Филин

В Соборе теперь никого нет, из Собора чьи-то грубые руки вырвали сердце, и Гришка теперь чувствует себя Гришкой, а не Грифом, шатаясь от Складов к их воротам и от их ворот к Складам, не считая шагов. Сдох уже давно Брага, все померли, а он остался, будто памятник, позволив себя вновь утянуть в ледяную пучину безжизненных железных коробок, наполненных деревянными ящиками, звенящими бутылками, куклами людей. Убогая куртка его, сшитая из всего подряд, теперь казалась тошным напоминанием о промозглой осени, суровом голосе, вышагивающей твердыми шагами четко вперед и четко назад, от стола к двери, от двери к столу инквизиторше. — Бросят твоих друзей на рельсы, скажут: спаси одного. Кого спасешь? — Лару. — Ясно. Садись. Так они и познакомились — грубо, неумело и совершенно бессвязно, и Гриф тогда едва ли заметил, как опустился на лавку у стены, принявшись слушать спокойный голос женщины по имени Аглая. Она бросалась колкими фразами, словно ножницами водя вдоль пучка красных ниток. Кого бы отрезать? Кого бы срубить? Удивительно, но даже самые ярые бандиты смогли уйти от ее неспешного правосудия, а больше всего боялись длани закона люди простые, не обремененные тяжелыми грехами. Кто по нужде украл яблоко, кто пошел ночью бритвенников резать за щедрое вознаграждение (грех, конечно, но деньгами примыленный), а кто-то и вовсе от страха вздернуться попытался, а раз неудавшийся самоубийца — грешник тем более! Даже детей на допрос приволокли посыльные, стянув весь город к Собору в тот день. Гриф сидел хмуро, зная, что выйди он на улицы и двинься обратно — тут же в грудину ему ткнется ружейный ствол, а потому не дергался, все больше путаясь в паутине спокойных речей, таких же спокойных мыслей, утопая во взгляде темных глаз. Аглая на вкус его была откровенно страшна, пускай чем-то и напоминала Лару, цветом волос, наверное, но все же в большей степени она была схожа с Марией, которую шелкопряд-недоучка на дух не переносил за высокомерие и эфемерную власть. Он был человеком попроще, послабже, чем-то напоминая загулявшегося поэта, вышедшего из низших слоев и нырнувшего еще глубже, провалившегося в разбой, заигравшегося в матерные шарады. — Ты такой же, как и все, — задумчиво цедила Лилич, даже не глядя в его сторону, записывая что-то на белый лист кончиком карандаша, чтобы после стереть. — Куколка. Не человек. — Я и так это знаю. — Или все же личинка. — Чего? — Грифу показалось тогда, что он ослышался, но ответа так и не случилось — женщина продолжила монотонно утыкаться в свои документы, приглашая людей один за одним. Даже ночью. Даже утром. Даже днем. Спала ли она вообще? Ела ли? Пила? — За водой сбегай, если хочешь. Я не помню, где здесь колонки. — А посыльные твои где? Я не собачка, чтобы за них бегать. — Тогда сиди. Не сел — шикнул сердито, но поднялся и пошел, прихватив пару звенящих друг о друга пустых бутылей. Колонка ближайшая была сломана, пришлось отыскать бочку и нацедить из нее, предварительно оглядев набранные капли, не мутные ли? Отравить эту суровую стерву у Грифа даже мысли не было, что даже его самого удивляло безмерно. Даже после того, как Бурах таки Брагу пришиб, освободив дорогу на Склады, он не дернулся в эту сторону, продолжая молчаливо внимать. А потом Аглая кончилась. Сама. Без чьей-либо помощи, никого не предупредив, выстрелила себе в висок, выбросив наружу мысли, звуки, бурую кровь, выбросив наружу Грифа, сделав его снова Гришкой, Григорием Филиным, маленьким человеком, который теперь бродит от Складов к Собору и от Собора к Складам, изредка вскидывая руку, чтобы постучать. И опуская ее тут же — бессмысленная слабость собственной души и без того терзает сердце.