нас взялся клюквенный сок.. фр... о... Боже... Юля чувствует, как её желудок наполняется чем-то холодным и тяжелым. Настя смотрит ей через плечо, карие глаза широко раскрыты от ужаса, а колеблющийся свет безумно пляшет на её лице. "Осторожно, коридоры!" — вопит голос в голове старосты, — "Попрощайтесь СЕЙЧАС!" Медленно, мучительно медленно Юля оборачивается. Огромная Тыква прямо посреди коридора. Настя борется с желанием упасть в обморок. *** — Итак, — говорит Аня. Света рассерженно смотрит на неё. — Это не моя вина, — бормочет гриффиндорка. — Я не понимаю, это моя вина? — Нет, не твоя вина, — выдыхает Мавдлер. — Я не сержусь на тебя. Я напугана. Аня смотрит на нее. Слизеринка совсем не выглядет испуганной. У неё этот "Я не злюсь, но я разочарована" вид, оповещающий о готовности ударить любого обидчивого шутника. Блайт удивлена, что всё ещё жива, откровенно говоря, и не из-за кровавых луж на полу или того факта, что пять минут назад, тыквы действительно начали двигаться. — Эм, — начинает Аня. Она пытается смотреть прочь и не замечать застрявшую тыкву в волосах старосты Слизерина, но успевает только глупо шевельнуть губами. — Просто ты на самом деле не выглядишь, будто боишься, понимаешь. — Я в ужасе, — шипит Света. — Поверь мне. — Больше похоже на злобу, — добавляет Аня. — Ты точно не сердишься? Тебе лучше бы разозлиться. Пусть хоть что-то останется таким, каким оно и было всегда. — Аня, — голос Светы куда более дружелюбный, — Ты сейчас паникуешь. А я пытаюсь не паниковать. Злой вид помогает мне. — О, и это легко, верно? — говорит Аня, — Ха-ха, потому что я здесь. Ха-ха. Ха? — Тыква снова шевельнулась, — сообщает ей Света. Она звучит устало. — Та, что слева от тебя. Уголком зрения Аня замечает одно длинное зеленое щупальце лианы, скользящее в странном вертикальном положении. Дождь стучит в окна. — Придумай что-нибудь. Мы всегда можем поджечь тыквы, если они шевельнутся. — спокойствие Светы больше похоже на силой подавленную истерику. — Хорошо, — бормочет Аня, сглатывая. Виноградная лоза теперь свернулась вместе, шурша, как бы совещаясь. — Э. Как ты хочешь, чтобы я начала? — Это была темная и ненастная ночь, — подсказывает Света. Сверкает молния, и Мавдлер слегка дергается рядом, пока её благоухающие волосы просто в дюймах от носа Блайт. — Я хочу в туалет, — шёпот Ани прерывает рассказ. Света отвешивает второй старосте подзатыльник, не забывая про любимое "Аня, фу!". *** — Ой, — восклицает Настя. — Там всегда были доспехи? Клянусь, они стояли у стены, а не посреди кровавого коридора! Юля наклоняется, чтобы помочь ей, отрывая металлический локоть от её головы и копаясь в куче нагрудника, палаша, щита, чтобы найти руку Насти и вытащить. — Да ведь он даже тут не был, — настаивает Настя. — Не был. Вообще-то, — говорит Юля, — я думаю, он двигался. На нас. Ты, конечно, встала у него на пути. Героически. — Остерегайтесь коридоров, да? — мямлит Джексон, Остерегайтесь кровавых доспехов, приближающихся к вам с палашом. Могли бы написать это для нас, но нет. — Они могли бы написать это маленькими буквами, — отмечает Юля, — если бы они… знаешь, я думаю, что это ещё три комплекта доспехов, и я думаю, что они идут сюда. — Если бы ты могла помочь мне вытащить ногу из этого шлема, чтобы я смогла хотя бы бежать, я была бы очень благодарна... — нервы Насти уже у своего предела. — Они лязгают, — шепчет Юля. — Зловеще. Честно говоря, это абсурд. Как долго может продолжаться эта буря? Уже ужин? Тебе придется отказаться от этого пирога, сли бы только ты... Просто отпусти его! Настя, вытяни ногу! — Топор! — ойкает Настя. — У него огромный топор! Юля — эй! — с этими мучительно невыразительными последними словами, она качается на месте и величественно падает на прежние доспехи и, прошу заметить, падает кубарем — или, скорее, со всех ног несется назад по коридору, таща за собой Юлю. *** — Катя, мне страшно, — хнычет Боброва, прижимаясь к бедру Фумюр. Чемпионка не может отделаться от мысли, что в такой ситуации ей действительно нужно больше сигарет. — Я так испугалась! Что нам делать?" — Не знаю, — раздраженно говорит Катя. — Откуда мне знать? — Ты же чемпион, — выдыхает Аня, глядя на нее дрожащими глазами. — Ты такая знающая и... а я всегда тобой восхищалась, понимаешь? — Это смешно, — огрызается Фумюр, отдергивая руку от талии Бобровой, где она каким-то образом оказалась. — А если нас кто-нибудь увидит? — почти прагматично добавляет Аня. — В нашем… нашем ночном белье? — Тогда мы исполним забвение, — отвечает Катя. — Ну, хотя бы я. А ты найдешь одежду. — Хорошо, — говорит Боброва. Как ни тревожно, её всё ещё больше волнует французская ночнушка Фумюр. *** Несчастный Серёжа так и остался где-то в глубине Большого Зала. Двери с грохотом закрылись, а Дима почти что налетел на пугающего на вид незнакомца. — Что ж, — говорит Громов Павлу Веретельнику, который, похоже, занял место Серёжи. — Ты не Канцеляров. — Факт, за который я трижды в день благодарю Судьбу, — рычит Верительник, поднимаясь на ноги. Дима смотрит на него свысока. Он тоже часто благодарил любую Высшую Силу за то, что он не Серёжа Канцеляров; но это не означает, что он одобрял то, что выдал какой-то тощий когтевранский нытик. — Не люблю, когда кто-то оскорбляет моих друзей. Особенно такие, как ты. — бесстрастно говорит он, принюхиваясь. Пахнет волком. Паша, кажется, впервые осознал, к кому он так грубо обращается. Его взгляд медленно перемещается вверх от ноги Громова к его глазам. Это занимает некоторое время. — Пошли. Разведаем обстановку. Несколько мертвых деревьев, которых, как он почти уверен, не было сегодня днем, угрожающе скрипят на сильном ветру. — О, — говорит Веретельник. — Я не... я не понимаю, почему я вообще должен идти с тобой. — Потому что, — благосклонно отвечает Громов. Медленно, разумно, словно разговаривая с ребенком, — я так сказал. За окном вспыхивает кривая молния. Волосы Димы горят чуть ли не сильнее. Серёжа был бы удивлен. — О, — снова бормочет Паша. — Тогда очень хорошо. Под принуждением. Как скажешь. — Отлично.— подводит итог Громов. *** — Ну, — говорит Аня. — Как долго, по-твоему, это продлится? Тыквы теперь даже не пытаются быть скрытными, прыгая по столешницам и по полу с сияющими широкими ртами и очень острыми зубами. А ведь Аня дала им эти зубы. Где предполагаемая доброта и благодорность? Нет, вместо неё лишь попытки убийства. — Знаешь, до того, как нас съедят и крысы заберут наши останки... — Аня обнимает себя за плечи. — Этого не будет, — стойко говорит Света. — Я не собираюсь становиться жертвой тыкв. Это нелепо. — Мы всегда можем выпрыгнуть из окна, — предлагает Аня. — Я знаю, что это кошмар-как-далеко вниз и все такое, и мы, вероятно, сломаем все кости в нашем теле, но тыквы заблокировали все возможные выходы, и меня действительно беспокоят эти отпрыски винограда. Клянусь, их не было здесь, когда мы вошли. — Тыквы тоже не пытались убить нас, когда мы вошли! — немного истерично добавляет Света. — Говорю же... Давай же, не знаю, начнём поджигать их?! Убивать их! Рубить на мелкие кусочки! Тыквенные воины дружно рычат. — Я думаю, — шепчет Аня, — я думаю, ты их ещё больше разозлила. — Это даже смешно, — огрызается Света. — У нас есть волшебные палочки. У нас есть ножи для разделки тыкв. Мы… мы же старосты! Подумать только, мы сидим здесь, забившись в угол, когда мы могли бы — нет, должны были бы — действовать! Она встает, щеки раскраснелись, волосы взлохмачены, если не несколько спутаны вокруг ее лица. Аня смотрит с неким восхищением, но не может удержать смешок. — Давай, — командует слизеринка, крепко хватая Аню за руку и взмахивая палочкой перед собой. — Верно, — подхватывает гриффиндорка. — Правильно! Справедливость! Сила! К черту тыквы! Полный вперед! Что-то под её левой ногой хлюпает. Это одна из вырезанных тыкв первого года жизни, с кривым лицом и неровными ноздрями. Кусочек его левого глаза укоризненно смотрит на неё. — Я убила одного, — ошеломленно говорит Аня. — Я убила его ногой. — Арина, — хмыкает Света, — убила бы двадцать босыми ногами, даже глазом не моргнув. Блайт пропускает это мимо ушей и смотрит на тыкву. Смотрит на свою ногу. Оба представляют собой мясистую, потрепанную оранжевую массу. Она смотрит на тыкву снова. Всё в комнате кажется приостановленным во времени, на грани величия или полного провала. Даже движущиеся тыквы смотрят на неё огромными пустыми глазами, некоторые даже мерцают изнутри свечами. Наконец Аня говорит: — Хорошо. Но я не наступлю ни на одного из тех, кто может поджечь меня. — Прекрати болтать, — напоминает Света. — Да, — соглашается Блайт. — Пришло время приготовить тыквенный пирог. *** — Ой, — не очень красноречиво говорит Настя. — Юля, ты у меня на голове, они всё ещё наступают? Староста отчаянно напрягается, чтобы заглянуть через плечо. Не то чтобы ей действительно нужно видеть, чтобы узнать ответ; ритмичный лязг, приближающийся всё ближе и ближе, и без того говорит всё, что ей следует знать. Она может видеть, даже не смотря на их бесстрастные металлические лица; лунный свет, падающий на лезвие огромного боевого топора и капающий на него... — Это должно закончиться! — Юля настаивает, не зная, к кому вообще обращается. — Нам нужно бежать! — напоминает ей Настя. — Слезь с моей головы! Лязг и скрип приближаются, неумолимо, неудержимо и действительно глупо. — Что ж, — жалобно мычит Джексон, — если ты не собираешься двигаться... Мне было приятно знать тебя и умереть, и... — Нет, — возражает Юля. — Это всё слишком глупо, чтобы случиться взаправду. — Скажи это им! — Настя вскрикивает. Юля смотрит вверх. Спускаются доспехи. *** — Ха! — кричит Аня, бросаясь вперед и ловя тыкву, — Скажи "пока", хлюпик! Через всю комнату послышался звонкий шум. Вспышка розового цвета не оставляет ей ничего, кроме как повернуться к Свете. — Как идут дела, Мавдлер? — Разве они не очаровательны? — радостно говорит Света, наводя палочку со смертельной точностью на особо опасный образец тыквенного монстра на полпути через комнату и что-то шепчет. Тыква бледнеет, розовеет и взрывается... Нет, превращается в кролика. — Кролики? — с сомнением переспрашивает Аня, отскакивая в сторону и приземляясь с удовлетворительным шлепком на другого крошечного воина. Света пожимает плечами. — Базовая трансфигурация. Сначала я взрывала их, но начала чувствовать себя виноватой. — Откуда ты знаешь, что они тоже не станут злыми? — Аня с подозрением оглядывается. — Я имею в виду... — умри, умри, умри! — они же преображены из, очевидно, злых тыкв! — Это кролики, — повторяет Света. — Они просто кролики. Насколько они могут быть злыми? — Насколько злыми могут быть тыквы? Умри! — Она должна признать, что убийство тыквенных солдат весьма утомительно. Тем не менее, тыквы или нет, её героизм не останется незамеченным. — Вот, — говорит Света, когда Аня приземляется на тыкву с ярким хлюпаньем, — это последний из них, — она вытирает и убирает волосы с глаз, кладет палочку в карман и смотрит по сторонам. — Что будем делать с кроликами? — спрашивает Аня в некотором бреду. — Ну, — пожимает плечами Света. — Ну, это — я не думала — они очаровательны, — неубедительно заканчивает она. — То есть... Я уверена, кому-то они понадобятся. — Если тыквы когда-нибудь решат отомстить, мы можем предложить их в качестве пушистых жертв. Шутка! — поспешно добавляет Аня, заметив тревогу на лице Мавдлер. — Шутка и всё такое. Теперь можешь смеяться. Правда. Света ничего не говорит. Только осуждающе накрывает лицо ладонью. По крайней мере, они никогда не забудут этот славный день, невозможный и кошмарный, каким бы он ни был. *** — АГХ! — кричит Боброва. — А-А-А! — Да что?! — требовательно спрашивает Фумюр, поворачиваясь к ней. — Я сломала ноготь, — хнычет Аня. Катя смотрит на неё. — Теперь я поняла, — говорит она наконец, — почему я тебя ненавижу. *** Ну, — говорит Дима, — кажется, все куда-то пропали. Нет призраков, желающих проплыть мимо него; ни один идиот-первокурсник не врежется в ноги и не упадет от удара; ни один Серёжа не лапает его бицепсы, чтобы потом убедить пятилетку, что они действительно прочнее камня. Это странно. Спокойно и тихо, но очень странно. — Впечатляющие способности к дедукции, — бормочет Веретельник. — Как же ты догодался? Громов переводит свои темные серьезные глаза на проницательное желтоватое лицо Паши. Он хрустит костяшками одной руки о ладонь другой. — Кажется, все ушли, — повторяет он тоном, намекающим на то, что, в случае чего, их никто не услышит. — Здесь действительно никого нет, — теперь уже соглашается Веретельник, — Нет никого, совсем никого. — Именно, — ухмыляется Громов. — Знаешь, — бубнит Паша, — я как раз думал о том, насколько полезным хочу быть.Что я могу сделать, чтобы тебе помочь? — Ты не очень-то искренний. — закатывает глаза Дима. — Двже не могу представить, откуда у тебя могло возникнуть такое впечатление, — нервничает Веретельник, бегая глазами из стороны в сторону. В коридоре справа что-то гремит. Как будто шкаф падает. — Пошли, — инструктирует чемпион. — О, — вдруг начинает Паша, — ну же, Громов, ты уверен? Я точно последний человек, который мог бы присмотреть за твоей спиной! — Мне не нужно, чтобы ты приглядывал за моей спиной, — напоминает ему Дима. Веретельник, вероятно, в любом случае не мог вместить всю спину Димы в его поле зрения. — Я слежу за твоей спиной. И за всеми остальными. Пошли. — О, — снова жалобно говорит Паша. Громов шагает вперед, а Веретельник следует за ним, украдкой поглядывая на окна. *** — Давай же! Простимся напоследок! — Настя чуть ли не скулит. — Ну же! Последние слова? — Я не… понимаю, почему… я должна делать что-то подобное, — выдыхает Юля, пытаясь вытянуть рукав рубашки из козырька шлема. — Это... не собирается...уф... Над ними скрипит генерал-доспех. Он медленно, медленно поднимает свой топор. Луч света ловит лезвие и мерцает на нем. Юля издает пронзительный скулящий звук. — Ой! — говорит кто-то из коридора. — Что это? Доспехи крутятся вокруг. *** У Громова плохой день. Ему пришлось тащить за собой Павла Веретельника добрых три четверти часа, а до этого слушать нытьё Канцелярова. А теперь там, прямо перед ними, стоит ходячий доспех. — Это Блайт и Джексон? — радостно говорит Веретльник. — Эм, они друг на друге? — Верно, — подтвеждает Дима, задержав внимательный взгляд на Насте. *** — Ты такая злобная, — Боброва всхлипывает, рассматривая травмированный палец. — Ты невыносима, — шипит Фумюр. — Из всех людей, с кем я могла застрять в этом фарсе, я бы лучше оказалась в компании Мавдлер, чем с тобой! — Ты! — Аня кричит, широко распахнутые глаза горят возмущением. — Я не могу поверить...Ты заносчивая, уродливая сучка! Катя задыхается. Никто не смеет её называть так. Потому что семья Фумюр имеет достоинство, что должно стоять превыше всего. — Я собираюсь поцарапать тебе лицо! — кричит она и бросается на Боброву. *** Юля зажмурила глаза, свернувшись калачиком вокруг Насти в позе эмбриона, ожидая удара топора — даже не в переносном смысле; реальность такова, что созерцать это ужасно. Секунды хромают. Ничего не произошло. Блайт приоткрывает один глаз. — О боже, — говорит она. — Настя. Настя, мы не умрём. — Отрицание, — жалобно стонет Настя. — отрицание до конца. Это депрессивный путь к гробу. — затем и она приоткрывает один глаз и оглядывается вокруг. — О. — Да, — говорит Юля. — Если только мы не умрем от позора, что, позвольте мне сказать, не исключено, мы живы. — Улыбочку, — весело говорит Костя, сопровождая это вспышкой камеры. В башне полно студентов, выглядящих слегка ошеломленными, но крайне любопытными. Либо у Насти галлюцинации, либо над ними стоит Альбус Дамблдор. — Это был Дамблдор! Он заставил половину школы исчезнуть. Ну, они не пропадали никуда. Они были на вечеринке. Но это должно было всех напугать. — Костя делает ещё парочку удачных снимков. — Ну что, девочки? — милостиво улыбается Дамблдор. — Счастливого Хэллоуина! — Это была шутка! — радостно говорит внезапно появившийся Андрей. — Ха-ха! — Ага, — молвит Юля. Настя знает этот голос. Это убийственно. — Ага, ха-ха-ха. — Я так люблю Хэллоуин, — блаженно бормочет Дамблдор. — Теперь, празднества могут действительно начаться! Джексон оглядывается вокруг. Повсюду глаза: горящие, восторженные глаза её сверстников. Однако — и она думает, что Юля согласится с ней в этом — прямо сейчас, в это самое мгновение, они обе хотели бы, чтобы топор всё таки упал.