фонари и мотылёк, прилетевший на свет.
18 октября 2022 г., 21:11
***
На кроны деревьев сгустилась тьма. И без того тёмно-коричневые стволы дубов очернились ещё гуще. Только днём бывалые золотистые листочки стали совсем багровыми, даже чёрнющими, и этот незамысловатый оттенок совершенно подходил к лицу. Если не приглядываться к тоненьким веточкам с шершавой корой, выпадает возможность мельком лицезреть обнажённые, жуткие до дыба волос скрюченные силуэты, напоминащих стройных, словно берёза, но изнеможденных беглянок с туберкулёзом. Какая чудная, правда до крупной дрожи пугающая картина! Осенью, в частности под её конец, темнеет достаточно скоропостижно : с шести или половины шестого до часов так двух-трёх дня ещё светло, не столь страшно и удрученно глядеть на эти безбожные пейзажи за панельными рамами своего родного очага уюта, а если перевалит за данное ограничение, то считай, что сегодняшней ночью тебя будут морить твои собственные бесы в голове, твои безграничные кошмары, в которых искажено всё, что тебя окружает : начиная от местности, на которой живёшь, заканчивая этими бесконечными, унылыми, донельзя печальными переулочками города, которых, по-факту, может и вовсе не быть. Восемнадцатое октября, на часах перевалило за полночь, на улице не более минус шестнадцати градусов. Чувствуется, что на утро эти бледно-зелёные росточки, единственные в округе, что с Божьей помощью всё ещё остались в живых, на утро покроются внушительным ковром холодного инея, с виду напоминающего первый выпавший за время снег, который на следующие будни, а может и в те короткие часы дня растают, словно бы его и в помине не было. На вид из окна даже глядеть нет никакого желания, и это не только из-за мрачной картины мёртвого ночного леса, — просто за пределами освещенной уличными датчиками автоматического движения фонариками с бледнющим светом абсолютно ничего не видать. Тьма тьмущая, чернота чернющая. В единственной комнате, на кухне, где всё ещё горит хоть и приглушённый, тёплый, но всё таки свет от люстры с ажурными белыми лепестками по всему её периметру, раздаётся совсем негромкая музыка. Похоже, что-то из альбомов молодёжи прямиком из Америки 90-х. Сквозь своеобразный саундтрек слышится не такие отчётливые, но всё таки уловимые, правда, совершенно не бьющие по ушам, звуковые помехи. То ли шум белый, то ли старенький магнитофон снова даёт помехи, и это даже совсем не удивительно : это устройство для воспроизведения музыки служит семьи Линчей уже пару поколений точно! Можно смело заявить, что это самый настоящий антиквариат, что в своё время мог похвастаться своей универсальностью и современностью для скромненького внешнего дизайна. Этот магнитофон был у людей с этой фамилией ещё далеко до рождения Егора и даже Лили, когда про их появление на свет даже было неизвестно. Не смотря на всю свою старинность и богатую фантазию, он всё ещё в действии и послужит воспоминанием не только для будущего поколения, но и после-поколения тоже. Эта вещь никогда не потеряет свою ценность, если сказать иначе — никогда не забудется и всегда будет греть душу своими родными песнями, которые остались в памяти на век ещё с самого сока жизни — детства.***
— Вашу ж мать, что там происходит!? – очень недовольно, даже враждебно шепчет себе под нос Джон, закрывающий оба уха подушками, что уже, наверное, полчаса как проснулся и всё слушает лежит, как внизу на первом раздаются какие-то подозрительно для позднего вечера активные звуки Он ещё несколько раз мнёт своими плечами неудобную постель, стараясь найти действительно отличную для сна позу, как резко вскакивает с подушек и отбрасывает их в дальний тёмный угол комнаты, отчего раздаётся глухой мягкий звук. Жёлтые беруши тоже летят на куда-то на пол, о которых, скорее всего, он же сам под утро поскользнется, когда пойдёт испражняться в туалет. Тонкие пальцы сжимают простыню, отчего та практически трещит по швам. Бессильно разжимает и глубоко вздыхает, стараясь унять свой гнев за нарушенный сладкий сон. — Блять, чего ей не имётся? – процедил сквозь зубы он, вспоминая, как последняя на кухне оставалась сестра друга, Лили, прибирая посуду. Правда вот, уже часа как три она должна была быть в кровати, ведь сама за ужином говорила, как утомилась и что ей завтра рано вставать. Тогда какого она всё ещё внизу? — У неё что – вечернее зажигание, что-ли? Эванс, свесив с кровати свои ноги, протирает глаза и нащупывает на прикроватной тумбочке свои очки, без которых он попросту не дойдёт не то, что до первого этажа, но и даже просто до порога комнаты — через два шага свалится и будет валяться, словно парализованная амеба. По стенке, держась за более-менее ощутимые твёрдые предметы, он добирается до тёмного коридора, который едва освещает свет, исходящий из комнатки снизу. Шаркая тапочками с заячьими ушками, которые так любезно одолжил его приятель с выразительными зелёными глазками, он направился на источник всего шума. Наконец-то спустившись на кухню, он выглянул за углом дверного косяка и хотел было уже в обыденной для себя манере съязвить что-то наподобие «какого дьявола ты здесь устроила?», но не смог вымолвить и слова, застыв, словно статуя, чуть приоткрыв рот. Даже представить забавно, что он тогда почувствовал : то ли завороженно таращился, то ли просто застыл от комичности всей ситуации. Вместо одной негодницы рядом оказался ещё и её братик в пару. Первой мыслью было негодование, почему они не спят и что они, чёрт возьми, устроили. Второй был восторг от картины, которая предстала перед Джоном : эти два активиста во всю устроили ночные танцы! И самое странное не то, что они посреди ночи танцуют, а то, что они оба этим вечером жаловались на неимоверную усталость и боль в спине. Это такой своеобразный способ устранить всё, что упоминалось выше? Это не было супер сложным танцем : просто хаотичное движение туловищем, где в основном использовались таз и кисти рук. Они не заучивали, не старались над своим плясом, они просто двигались, танцевали донельзя расслабленно, но с ощутимым удовольствием, наслаждением. Со стороны казалось, что это приносит им умиротворение. На ночных зажигателях были парные футболки, которых за ужином Джон сперва и не заметил. На верхней нежно-голубой одежде Линча была буква «Л», пастельно-розовой Лили — также «Л». Это были не просто одинаковые буквы, а инициалы имён друг друга : у Егора «Л» означало «Лили», у его сестры эта же буква— соответственно «Линч». Незамысловатый, но очаровательный дизайн для парной одежды! Обе футболки достигали чуть выше, чем до половины бедра, оставшееся большинство закрывали недлинные шортики чёрного света, что сочеталось с обоими цветами. Тонкая ткань развевалась при каждом повороте вокруг своей оси, практически на ветру, но только на тёплой кухоньке дома. Вскоре негодование Джона сменилось невесомой улыбочкой. Он оперся о косяк двери левым плечом, чуть выглядывая из темени. Его правая нога автоматически скрестилась с левой, а руки сложились на груди. Закрыл глаза не от зажигающей песни, а от голоса, который сперва посчитал за незнакомый мелодичный голосок, который производится из того магнитофона на подоконнике, но когда перевёл взгляд на друга, то обомлел ещё больше — песенку то поёт Линч! Дыхание сперло, и его лицо теперь вновь исказилось в гримассе удивления, заворожения. Эта семейка не перестаёт удивлять, одни творческие люди : одна художница с девятилетним опытом, другой – певец-самоучка, который раньше никогда не упоминал о том, что отлично поёт. Теперь слова песни, да и поющий голос в целом, было сложно воспринимать, ведь Джон представления никакого не имел, что его приятель так красиво поёт, и что его голос искажается до неузнаваемости : будучи задорным и не очень низким, с небольшой характерной хриплотой, во время исполнения он автоматически становится нежным и мелодичным, хотя в то же время уверенным и зажигающим. Там нет фальшивости или режущих слуха высоких нот, просто умеренное, иногда даже раскрепощенное звучание английских слов музыки. Кто бы знал, что у этого журналиста с камерой есть ещё и такой талант, про существование которого и вообразить было бы тяжело! Эванс, со сбитым дыханием, наблюдал за этим дуо. Но, если быть честным, конкретно за своим приятелем. Девушка, чьи переливающиеся при свете лампы волосы развевались невероятно красиво, нежно голубые, с небольшим переливом на сиреневый цвет глаза не были столь привлекательными, чем изумрудные очи её брата, вьющиеся чёрные, точно смоль волосы. А ещё движения. Вроде такие глуповатые, неловкие, хотя в то же время изящные до подгибания ног в коленях, приятные для глаз, точно капли для них при остром воспалении коньюктивита — увлажняют, доводят до истомы. Эти бёдра, что, кажется, нарочито качаются, заставляя ягодицы едва заметно подпрыгивать, стройные ножки, на которых можно глядеть часами — не наглядишься, даже если очень сильно пожелаешь этого. Футболка при резковатых поворотах оголяет торс, где мельком можно увидеть не кубики по восемь штук, блестящие, чем всякий изумруд или рубин, но и не выпирающие кости : стройное, в меру подкаченное тело с не режущим глаза острым прессом. Тонкая ткань в области предплечья предательски сползает, оголяет правую изящную ключицу, владелец которой совсем не спешит исправлять это. Приятно видеть Линча таким домашним, уютным, без всяких формальностей и камер, что всегда заставляют прятать свой взгляд подальше от тела приятеля, дабы не давать повода колючим вопросам, что с лёгкостью могут разрушить всё благополучие и навеять напряжение в этих чисто дружеских отношениях. «Интересно, а при совместном проживании под одной крышей он тоже всегда такой? Без обязательств быть серьёзным, официально-деловым? Он всегда так манит к себе, привлекает внимание? А я застану его таким же беспечным, беззаботным, когда мы начнём жить вместе?» Сиблинги, несильно отталкиваясь друг от друга ягодицами, чуть отпрыгивают, и как ни в чем не бывало продолжают свой огненный пляс. Кружатся, как первые снежинки, норовящие самыми первыми коснуться остуженной осенней земли, уже готовой к смене климата на более холодный. На долю секунду соприкасаются кончиками пальцев, по ним пробегает едва ощутимый ток, из-за чего касание напрямую гласит оторваться друг от друга. И опять всё по новой. Джон всё так же стоит приведением в тёмном проёме двери, невыдавший до этой поры своё присутствие. Длинные ресницы внезапно открываются, зелёные глаза стремятся встретится с родными синими. И снова этот взгляд из под ресниц. И ведь даже не исподлобья! Тогда очкарику точно бы снесло крышу. На личике журналиста вырисовывается хитрая ухмылка. Точно что-то замышляет. И тут он подмигивает. Просто подмигивает. Не посылает воздушный поцелуй, не творит ничего непристойного, просто подмигивает. Стрельнув глазками, снова их закрывает, и словно бы ничего не было, продолжает танцевать. Этого короткого движения, обращенного самому Эвансу, хватает, чтобы тот окончательно поплыл. Пальцы крепче ухватывают дверной косяк, коленки начинают дрожать, словно в бреду. Кадык нервно дёргается вверх-вниз, как не управляемый. Дыхание снова сбивается, отчего приходится вдыхать воздух ртом, очень шумно, причём. По виску течёт одинокая капелька пота. Бледный парень краснеет, как раскрывшийся бутон прекрасного тюльпана к весне. В шортиках становится туго, тесно, некомфотно. Джон сжимает свои бёдра, но это лишь усложняет его положение. А Лили хоть бы хны — танцует себе, никаких комплексов и проблем, главное, не замечает наблюдателя во тьме коридора. Не выдержав переизбытка эмоций, очкарик напоследок издав тихое «блять», шаркая тапочками, стремительно разворачивается и направляется к ванной комнате. А вслед ему слышаться звонкие смешки, всё же сорвавшиеся из уст Линча. Похоже, Джон всё таки застанет тот период, о котором совсем недавно думал : с такими то эмоциями всё уже предельно ясно — дружба переходит на новую ступень..
