дело 143

чан не чувствует себя целиком разбитым. жизнь его не остановилась, он не смотрит на мимопроходящих парочек взглядом побитой собаки, а по утрам встаёт ровно также, как и раньше — с трудом и пятым будильником. но что-то внутри заставляет его пережевывать перед сном слова хёнджин и его насмешливый взгляд. чем больше он старается не думать, тем чаще воспоминания преследует его, и он не может уснуть от стыдных мурашек, регулярно совершающих набеги на его затылок. ему было так неловко, что он, позорно вцепляется зубами в подушку, готовый сожрать свою наволочку, подушку и одеяло целиком, лишь бы это помогло выкинуть это все из своей головы. в какие-то моменты бесконечной прокрутки хёнджина хочется схватить за грудки, повалить на землю и дать в лицо. в другие он смеётся, а не застывает столбом, и колко отвечает: фразы всегда разные, одна язвительнее другой. но в некоторые моменты хочется сказать лишь я знаю. в попытках избавить себя от навязчивой неловкой ситуации, бесконечно крутившейся в его голове, банчан делает единственное, что умеет: становится занят, как никогда. ночами напролёт пишет песни, сдает лабы раньше срока, а друзьями и тусовками забивает каждый свободный угол его графика. обычно после тусовок чан чувствует себя лучше, и, выматываясь, бросает свое уставшее тело на кровать, с облегчением засыпая. иногда, чтобы забить не до конца истощенный тяжелым днем мозг, он вспоминает, как влюбился в феликса. тот был как дом: красивый, просторный, наполненный запахом моря и смехом, сопровождавшимся громкими «блять» после каждого проигрыша в очередной игре. феликс был чудесным. было в нем что-то, что заставило мир чана замереть, а потом снова крутить, но только теперь - вокруг феликсовой оси. он громко смеялся, говорил с акцентом, забавно морщил нос, иногда тупо шутил. но он был таким своим, что от этого ощущения сводило скулы и перекручивало желудок. думая об их разговорах и переглядках, чан все время находит во всем этом что-то волшебное. проблема возникает тогда, когда на горизонте появляется хёнджин и отправляет его мысли совсем в другое русло. когда история с зарабатыванием себя до посинения перестаёт работать, банчан решает, что наступило время нажраться. возможно, попробовать пофлиртовать с кем-нибудь, поцеловаться, и, пьяным, завалиться спать. чанбин всегда был за тусовки, ни одна из квартир всех тех, кто был в их компании, не видела столько налитого алкоголя - когда в себя, а когда мимо. после четвертого стакана виски со странной на вкус колой чана уже заметно ведёт. феликса поблизости не нет, что к лучшему, и хочется бесконечно ныть, но он удивительно стойко себя от этого удерживает. услышав смех минхо, чан отвлекается от невероятно увлекательного (нет) спора о голубях, что ведут чанбин с джисоном, и поворачивает голову. феликс и хёнджин раздеваются в коридоре под нескончаемые, но очень сухие шутки минхо. хёнджин смеётся. а чудесный феликс на него не смотрит. внезапно хочется пойти и смачно проблеваться в попытках снять с себя опьянение. оно вдруг становится липким и неприятным, разговор про голубей делает все хуже, затягивая петлю на горле его самообладания. банчан хлопает по колену чанбина и с негромким «что-то я перебрал» бредёт в сторону гостевой спальни. падая на постель, он позволяет потолку над его головой кружиться, сколько влезет. неловкость, опьянение, обида: в нем бурлит коктейль из эмоций, который он совсем не готов переваривать. - валяешься? - голос знакомый, но совсем не теплый. приподняв голову, чан видит хёнджина. тошнота только усиливается. - перебрал, - сухо отвечает он. неожиданно макушка хёнджина нависает сверху. прямо там, над его глазами. хёнджин смотрит на него своими острым взглядом и совсем не улыбается. - и зачем? я хотел тебе кое-что показать. чан молча пялиться в ответ. сказать честно, ему совсем не интересно, внутри лишь легкими всполохами начинает бурлить раздражение. - вставай. хочу, чтобы ты послушал песню. что? какую нахрен песню? со сморщенным лицом (скорее от вертолетов, чем от чего-то еще) банчан садится. хёнджин мгновенно оказывается рядом, протягивая наушник. - держи, - произносит он, - и скажи, что думаешь. мелодия приятная, а чан пьяный. все вместе создает какофонию звуков и чувств, и сначала сосредоточиться на музыке сложно. но чем больше он вслушивается, тем больше его удивляет контраст между песней и человеком, сидящим перед ним. песня - будто неловкая колыбельная. невинная, с каким-то наивным текстом. чан поднимает глаза на хёнджина. тот с интересом смотрит прямо на него. - что скажешь? - хёнджин говорит своим, хенджиновским голосом, и чан вдруг запоздало осознает, что пел тоже он. - текст словно детский, - честно отвечает банчан, - но мелодия хорошая. твоя? - моя, - хёнджин кивает, - собака умерла и я написал. - ого, - чан неловко чешет шею, - сочувствую. хёнджин усмехается, облизывая губы. - как твои дела? - чего? как мои дела? - именно. как твои дела. чан качает головой: ну точно, надо было ему тогда врезать, это был самый лучший вариант. - нормально, - со смешком шелестит он в ответ, - еще бы ебальник твой не преследовал в кошмарах, вообще было бы замечательно. хёнджин смеётся. он это делает звонко, откидывая голову так, будто в шее совсем нет позвонков и она на шарнирах. - рад слышать, что ты так много обо мне думаешь, - он убирает наушники в карман, заталкивая туда же телефон. - как надумаешь помочь со следующим треком, пиши. я буду благодарен. хёнджин резво встаёт и направляется к двери, но чан успевает. - стой. хёнджин замирает, но, обернувшись, все в его лице будто искрится от веселья. - ты издеваешься? хёнджин качает головой и его улыбка становится шире, будто сейчас лицо треснет. - нет. правда напиши. когда за ним закрывается дверь, чан вновь откидывается на кровати. все такое дурацкое и странное, перед глазами расстилается пелена, а в голове звучит дурацкий хук из дурацкой песни дурацкого хёнджина. внутри вдруг что-то щелкает. через десять минут чан уже спит.