XII
1 июля 2026 г., 00:00
Три дня. Это мучительно долго, когда не можешь ничего сделать. Ни подойти, ни сказать — под присмотром, как заключенные.
Хидан не видит Сакуру. Из-за лихорадки она все еще редко выходит из комнаты. Или просто старается избегать встреч.
В день отъезда Хидан не надеется с ней попрощаться, но когда идет к выходу, на секунду оборачивается, словно чувствует ее присутствие. Она стоит наверху лестницы. В темном платье с высоким воротом — такая сдержанная, правильная.
Сакура не двигается, не улыбается. Только глазами выдает то, о чем они не говорят вслух. Незаметное прощание — последний штрих перед нелегкой поездкой.
Хидан выходит на улицу и взбирается на лошадь, пока с заднего двора выезжает телега с ящиками. Для всех это возврат поставщикам невостребованных вещей после приема, но где-то между вином и тканями затерялись нужные коробки — Шикамару сделал все как полагается. Хидан же выступает в роли сопровождающего.
До города все следуют вместе. Телега останавливается у склада поставщика, обычный груз переносят туда, а отмеченные ящики перекладывают в крытую повозку рядом. По бумагам — для другого поставщика. На деле — партия Какузу, к которой добавляются ящики из поместья Сенджу.
Только после этого Хидан едет к Какаши. Дорога до его поместья занимает три часа, и Хидан приезжает только после сумерек.
При лунном свете в дом Какаши вместе с грузом проникает темная сторона жизни. Он встречает довольно холодно, коротко приветствует и сразу распоряжается, куда отнести товар.
Работа идет неспешно, Хидан следит за аккуратностью слуг, пока Какаши молча кивает на все его замечания. Заканчивают поздно, проверить окончательно все записи и наличие нужных ящиков решают по утру.
В ночи Хидан идет по поместью в сопровождении Какаши. Тот сам вызвался проводить его в покои — будто не хотел поручать это слугам. И молчание он нарушает первым.
— Вроде одна семья, а прибываете порознь. Неужто скрываешь свои дела от них?
Какаши наедине перестает играть правильного аристократа. Фамильярно обращается, словно Хидан не гость, не равный ему по статусу, а человек из слоев более низких.
— Прости, тебя задела моя манера общения? — сразу считывает реакцию, не дает даже опомниться. — Я думал, тебе вся эта светская чушь так же навязана, раз ты аристократ не по рождению.
Хидан не знал ничего о Какаши до карточного вечера, зато Какаши знает о нем куда больше.
— Рад, что вы успели ознакомиться с моей родословной, господин Хатаке. Так вы принимаете у себя Сенджу?
Они останавливаются у одной из дверей в коридоре. Какаши хмыкает и берется за ручку двери.
— Завтра они прибывают с ответным визитом. Вот твои покои.
Он пропускает Хидана вперед.
— Прошу. Слуги в твоем распоряжении, если что-то понадобится.
Какаши не дожидается ответа и сразу уходит. Он играет по собственным правилам, которые Хидан еще не до конца понимает.
В тишине и спокойствии он может наконец прийти в себя. Новость о приезде Сенджу ободряет — похоже, у Сакуры получилось задуманное.
Хозяин дома оставляет после себя неприятное послевкусие. Отделаться от липкого ощущения на коже невозможно — Хидана словно всего насквозь просмотрели, а он и не заметил.
В этих покоях он засыпает с таким же трудом, как в поместье Сенджу. Только здесь внутри разрастается совсем другое чувство.
Утром Хидан проходится по поместью. Пока Какаши нет рядом, он чувствует себя свободнее и может осмотреться при свете дня.
Дом большой, но не выглядит богато. Здесь больше усталости, чем роскоши. Портреты в дорогих рамах, темное дерево и красивые ткани на стенах, но за всем этим проступает потертость бархата и закрытые двери в неиспользуемые комнаты. Порядок поддерживается — скорее чтобы дом оставался собой, нежели ради благородства и статуса.
И среди этого Хидана цепляет портрет в гостиной. Он висит поодаль от остальных, но его рама вычищена до блеска, а на полотне ни пылинки. На нем изображена юная особа с выразительными глазами, которые выдают улыбку больше, чем ровная линия губ.
Хидан заворожен и не сразу понимает, что застыл на месте.
— Любуетесь картинами? — раздается голос Какаши за спиной.
— На удивление у вас есть чем полюбоваться, — отвечает Хидан, разворачиваясь к нему лицом. — Эта девушка вам дорога?
Какаши на секунду бросает взгляд на портрет.
— Знаете, Хидан, не все истории заканчиваются, как в сказке. В реальности конец может оказаться не просто печальным, а разрушительным.
Какаши кажется холоднее прежнего. От него расползается такая удушающая безысходность, что Хидан успевает поймать себя на сочувствии. За резкостью тлеет многолетняя боль.
Повисшая пауза преображается: Какаши словно возвращается в реальность, а его скованность отступает.
— С товаром закончили. Вы свободны. Но если желаете, можете остаться. Скоро прибудут Сенджу.
С этими словами он покидает гостиную. Хидан остается наедине с выбором: дождаться гостей или уехать сразу. Сакура обещала встретиться скоро. Он решает ей довериться.
Когда у главного входа начинается суета, Хидан спешит на улицу. К поместью подъезжает карета. Он останавливается на пороге. Долгие секунды ожидания съедают изнутри, пока кучер не останавливает лошадей. Лакей медленно подходит, открывает дверцу и протягивает руку.
С легкостью и изяществом выходит Хината. Она проходит по дорожке и останавливается перед Какаши. А за ней наружу выпархивает Сакура. Хидан стоит ровно, ни одного лишнего движения — но он едва успевает сдержать улыбку.
Какаши кланяется, приветствуя своих гостей, и провожает их в дом. Хидан заходит последним. Он идет позади Сакуры и впервые за три дня может смотреть на нее на расстоянии нескольких шагов. Еще чуть ближе — и сможет коснуться ее светлого платья. За ней шлейфом тянется аромат цветов, а высокая прическа открывает тонкую шею.
За три дня Хидан успел безумно соскучиться.
У самой двери гостиной с плеча Сакуры сползает накинутая шаль. Она останавливается и поправляет ее, успев кинуть взгляд на Хидана. Быстрый, заметный только ему одному, но говорящий лучше любых слов.
Какаши распоряжается принести чай. Он беседует с Хинатой на светские темы — очень учтиво и до мерзкого прилично. Противоположность тому, как он обращается к Хидану.
После чаепития Какаши приглашает в сад. На улице выглядывает солнце, и воздух становится теплее. Аккуратные дорожки ведут к фонтану, немного заросшему мхом, а вокруг него ряды подстриженных кустов. В центре возвышается скульптура.
Какаши увлеченно рассказывает Хинате историю поместья, пока Сакура останавливается напротив статуи. Хидан медленно подходит, сохраняя дистанцию между ними, и ненавязчиво спрашивает:
— Как прошла поездка? Путь сюда неблизкий.
— Нам повезло с погодой. Благодарю за беспокойство. — Сакура стоит к нему боком, не допускает ни одного лишнего слова или движения.
— Удивлен, что госпожа Хината прибыла без супруга. Разве ответный визит не предусматривает присутствие Сасори?
— Брат весьма занят в последнее время. И попросил меня сопроводить Хинату.
Хидан понимает: Сакура устроила все сама, Сасори просто ей не мешал. Приятное тепло разливается внутри. Этот недолгий миг передышки был необходим им. Забывшись, Хидан смотрит украдкой на Сакуру. Без эмоций, без улыбки, совершенно обычно. Но он замечает, как Какаши наблюдает издали, пока Хината любуется цветами.
Хидана будто поймали с поличным. Старается не придавать этому значения, но всю оставшуюся прогулку чувствует пристальное внимание Какаши. Любое движение теперь как на витрине.
День тянется мучительно медленно. Вечером у Какаши прием для небольшого круга, и Хидан заранее ждет тех же светских масок и навязанного приличия. Свобода от Саске не стала спасительной — просто сменился круг наблюдателей.
Первые гости прибывают как по часам, и дом преображается. Привычный штиль сменяется шумным, искрящимся оживлением. Вместе с людьми пространство наполняется жизнью — то, чего не хватало этому поместью.
Друзья Какаши отличаются от аристократов, которых Хидан видел десятки раз на праздниках в поместье Сенджу. В них нет классической правильности и строгости — они смеются немного громче и разговаривают так открыто, что невольно теряешься от подобной смелости.
Среди них Хидану легче быть собой, чем изображать кого-то другого. Он с интересом слушает разговоры, улыбается шутке и расслабляется. Кто-то из гостей играет музыку на фортепьяно, другие же устроились в креслах у камина. Третьи танцуют прямо посреди зала.
Происходящее не похоже на светский прием. Здесь люди откладывают маски, а не надевают с удвоенной силой.
Но в таком потоке слишком соблазнительно раствориться и потерять бдительность.
Хидан оказывается у камина и цепляется за разговор дам об убранстве дома. Подсаживается к ним поближе. Они увлеченно обсуждают хозяина поместья.
— Какаши старается изо всех сил, — обеспокоено говорит женщина с рыжими волосами. Кажется, ее зовут Мэй. — Этому дому нужно больше денег, чем он может себе позволить тратить на него.
— Ты драматизируешь, дорогая. Он не глупец, справится со всем как всегда.
— Нет, Конан, это ты слишком легкомысленно ко всему относишься. Посмотри сама: где былая роскошь?
— Там же где и Обито, — холодно отвечает Конан, и Мэй прикусывает губу. Они словно не замечают сидящего рядом Хидана.
— Глупо сравнивать с Учихой. Его давно уже нет.
— Как и бедняжки Рин.
— Ты что, с ума сошла, — Мэй оглядывается через плечо и подается вперед, чтобы быть поближе к Конан. — Нашла кого вспоминать!
— Думаешь, он хочет забыть все, как страшный сон? А почему же тогда раму ее портрета чистят лучше столового серебра?
— Это не наше дело. Каждый проживает горе по-своему.
— Конечно. Только этому горю уже десяток лет. Пора уже двигаться дальше, а не скорбеть по мертвым.
— Какой же красивой парой были Обито и Рин, как все-таки жаль их, — печально вздыхает Мэй.
— Да? А что же разрушило их пару, ты уже забыла? — жестко спрашивает Конан.
— Она просто прощалась с Какаши.
— Для общества не существует «просто». Все закончилось бы иначе, будь Какаши осмотрительнее, — тихо говорит Конан и резко осекается. Она поворачивается к Хидану, но он смотрит в другую сторону.
Дамы продолжают разговор, меняют тему, и он перестает их слушать. Но слова оседают внутри, складываются в тревожную, еще не до конца ясную картину: Рин погубила не только случайность — ее погубило общество, которому этой случайности оказалось достаточно.
Хидан ищет глазами Сакуру и находит ее рядом с Хинатой. Она выглядит элегантно и правильно на фоне столь свободной публики. Его охватывает беспокойство за нее, за их связь, за право быть рядом с ней. Может ли он позволить себе забрать у нее привычную жизнь? Но они уже так далеко зашли.
Он подносит к губам бокал, делая вид, что увлечен вином. Потом встает и идет к окну. Стекло отбрасывает обратно свет гостиной, и за ним не разобрать сада — только темноту. В отражении Хидан замечает, что кто-то подходит. Оборачивается и видит перед собой Сакуру.
— Какой необычный прием, не находите? — говорит она, улыбаясь уголками губ. В глазах озорство, она словно прониклась всеобщим настроением.
— Я видел и поинтереснее. Если не случится как минимум одной дуэли, то значит вечер прошел зря.
Сакура смеется, шутка сработала. Но радоваться не получается. В голове так и всплывает подслушанная история.
— С вами все хорошо? — тихо спрашивает Сакура. — Вы будто не здесь.
— Все в порядке, — сразу отвечает Хидан, натягивая дежурную улыбку. — Я просто задумался.
Он легко касается ее плеча в успокаивающем жесте, но пальцы задерживает дольше положенного. Сакура смущенно опускает ресницы, не пугается, не отходит. Все настолько незначительно и незаметно для окружающих, но так опасно, если знать, на что смотреть.
И есть один человек, который точно это знает. Какаши стоит у дверей неподвижно. А потом кивает в сторону выхода.
Хидан поспешно убирает руку с плеча Сакуры и выпрямляется, расправляя плечи.
— Прошу прощения, мне нужно отойти по важному делу.
Он подается вперед в легком поклоне и уходит. Выходит в коридор и видит Какаши — он ждет его в самом конце. Они доходят вместе до дверей кабинета. Внутри полумрак, но не настолько густой, чтобы скрыть обстановку и лицо собеседника.
Какаши проходит к столу и вальяжно опирается на него, присев на край. В тишине слышно тиканье часов, но никто не нарушает ее первым. Хидан ждет и слышит тяжкий вздох.
— Ты слишком легкомысленно относишься к ней, — начинает Какаши без прелюдий.
— Я думаю, вас это не должно касаться.
— Я лишь говорю о том, что знаю. Ты совершаешь ошибку, которую я уже видел.
— Мне не нужны ваши советы, господин Хатаке, — раздраженно отмахивается от него Хидан. Чем больше Какаши давит, тем сильнее это задевает за живое. — Я могу со всем справиться.
— Я тоже так думал. Но не учел, что расплачивается в первую очередь женщина. Это может ее уничтожить.
— Как уничтожило Рин?
Какаши замирает. Прежняя расслабленность уступает место строгости. Он встает ровно, руки держит за спиной — принимает аристократичную стойку, словно надевает маску.
— Эти старые клуши не перестают обсуждать ее.
Дамы у камина старше самого Какаши на десяток лет, но он нарочно записывает их в старухи.
— Они знают ровно то, что тогда все и увидели. Никого не интересовала правда. Никому дела не было до того, что Рин отказалась от прежней жизни ради брака с Обито. А потом ее просто вычеркнули из общества.
У Хидана ком к горлу подкатывает. Злость рассеивается вместе с его уверенностью.
— Одного пьяного аристократа, зашедшего не туда, хватило, чтобы разрушить несколько жизней.
— Я не ты, Какаши. А Сакура не Рин. Не смешивай свою личную трагедию с нами, — Хидан произносит каждое слово сквозь зубы, челюсть сводит от напряжения.
— Ты еще не понял? — Какаши выдерживает паузу. — Ты уже допустил ошибку. Да, незначительную, но в следующий раз рядом будет кто-то другой — из тех людей, кому плевать на ваши желания и правду.
— Это всего лишь жест. Не более.
— Но именно им ты выдал не себя. А Сакуру.
Хидан знает. Он все прекрасно осознает. Но все внутри противится словам Какаши. В каждом из них — сокрушительная правда.
— Благодарю за беспокойство. Я вас услышал.
Хидан возвращается в свою обычную роль. Учтивость, сдержанность, приличия. Этот разговор невозможно выдерживать дальше. Он уходит, не дожидаясь ответа Какаши.
На прием он не возвращается. Идет сразу в свои покои, разбитый реальностью, от которой отворачивался.
Невозможно просто вернуться к гостям и делать вид, что ничего не изменилось. Не смотреть на Сакуру, не подходить, не прикасаться — лишь бы никто ничего не подумал.
Хидан расхаживает по комнате и крутит мысли по сотому кругу. Сцепляет пальцы, потирая костяшки, и никак не может успокоиться. Вокруг тишина — прием уже кончился, все разошлись и гостевой этаж наконец опустел.
Дверь с тихим скрипом открывается, и входит Сакура. Без стука и предупреждения. На ней уже надета ночная сорочка, поверх которой накинут шелковый халат. Пояс повязан небрежно — видно, что в спешке.
— Что ты делаешь? — удивленно спрашивает Хидан. — Зачем ты пришла сюда? Это опасно.
— Это ты что делаешь? — Сакура хмурится и подходит ближе. — Пропал посреди вечера и не появлялся. Что я должна думать?
— Ничего. Не делать и не думать, — устало выдыхает Хидан. Дать ей самой решать куда сложнее, чем обезопасить ее и снова отстраниться.
— И как это понимать?
Неприятное ощущение дежавю липнет к коже. Ночь, его комната, Сакура перед ним. И разговор, который может вновь разбить вдребезги одного из них. Или обоих сразу.
— Наша связь… Ты уверена в этом? Я не хочу портить твою жизнь.
— Моя жизнь это клетка. И наши отношения — то, что я могу выбрать сама.
— Ты не понимаешь, чем это может кончиться.
Сакура снисходительно улыбается, совершенно сбивая с толку.
— Я лучше других понимаю это, Хидан. Каждый мой шаг, каждое слово, каждое действие — все под чужим присмотром. Я иногда не могу даже цвет платья выбрать сама. И я ни за что не откажусь от той частички свободы, что я имею рядом с тобой.
Хидан не находит правильных слов. Они застревают в горле, затрудняя дыхание. Страхи за ее безопасность не растворяются в ночной темноте, но от ее уверенности они становятся тише.
— Я снова допустил ту же ошибку. Ты имеешь право на выбор.
Сакура не говорит «спасибо», но на лице появляется теплая улыбка.
— Тогда скажи мне, чего ты хочешь, — продолжает Хидан.
Он стоит неподвижно. Перед ним любовь всей жизни — говорит о свободе и выборе, говорит ему, что готова на риск. Это кажется сном.
Сакура подходит, кладет руки ему на грудь и тянется за поцелуем. В этот раз он медленный и тягучий, пробивающий до мурашек своей чувственностью. Хидан обнимает ее крепко, прижимает ближе и с трудом останавливается.
— После этого мы не сможем вернуть все назад, — шепчет он.
— Я не хочу назад.
Она льнет к нему и целует. А Хидан не может совладать с сомнениями: боится перейти черту, сделать больно, поддаться собственному желанию, которое непреодолимо тянет его к ней.
— Сакура… — сбивчиво пытается сказать Хидан. — Твое здоровье… Ты…
Она не дает договорить, прижимая палец к его губам. Смотрит на него пристально — в глазах растворяется свет свечей, щеки розовеют. Ее мягкость серьезная, не принимающая возражений.
Сакура развязывает пояс халата и сбрасывает его с плеч. Берет Хидана за шею и тянет к себе.
Столь желанная, столь недоступная долгие годы, она тает в его объятиях. А он не рискует сделать лишнее движение, чтобы не разбить ее хрупкость. Осторожно ведет руками по спине, сжимает талию.
Сакура спускает руки с его шеи ниже, перебирает пальцами пуговицы на рубашке и расстегивает их. Ее ночная сорочка ослепляет белизной, сквозь нее Хидан ощущает тепло ее кожи. Между ними тонкий слой ткани.
Он подхватывает ее на руки и несет к кровати. Сакура вытаскивает заколки, и шелковистые волосы рассыпаются по подушке. Хидан застывает на миг, любуясь ее красотой, и не решается снова приблизиться — вдруг она хочет остановиться?
Сакура словно читает его сомнение, берет за руку и тянет к себе. Ее горячее дыхание обжигает. Он целует ее шею — и наконец позволяет желанию стать сильнее страха.
В полумраке на стенах играют тени, а комнату наполняют звуки сбившегося дыхания и шелеста ткани. Хидан касается ее бережно, с трепетом — не давит, не торопит, позволяет ей вести его за собой.
Он не верит до конца, что все происходит наяву, но Сакура одним поцелуем возвращает ему реальность. Его захлестывают чувства, но он сдерживает себя, двигается мягко и осторожно. Ее пальцы путаются в его волосах, она льнет к нему сильнее.
Свечи догорают на столике, бросая дрожащий свет на белую сорочку, на распущенные волосы, на смятые простыни. Ночь накрывает своими объятиями, позволяя утонуть в сладостном забвении.
А за дверью остается все тот же мир — со своими правилами и порядками, запретами и обязательствами. Он замолкает в стенах чужого поместья. Остается только Сакура. Живая, настоящая, доверившая себя Хидану.
Комната погружается во мрак. Через узкий просвет между шторами проникает полоска лунного света. Хидан замечает ее, а потом переводит взгляд на Сакуру рядом. Она лежит неподвижно, не спит, но крепко сжимает в ладони одеяло. Ее хрупкость больше не кажется слабостью.
Что-то изменилось — неосязаемо, бесшумно, но совершенно необратимо. Хидан ловит каждую секунду этой ночи, чтобы запомнить ее именно такой — важной, близкой и опасной.
