Параллельные

      Всё произошло слишком быстро. За короткий промежуток времени всё, просто всё пошло под откос и перевернуло размеренное, тихое существование на сто восемьдесят по встречной полосе навстречу неминуемой гибели.       Так бывает, когда, знаете, не ждёшь какое-то событие совсем, а оно раз, и появляется на горизонте, выбивая из-под ног почву. Валяет по земле, танцуя на распластанном трупе, из глаз которого что-то мокрое и солёное — на асфальт, заставляя давиться собственными внутренностями, превратившимися буквально в кашу, разрывая острыми когтями собственные запястья, смотрит при этом огромными родными карими омутами с пушистыми, сука, ресницами, делая больнее в десятки или сотни тысяч раз.       Всё просто: она ушла. Собрав немногочисленные вещи, хлопнула дверью, оставляя пустоту не только на полках шкафов, но и во всей квартире, которая больше не казалась мне уютной и тёплой, как раньше, наоборот — пустой и лишённой ярких красок, которые Суджин на протяжении пяти лет одним только присутствием разливала по стенам, опять казавшимся серыми, тусклыми, будто и не было ничего никогда.       Будто человека с именем Суджин никогда и не существовало.       Будто и не было этих счастливых лет совместной жизни — настоящей сказки, в которую я так отчаянно, с небывалым трепетом, верила, наслаждаясь каждым прожитым днём со своей девочкой, чьё отсутствие — самая настоящая пытка.       В квартире больше не будет слышен задорный смех, так напоминающий перезвон бубенчиков. Не будет ни пения — любимого занятия Со, ни совместного просмотра фильмов по вечерам, заканчивающихся одинаково: падением на постель и губами, исследующими каждый миллиметр кожи, не пропускающих ни единого участка, где можно будет оставить след — метку, чётко показывающую тем, кто намеревается подкатить, что эта девочка уже занята; пальцами, проникающими в сладкое нутро вплоть до громких стонов, срывающихся с уст вместе с прекрасным именем, от которого хотелось плакать и громко-громко кричать о любви к этому человеку, дарившему такие непередаваемые ощущения, от которых паришь в космосе, возносишься на Небеса и падаешь в самые глубины Ада с каждой фрикцией и поцелуем на выпирающих ключицах.       От воспоминаний больно до слёз, что так часто сцеловывала Суджин с моих щёк, гладя по голове и шепча, что всё будет хорошо, что все мы всё вынесем, потому что сильные, а, как известно, Бог нам не даёт тех испытаний, что мы не сможем выдержать — всё в наших руках.       Если бы всё было так легко… Если бы время можно было отмотать назад…       Ничего бы это не дало: сердцу не прикажешь, душу людскую полностью не прочитаешь никогда, а молодость и юность — самые лучшие подружки, чьи ошибки некоторые разгребают до сих пор, стараясь не обращать внимание на шрамы, изрубцованные, покрытые корочкой, подковырнув которую, можно задохнуться от потока ярких воспоминаний.       Как маленькая девочка, я наивно верила в слова, произносимые приторно-нежным голосом до скрипа сахара на зубах, которые так отчаянно жаждала услышать хоть от кого-то, кто не презирал бы, делая до слёз больно и вынуждая оборвать все связи: мама так и не смирилась, что её единственная дочь не «по Божьим законам» живёт, предаваясь греху, гореть за который в жарком пекле. Я предпочла изящные изгибы женских тел отсутствию мягкости в нужных местах, наличию члена и явному недостатку мозгов.       Глядя на свою семью, у меня иногда закрадывались сомнения, а точно ли мой отец адекватный человек. Подходи он под это понятие, никогда бы не бросил семейный тихий островок ради молодой любовницы. Не нагулялся потому что. Зачем приплод и располневшая корова со сбившимся гормональным фоном, потерявшая прежнюю красоту из-за трудно протекающей беременности, мучаясь жутким токсикозом, тёмными кругами под глазами из-за бессонных ночей — не была я спокойной и не спала без криков, — если можно уйти к изящной и стройной, как кипарис, и главное — без приплода девице, готовой раздвинуть ноги перед тем, кто готов обеспечивать и трахать до потери сознания. Противно же.       Хотелось проблеваться, перебирая старые фотографии, бережно хранимые в потрёпанных временем альбомах, очистить желудок, а затем вытащить мозг из головы и хорошенько его встряхнуть, чтобы на место встал и не крутил события до шести лет, где всё было относительно нормально. Никто вещи не собирал под сыпавшиеся проклятия и «Я тебя ненавижу, ублюдок, сдохни!», ударившее тогда конкретно по ушам, и точно не думал, что потом придётся справляться как-то вдвоём, без мужской руки. И уж тем более вертеться в окружении таких же несчастных разведёнок, разочарованных в сильном поле, который, если так подумать, на словах только такой, а на деле — ерунда какая-то.       Слёзы снова из глаз — на диван, куда рухнула без сил. Надеялась отключиться. А не тупо пялиться в пустое пространство, обняв себя руками в попытках то ли согреться, то ли напомнить себе таким образом, что случившееся не галлюцинация.       Надеяться на это не надо. Лишнее. Никто из дрёмы не вырвет и не скажет, что это просто сон, не имеющий места быть кошмар, что ты, Е Шухуа, загоняешься и накручиваешь, ведь она обещала же, что не бросит.       «Вот именно! Обещала!»       Внутри всё вопило. Несправедливо потому что. Бросили. Как игрушку ненужную на помойку выкинули, не оборачиваясь и даже не думая возвращаться. А зачем кому-то сломанная вещь, даже если можно повторно использовать? Хозяева не вернутся, не станут этого делать, ведь первозданный вид её потерян.       С людьми также. Они как игрушки — старые, детские, валяющиеся годами на чердаке или антресолях. У кого-то не хватает чего-то, кто-то просто потёрся внешне, внутренне оставаясь прекрасным, — уже брак. С человеком наиграются, наврав с три короба о высоких чувствах, а затем, видя, что взять больше нечего, потому что с лихвой хватает, выбросят, как ненужный хлам, вытерев ноги и бросив напоследок уничижительную фразу, не давая сказать что-то в ответ. Не позволят даже банально огрызнуться или натянуть улыбку — защитную, за которой хоть спрятать можно свою боль от растрескавшегося на маленькие осколки органа, отвечающего за жизнь в организме, а сейчас через раз бьющегося, то пропускающего удары, то срываясь на бешеный галоп, отчего невыносимо дышать нормально и кажется, будто в области диафрагмы что-то застряло.       Возможно, застряли там мои чувства к Со Суджин, бережно хранимые всё время, что встречались, делили одну квартиру, не обращая внимание на пересуды тех людей, кому в наших жизнях места не было. Они лишние, так зачем тратить на них своё время и обращать внимание на слова, пусть колкие, которые ничего в моей жизни не поменяли бы? Я не сменила бы ориентацию и не стала любить парней только из-за того, что это «правильно» для общества, а не для меня самой, считающей, что у любви и чувств нет гендера как такового, да и любовь к своему полу заложена в человеке природой, против этого не пойдёшь.       Каждый волен жить своей жизнью и любить, кого хочет, а не жить по навязанным левыми людьми традициям и терять самого себя под гнётом никому не нужного сейчас «фе».       А Суджин… Она ушла, оставила в прошлом меня — первую любовь (возможно, это просто пустой звук и всё это время приходилось собирать рамён с ушей деревянными палочками для еды). Каждое её слово плотно впечатывалось в воспалённый мозг, не понимающий, как же так и что происходит, почему любимый когда-то человек говорит, что всё — не нужна, без тебя будет гораздо лучше, да и чувств больше нет. Исчерпали себя и больше не имеют значения, «а у меня свадьба скоро».       Именно это и добило со всего размаху, заставило поверить, помимо фотографий с женихом, что оказались брошены мне в лицо, чтобы поняла и не умоляла, стоя на коленях, одуматься, не сжимала так отчаянно полы чёрного пальто Со, что так любила этот цвет, ассоциирующийся ею с тенистой энергией из того самого этапа исходного космогенеза в представлении китайской философии, приобретение наибольшим разделением двух противоположных свойств.       Мы и были в глазах окружающих как Инь и Ян — две противоположности, нашедшие друг друга, притянувшись неведомым образом, как половинки одного целого, чтобы создать гармоничный союз, где тьма сменялась светом, а горячий темперамент уравновешивался флегматичным, помогая не впасть в чистый гнев и сохранить посуду в квартире целой, пусть разбитая тарелка считалась к счастью.       Но, видимо, не в этот раз. Тьма так и осталась тьмой, а свет просто выключили, оставив без какого-либо источника в кромешной пустоте, где не было ничего, даже крошечного лучика сквозь плотные шторы на окнах. Именно такими казались дни без Суджин, тянувшиеся слишком долго, создавая ощущение, будто в сутках не двадцать четыре часа, а все семьдесят два, и что время ползёт со скоростью черепахи. С такой скоростью я и перемещалась по пустой квартире по привычному, выученному слишком хорошо маршруту: от холодильника, чтобы взять воды, до кровати, откуда не желала вставать, сжавшись в комочек под одеялом и сотрясаясь до громких рыданий в подушку, чтобы соседи за стенкой, тонкой, «картонной» не испугались тех воплей, что срывались с моих губ и пугали даже меня саму, но остановиться было невозможно, и я просто позволяла слезам стекать за шиворот растянутой футболки, оставлять солёные дорожки на бледной из-за нехватки свежего воздуха коже.       До сих пор невыносимо морально было до невозможности принимать тот факт, что просто выкинули, перечеркнув то счастливое, что было между нами. Что помогало держаться и верить, что я могу быть любима кем-то ещё, вопреки словам матери, пытавшей вдолбить мне в голову, что кроме неё я никому не буду нужна, что с моим «отклонением» моё место в психиатрической лечебнице, где из меня быстро выбьют эту дурь.       Появившись в нужный момент ещё пять лет назад, Со Суджин, будучи старше на четыре года и опытнее во многих отношениях и смыслах, помогла мне встать с колен и реализоваться в жизни так, как того хотелось мне — на тот момент семнадцатилетнему подростку, в ком играл максимализм, растекался по венам бунт вместе с желанием доказать, что возможно добиться чего-то в жизни и без родителей, привыкших контролировать каждый шаг, вплоть до переписок, что уже переходило границы дозволенного.       Кореянка, чья невероятная красота была сравнима с красотой нимф, воспевавшихся в старинных легендах, оказалась прекрасной учительницей и музой, подтолкнувшей к тому, что из-под моих рук стали выходить рисунки. Но особенно давались мне портреты, на которых постоянно был изображён один человек, чьим любимым занятием было позировать и вдохновлять, а видя, что результат не устраивал и я начинала раздражаться и пыхтеть от недовольства, обхватывала моё лицо руками и без какой-либо задней мысли осыпала короткими поцелуями, дотрагиваясь клубничными устами до каждого участка, но с осторожностью обходя приоткрытые от подобных действий губы, что в какой-то степени и обижало меня. Заставляло чувствовать себя неподходящей кандидатурой для такой эффектной девушки, перед которой штабелями ложились и женщины, и мужчины. И в то же время это разжигало внутри непреодолимое желание стереть все грани в отношениях «учитель — ученик». Я жаждала стать кем-то больше и не мучаться от снов с со своей лаоши в главной роли, творившей своим языком и длинными прекрасными пальцами (открывшими во мне неожиданный фетиш) что-то невообразимое, отчего приходилось просыпаться полностью обессиленной и с мокрым нижнем бельём.       Границы стёрлись, когда мне исполнилось восемнадцать, когда окончилась школа, экзамены оказались сданы с какой-то невероятной лёгкостью, словно зубрила материал, а не тратила ночи на написание портретов и натюрмортов, горя желанием поступить на художественное отделение, а для этого нужны были соответствующие навыки, которые всё же имелись, раз работа шла, папка с рисунками пополнялась, а холсты заполнили всё пустое пространство собственной комнаты в родительском доме. Жить там всё время смысла не было, атмосфера между мной и матерью накалялась с каждым днём. Давление росло и душило, мешая нормально дышать, пока в один момент пружина внутри не лопнула и я, высказав всё, что думаю, не собрала минимум вещей и не ушла из дома, оборвав все контакты с человеком, ни во что не ставящим меня и мои интересы, постоянно осуждая и сравнивая с «нормальными» детьми своих многочисленных знакомых.       Было тяжело первое время, пусть я старалась этого не показывать Суджин, оказавшейся рядом, буквально видевшей меня насквозь, чьё волнение было наблюдать так горько и неправильно — оно совсем не подходило этому лицу, на губах которого горькая улыбка смотрелась неправильной, а печаль в глазах разрывала каждый сосуд в организме. Особенно в моменты ставших частыми объятий, когда старшая прижимала к себе, позволяя уткнуться носом в ключицы, которые хотелось целовать бесконечно долго, оставлять метки, указывающие, что эта девушка занята кем-то и раздевать её глазами не стоит; когда её руки обвивались вокруг меня, укрывая ими как коконом, казалось, я улетала в Небеса, но падала обратно, стоило только прекратить тактильный контакт.       Но Суджин не выдержала первой, в какой-то момент подминая под себя и впиваясь со всей страстью мне в губы, что стало самым настоящим испытанием для моей выдержки, державшейся на честном слове, но полетевшей к чёрту мгновенно, стоило только клубничным устам сомкнуться на моих обветренных, вгрызаться в них до боли, подначивая на активные действия, чтобы языки сплелись в жарком танго, пальцы путались в чёрных шелковистых, волосах, а мозг отключило окончательно. Чтобы обнажённое тело упало на постель, оказавшись прижатым к простыням девушкой, чьих изгибов касались собственные руки с осторожностью, исследуя каждый миллиметр, как самое настоящее сокровище. Возбуждённая не меньше меня, Суджин творила просто невероятные вещи с моим телом. Её губы осыпали поцелуями чувствительные предплечья, скользили по шее и ключицам, заставляя запрокидывать голову назад, сильнее, чтобы открыть как можно больше доступа к касаниям. Воздуха катастрофически не хватало, пальцы но ногах поджимались, а внизу живота разгорался пожар, требующий, чтобы его немедленно потушили, а не распаляли сильнее, спускаясь ниже и наконец проникая в сладкое нутро, взорвав тысячи новых Вселенных перед глазами, схлопнувшихся на том моменте, когда карие омуты Суджин бесстыдно, с огнём в глубине, смотрели в мои, а горячий рот шептал «моя, моя, моя, только моя Шу», вознося на Небеса от счастья.       А после, лениво целуясь, отходя от страсти, переплетаясь всеми конечностями, не оставив между телами ни миллиметра, обнажали души друг перед другом, считая это новой ступенью в зарождающихся отношениях.       Без доверия ничего бы не вышло, как считала Со, и в этом я была солидарна, рассказывая совершенно обо всём, что происходило, даже незначительными подробностями из студенческой жизни делилась, ведь меня всё же взяли туда, куда я так отчаянно хотела, и была горда своими успехами, да и рядом была любимая желанная девушка, и этого было вполне достаточно для счастья.       Но корабль любви разбился о скалы всё же, а я, выныривая из воспоминаний, кружившихся старой фотоплёнкой перед глазами на повторе, мечтала то ли исчезнуть окончательно из этого мира, полностью погрязнув в отчаянии и горе, то ли избавиться разом от всех чувств, похоронивших под своей огромной толщей, из-под которой нельзя вынырнуть, но можно тонуть ещё глубже, что и делала, отправляя в мусорку фотографии с ней, мирно стоявшие в рамках на каминной полке, чтобы не мозолили глаза и не раздражали сетчатку.       Было ли это правильным? На это я не знала ответ, просто делала на автомате, как можно скорее, чтобы не сорваться и не прекратить избавляться от прошлого, которое стоило бы оставить там — в последней главе, где ему самое место, но не получалось. Меня тянуло вниз с каждым днём всё сильнее, в любой проходившей по улице девушке находились схожие черты, а пальцы, сжимая графитный стержень карандаша, тряслись, не подчинялись своей хозяйке, выводя что-то непонятное на крафтовых страницах. Оттого наброски рвались и выкидывались, залитые слезами, потому что не тянуло больше. Словно та часть души, отвечающая за искусство, ушла вместе с Суджин, привязавшись сильнее, чем казалось, и это стало одним из гвоздей в крышку гроба, забитых изящной рукой, что прямо сейчас — я была уверена — целовал тот самый Чон Хосок, чьим почерком написанное приглашение на свадьбу валялось на подоконнике рядом с пепельницей, заполненной наполовину окурками никотиновой смерти, убивающей лёгкие сильнее, чем кофе с антидепрессантами на голодный желудок.       Но ведь не вечно же себя жалеть, верно? Сколько можно убиваться по тому, кто тебя не любит?       Попытки Соён, пытавшейся вдолбить мне это в голову, почти увенчивались успехом, когда проблески сознания были и в перерывах между плачем и бормотанием в худое девчачье плечо, залитое моими соплями, получалось выдать умную мысль и даже заставить себя снова сесть и нарисовать элементарное яблоко, чтобы получилось «живым» и «дышащим», а не кривым и косым, не имеющим чувств. Кореянка, тихо комментируя каждое моё действие и наблюдая за порхающим над бумагой карандашом, не забывая подбадривать (ведь нет ничего лучше поддержки, если она действительно необходима), курила, сидя в паре метров от меня, но дымя в открытую форточку, чтобы дым свободно не гулял по пространству. Человек, который не курит, но находится рядом с курящим во время данного процесса, вдыхает больше едкого дыма — это гораздо вреднее, как я слышала от Чон, учащейся на медицинском. И что странно, чужое присутствие не тяготило меня, как наивно казалось, наоборот, становилось чуть легче от осознания кого-то по-настоящему близкого и понимающего, кто пришёл на помощь, в которой так нуждалась, сидя в пустом пространстве и не надеясь на свет, всё же замаячивший в конце тоннеля.       — Очень красиво, Шу, слишком, я бы сказала, — оценила почти готовый рисунок Соён, гремя пепельницей, куда полетел очередной окурок: курила девушка много и часто, даже по ночам, когда не спалось, находила несколько минут на вредную привычку. — А у меня руки из анального отверстия растут, кроме черепов ничего рисовать не умею. Наверное, поэтому в детском садике от меня шарахались другие дети, называя «ведьмой».       Я невольно улыбнулась на такую откровенность, ведь Соён была той ещё скрытной особой, из которой лишнего слова не вытянешь, если сама того не захочет. В её личное пространство допускались лишь избранные, и каким-то непостижимым образом в число таких людей попала я, получив статус «лучшей подруги стервы» — как называли её за глаза, боясь нарваться на кулаки или взгляд, внушающий ужас, что ещё называли «ведьминским», морозящим до мурашек и липкого чувства под рёбрами.       Люди готовы поверить во что угодно, надумать нечисть всякого рода, лишь бы оправдаться и отгородиться от человека, которого просто не способны понять. И такой диковинкой для них была Чон Соён, что выделялась из толпы платиновым каре, тёмной подводкой, как у панды, и яркой красной помадой на губах, с которых срывалась пулемётная очередь из матов, если ей что-то не нравилось.       — А знаешь, что мне не нравится на данный момент? — видимо, думала я достаточно громко, раз вопрос совпал с мыслями, или девушка с каре действительно ведьма. — Что ты впала в это отчаяние, закрылась в нём и не позволяешь никому подобраться к этой скорлупе, чтобы дать хоть какому-то глотку свежего воздуха проникнуть внутрь. Оно тебя душит, можешь не отрицать, вокруг тебя, может, и слепые люди, но не я точно, и я вижу эту боль в твоих прекрасных глазах, дорогая, как бы ты ни пыталась скрыть. Актриса из тебя хуёвая, Е Шухуа.       — А из тебя психолог отвратительный, Чон Соён, — попытка огрызнуться закончилась ничем — просто констатацией факта, не способной повлиять на упёртую кореянку, что смотрела как-то оценивающе и даже в такой ситуации видела меня насквозь, выуживая умело на поверхность мои слабости, коих было слишком много для одной меня.       — Да я и не спорю, что на психолога бы меня тоже не взяли, но сейчас мы не обо мне говорим, — отмахнулась Чон, как от надоедливой мухи, поджигая сигарету, вытащенную из моей же пачки, последнюю. — Вот скажи мне, тебе так нравится идти на поводу у чувств и убиваться по той, кому ты не сдалась совершенно? Та, кто, может, и любила тебя до поры до времени, но всё же обтёрла ноги и позволила впасть в состояние амёбы, разве достойна тех усилий, что направлены тобой совсем не в то русло? Ты… Да чёрт возьми, Е Шухуа, ты — грёбаная мазохистка, и с этим надо что-то делать. Одной ногой в могиле уже, если на эту отраву подсела и есть нормально перестала, — слишком внимательный взгляд впился в область шеи и не нужно поворачиваться, чтобы понять это — подсознательно выработалось уже. — Заканчивай уже, пока поздно не стало.       Её слова правильные, имеющие место быть, но внутри всё воспротивилось, не желая признавать правоту Соён, отчего охватила злость до сжатых кулаков и брани, готовой сорваться с языка.       — Ты не понимаешь, каково это — терять кого-то, кого любишь всей душой, чувствовать себя использованным после всех счастливых лет! Не понимаешь! Это мои чувства, мои и только мои! Не тебе решать, что мне делать дальше.       Но Соён оставалась непоколебимым булыжником.       — Ты права: я не понимаю и понимать не хочу. Но и ты пойми меня, пожалуйста, Шу. Кому ты лучше сделаешь, если так продолжишь и всё же доведёшь себя до могилы? Думаешь, люди плакать будут и убиваться по тебе, жалея бедную и несчастную тебя, сгубившую себя ради высоких чувств? Да, может, поплачут, но через пару дней продолжат жить как ни в чём не бывало, пока твой труп под землёй будут пожирать черви, — Соён затянулась, а меня словно водой ледяной окатило. Но больше от того, с каким титаническим спокойствием были произнесены эти слова, хлеставшие плёткой каждую секунду разговора. — Бессмысленная смерть для той, кому ещё жить и жить, а таких, как Со Суджин, даже лучше, можно найти, если внимательнее смотреть по сторонам. Кто знает, где можно встретить своё счастье.       — Но ведь Суджин… Она же… — слова застряли в горле, язык не желал слушаться, казалось, плотину внутри прорвёт опять — всё накопленное, что не ушло со слезами все эти дни, грозилось опять выйти наружу. В мыслях снова Со — идеальная, заставляющая чувствовать что-то, подарившая надежду на счастье, но отнявшая так же легко, как и крылья, спустив с Небес на землю.       Соён, шумно выдохнув, словно на хрупкие плечи легла вся тяжесть мирового бытия, за пару шагов оказалась рядом и, помолчав пару минут, устроила одну ладонь на моей макушке, второй сжав мою ладонь, переплетя пальцы, и я всё же не выдержала: просто налетела на неё со всей силы, обхватила всеми конечностями, потеряв какую-либо опору — ноги не держали больше, грозились уронить на пол и отбить колени, оставив там космос из гематом, — и крепко-крепко обняла, потому что могла это сделать и не быть оттолкнутой. И я всё же не сдержалась и дала волю эмоциям, что ещё не до конца вышли.       Соён поймёт — я это знала и принимала в полной мере, ведь руки осторожно обхватили меня и прижали чуть ближе, позволяя спрятать лицо в основании шеи и ронять солёные капли на горячую кожу, что пахла карамелью, табачным дымом и виски — её любимым алкогольным напитком, вдыхая который можно было задохнуться. В нём хотелось раствориться и просто забыться, а не в сигаретах и самобичевании, с лихвой отпечатавшегося на рёбрах, въевшегося в сердце чернильными пятнами вместе с именем, одно упоминание которого — невыносимая боль, разрывающая и мешающая дышать нормально.       — Ты справишься, ты сильная девочка, ты выше этого дерьма, Е Шухуа, — хриплое бормотание Соён звучало в паре миллиметрах от уха, проникало внутрь и убаюкивало, и я, сама того не заметив, вымотанная перенапряжением и отголосками недавней истерики, отключилась от этого мира, проваливаясь куда-то в пропасть.       В ту самую пропасть, наполненную вереницей из кошмаров, походов к специалистам, куда меня таскала эта неугомонная, лишь бы я действительно ничего с собой не сделала, хотя что там делать — мысли о намеренном суициде ни разу не посещали мою голову, да и боли больше не хотелось. От неё нужно было избавляться, чтобы жить нормальной жизнью и двигаться дальше хоть как-то, а не напоминать скелет с проступающими рёбрами и синяками под глазами, что скоро станут больше самого лица.       Я понимала, если не возьму себя в руки, это отразится на успеваемости и возможном будущем, поэтому и дальше рисовала, пусть результат не был идеальным на сто процентов, всё же это было лучше, чем вообще ничего. Да и обещание, данное когда-то в прошлом, доказать, что я могу, что я обязательно справлюсь и стану гораздо лучшей копией той, кем видела меня родная мать, послужило хорошим пинком под зад.       Соён просто была рядом со мной, поддерживала, когда я балансировала на тонкой грани между истерикой и тотальным безразличием — до того мой эмоциональный фон оказался нестабильным, за что мне было стыдно перед подругой, уверяющей, что всё в порядке, но я видела, что и ей не так уж просто, как та пыталась показать. И дело было даже не во мне, может, отчасти моя рука была приложена здесь, а в студентке по программе обмена из Таиланда, попавшей ко мне на факультет…       Но это уже другая история. Не моя.       С Суджин я всё же увиделась, возможно, в последний раз, в духоте мая — в самом разгаре весны и расцветающей прекрасной юности. Как-то спонтанно, когда Соён курила возле круглосуточного магазинчика, дожидаясь Минни Нишу, закупающуюся едой на неделю вперёд, а я просто стояла рядом с подругой, бесцельно разглядывая толпу, где промелькнула знакомая тёмная макушка, выбившая из колеи, а спустя секунду расширившиеся от удивления глаза увидели и саму обладательницу.       Со не изменилась никак с нашей последней встречи полугодичной давности. Наоборот, расцвела, словно чайная роза; видимо, рыжеволосый парень, что шёл рядом и держал за руку, был виновником такого всепоглощающего счастья, которого не было в её глазах рядом со мной никогда.       Кольнуло резко, скрутило в спазме, вынудив согнуться и обнять себя руками в слепой надежде прикрыться, словно это что-то даст и точно убережёт от картины округлившегося живота, говорившего громче всяких слов.       Какая же ты наивная и глупая, Е Шухуа. Вот, чего хотела больше всего Суджин — почувствовать радость материнства, выносить и родить самостоятельно, а со мной бы этого никогда не случилось.       Все звуки реальности доносились, как сквозь вату, от такого больного и мощного потока осознания, открывшего точно второе дыхание, и только Соён и Минни удерживали меня на месте, обеспокоенно то поглядывая на меня, то переглядываясь друг с другом, словно задавая себе немой вопрос, что же случилось.       А случилось то, что люди называют освобождением. Тот камень, что висел тяжёлым грузом на шее, сейчас казался крошечной речной галькой, коей на Хуанпу́ огромное количество, и больше не давил. Будто подарили новые крылья заместо оторванных, позволяя воспарить вновь на Небесах свободно. Пусть не как прежде, руки пока связаны путами, избавить от которых может только время.       — Всё в порядке.       И сейчас я это поняла, глядя вслед Со Суджин, которую давно пора бы окончательно отпустить, и уж точно не копить негатив по отношению к той, с кем мне не светило ничего хорошего в будущем. Этот человек не был бы счастливым рядом со мной, а зачем это, если можно просто принять, что мы с ней всё же из тех параллельных, которым не суждено пересечься ни в одной из плоскостей.