Пьеро улыбается глазами

      Простенькие фигуры на шахматной доске холодные как лёд. Холодные даже для его рук, для его пальцев, покрывающихся инеем в минуты гнева, да и не только тогда — Педролино, сжав в кулаке «съеденную» у белых пешку, слабо морщится. Хочет было подняться из-за стола, разжечь в черной пасти камина огонь, но душит в себе это желание, это инстинктивное стремление к чему-то живому и теплому. И такому губительному. Он остаётся на месте, вертит пешку так и сяк — ничего, казалось бы, в них нет особенного, а все же именно с пешек начинается любая игра, с этим не поспоришь. Пешек больше, чем остальных фигур, и особых преимуществ у них нет, но даже самый опытный шахматист сколько-то беспокоится, когда на его половине доски не остаётся ни одной. Это означает, что в схватку придется вмешаться сильнейшим, это намек на то, что ситуация выходит из-под контроля, намек на ошибку. Пьеро ошибок не терпит — как и холода, на самом-то деле.       Резная ониксовая фигурка, мертвый кусок драгоценного камешка, которому придали форму. Он с тихим стуком откладывает пешку в сторону. А вот Сердце Бога, взятое у Моракса. Прелестная вещица, едва пульсирующая изнутри, золотистая как янтарь. Обжигает теплом ладонь, словно бы хочет вернуться к истинному своему владельцу — и не вернётся, ибо такова воля Её Величества, ибо в её планах эта фигурка больше не будет создавать. Только разрушать. По крайней мере, до тех пор, пока от старого порядка камня на камне не останется. Ироничная мысль чуть было не заставляет его усмехнуться. Педролино, шут, улыбающийся одними лишь глазами, бережёт открытые усмешки до последнего, ибо ему доставляет ни с чем несравнимое удовольствие наблюдать за тем, как другие тщетно пытаются прочесть его мысли по лицу. Ему есть что скрывать от них. Возможно, и от Царицы тоже, он сам пока не знает. Не решил еще.       Двери распахиваются на удивление неслышно, а может быть, он просто погрузился в свои собственные размышления по уши и утратил столь присущую ему бдительность. Тонкий силуэт среброволосой женщины, не утяжеленный огромной шинелью, проскальзывает в неотопленные роскошные комнаты, скромно и смиренно останавливаясь на пару шагов дальше порога. Позволительно.       — М-м? — почти вкрадчиво и без слов вопрошает Пьеро, приглаживая бороду. Он чувствует, что в покоях становится холоднее — чужой Глаз Бога реагирует на его собственный, словно стремится объединиться с ним, дабы покрыть все вокруг толстой ледяной коркой, спрятать от чужого взора. Глаза Порчи резонируют куда слабее и еще менее приятно — Электро с Гидро дружны только в бою.       — Чужеземка и летающий компаньон, — коротко докладывает она. — Морепесок. Высадились два дня назад.       Педролино не удивлен. Честно говоря, он скорее даже раздражен — являться сюда только ради того, чтобы сообщить ему очевидное, то, что рано или поздно должно было случиться, как минимум неразумно. А тут еще холод. Он приемлет лишь ласковые льды Её Величества. Одному ему известно, через что пришлось пройти ради того, чтобы не только привыкнуть к ним, но и полюбить, искренне и пылко.       Когда-то Пьеро, небезосновательно считавший себя достойным лучшего, затребовал помощника, хотя никто не знал, на кой черт тот ему сдался. Главным критерием отбора являлось полное отсутствие своеволия. Когда выяснилось, что среди живых, нетронутых людей идеальный экземпляр не отыскать, он обратился к специалисту. Дотторе, выслушав его пожелания, выдал фирменный зубастый оскал и на месяц засел в своих угодьях, пользуясь дарованным ему правом не присутствовать на еженедельных собраниях. Плевое дело, как сказал он позднее, для того, кто намерен из рода человеческого, этой огромной коробки шестеренок и иных механизмов, сотворить что-то необыкновенное, превосходящее по всем параметрам изначальное сырьё.       Так у него появилась вторая тень.       — Это всё? — спрашивает Педролино, покосившись на пешку в сторонке.       — Её Величество требует вас к себе.       О, прекрасная Царица… Иней, так покалывающий кончики пальцев, нынче похож на приятную щекотку при одном упоминании о ней. Словно она читает его мысли и поощряет их, пусть и не открыто, ничем не выдавая себя. Это последние крохи её любви, обратившиеся в снежинки. Крохи, предназначавшиеся для народа, дабы он на эту малость ответил чем-то гораздо большим. Её Величество — нежная душа, правда. Аякс, пусть и дурачится, все же порой выдает удивительно точные мысли. Наверное, это ему следовало бы надеть маску шута. Небось, сидит сейчас где-нибудь в другом крыле Заполярного Дворца, докучая всем, кого встретит — нужно как-нибудь из чистого любопытства сцапать его к себе на скромный ужин, послушать, что еще он скажет о Царице. Тарталья складно и сладко щебечет о её достоинствах, как дивная птичка, но у самого Педролино такого таланта не завалялось. Печально.       Творение Дотторе взирает на него темными, лишенными живого блеска глазами. Не сказать, что она как бы совсем мертва, и все же что-то с ней не так. Она до абсурдного послушна. Скажешь ей сделать ровно двадцать пять с половиной шагов, развернуться на сто восемьдесят градусов, встать на цыпочки, закрыть глаза, сосчитать до двух тысяч — она не возразит. Бессмысленные действия, не несущие за собой никакого результата — и с этим справится на «ура». Она не знает, что необходимо прятаться от лютого мороза в теплом месте. Не знает, что такое перерывы на обеденную трапезу. Когда Педролино спросил Дотторе, может ли она умереть от тяжких ран, тот лишь фыркнул, мол, неужто мои труды оцениваются столь низко? Извольте, господин Первый из Предвестников, ткните её пару раз в грудь мечом и посмотрите, что получится.       Пьеро его совету не последовал. После всех событий прошлого он научился ценить добротные вещи и все, что ему было даровано судьбой.       — Скоро буду, — бросает он.       У Её Величества может быть лишь одна причина для того, чтобы вызывать его на аудиенцию, и эта причина заключается в её желании выдвинуть его вперёд — как одну из ключевых фигур. Ждал ли он подобного? Разумеется.       — Пойдешь со мной, — констатирует факт Педролино. Даже не приказывает, ибо нет нужды.       Сначала Царица. Ледяная госпожа, повелительница его сердца, разделяющая его горечь и раздирающую боль, отказавшаяся от прежнего идеала — любви. Истратившая все козыри, что имелись у неё в рукаве. Все, кроме одного. Прислушиваясь к эху собственных шагов, он перебирает в голове события минувших дней и недель, и лица тех, кто за эти события отвечал. Он знает, что Панталоне и Пульчинелла воюют на словах, и что Аякс с каким-то странным, мимолетным теплом, бывало, отзывается о чужеземке, вмешавшейся в их дела в Ли Юэ и надававшей ему пинков, пускай даже все закончилось успешно и Сердце Бога стоит на шахматной доске. Может быть, им только кажется, что в его словах есть тепло? Может быть, это очередное их заблуждение?       Коломбина воспримет всё как забаву, Арлекин поднимет на ноги чуть ли не всех недавних выходцев из приюта, тех марионеток с одинаковыми фамилиями и одинаковыми лицами. Вся организация будет стоять на ушах, но основная роль отведена ему. Ради решения возникшей проблемы придется оставить место у трона Её Величества. Как прискорбно.       — Гуляете? — окликает их Тарталья, вынырнув из-за поворота. Улыбка дружелюбная, взгляд хитрый. Уже знает, что они идут к Царице. Куда еще можно так спешить?       — С дороги, — бесцветным тоном велит его тень, его подопечная, его глаза и уши в Заполярном Дворце и любом уголке Снежной, да и остального мира тоже.       Мальчишке-Предвестнику позволено обращаться к нему просто по имени. Всем позволено, но все делают это с должным уважением и признанием его силы. Все, кроме Тартальи. Лишь к Её Величеству он проявляет почтение — и хорошо, что так, иначе Педролино пришлось бы вмешаться.       — Не отлучайся из Заполярного без острой нужды, — только и говорит он. — Если не хочешь пропустить самое интересное.       Задействовать Чайльда было бы проще всего — он как пёс, которого предварительно спускают с цепи, дабы загнать добычу в угол, из которого она уже не выберется. Беда в том, что Педролино в нём не уверен и слишком сильно сейчас хочет увидеть Царицу. Может быть, потом, как-нибудь…       — Слушай, я же знаю, о чем идет речь, — смеётся Тарталья — тем самым смехом, который означает, что не так уж ему и весело. — Они появились в моей родной деревушке, за которой периодически приглядывали то старикан Пульчинелла, то я. Позволь мне…       — Не тебе решать, — отрезает Пьеро. — Успех твоего пребывания в Ли Юэ все еще под вопросом, учитывая то, что под конец Розалине пришлось влезть.       Да покоится она во льдах с миром.       — О чем это вы?       Арлекин вечно слово бы из-под земли возникает, как потревоженная попрыгунья. От неё веет едва ощутимым морозцем — куда-то выходила. В меху одежд запутались снежинки.       — Опять чехвостишь детишек, Педролино?       — Слушайте, вы, двое…       Только что, казалось, прятались по углам, как во время бурана — и вдруг вылезли докучать ему. Смотрят любопытно. Одна молчит, скрестив руки на груди. Второй все так же хитро улыбается. Третья… А, что с неё возьмешь, она не в счет. У неё даже нет имени — спустя столько-то лет. Интересно, как Дотторе называл её? Хорошо, если не «подарочком для Первого Предвестника».       — Я собиралась сообщить кое-что, — нарушает затянувшееся молчание Арлекин. — Деткам лучше заткнуть ушки и убраться обратно под юбку Пульчинеллы. Взрослые разговоры, понимаешь ли.       — А ты та еще стерва, когда торопишься, — фыркает Тарталья. — Говори при мне, у меня те же права, что у тебя.       — Если эта… Путешественница доберётся до столицы, мало кто тихонько отсидится в уголке. Она уже в Снежной, Педролино — ищет новых приятелей, обжирается местными изысками и мешает нам. Мне было бы плевать на это, не вставай она на пути Фатуи, но я не хочу получить по шапке от Царицы или от тебя, когда станет так жарко, что никакой холод не спасёт.       — От меня? — Пьеро даже позволяет веселью заискриться в своих глазах.       — Она права, — вставляет Чайльд. — Любишь ты в нужный момент ткнуть пальцем в виновных. Ну, подумаешь, в Ли Юэ всё пошло не по плану…       — Никому не интересно, что у тебя там не пошло, — грубо обрывает его Арлекин, сжав кулак. — Веду к тому, что если станет худо — я не стану сидеть, сложа лапки.       — Ты ничего не предпримешь без моего дозволения, а оно будет исходить из того, какой окажется воля Царицы. Сидите в Заполярном и держите ушки на макушке, довольно этих бессмысленных свар. Занимайтесь каждый своим делом.       Наверное, именно эту фразу они чаще всего слышат от него. Она дежурная и по сути своей такая же бессмысленная — потому что дела всех Предвестников, за исключением их личной жизни, определяются тем, что Педролино принесёт на хвосте с очередной аудиенции. Разговоры наедине с Её Величеством подобны откровению — из них он узнает куда больше, чем откуда-либо еще.       А вот беседы с ними, зачастую с теми, кого он сам вовлёк в замысел Крио Архонта, посулив то или иное, изматывают не хуже затяжного боя. Он думает о шахматной доске в своих скромных покоях, о шахматной доске, где фигуры стоят каждая на своем месте, где ничего не изменится без его ведома, где безопасно телу и душе. И где царит абсолютный покой.       — Как скажете, Первый из Предвестников, — неожиданно церемонно отзывается Арлекин, склонившись. — Только… Когда полетят головы, я надеюсь, что моя останется на месте.       — И моя, — смеётся Чайльд, подражая ей. — Если к кому и придираться — так это к Панталоне.       — Чего это?       — Я и не ждал, что ты будешь в курсе. С золотым запасом что-то не так. Приток средств нестабилен.       — Не язви. У меня нет такой необходимости швыряться деньгами, как у тебя. Ты никогда не уважал мору, насколько я помню.       Снежная черпает всевозможные ресурсы через влияние, которое почти непрерывно подпитывает военная мощь Фатуи. Но её собственные изначальные богатства скудны. Никогда роскошь вечных льдов не сравнится с роскошью Каэнри’ах, со всем тем, что оказалось такой болезненной потерей. Что толку носить маску, этот символ отречения от прошлой жизни, если воспоминания о ней следуют за ним по пятам? Иногда он приходил к Её Величеству не ради обсуждения тактики или чего-то подобного. Иногда он приходил для того, чтобы произнести какие-то слова, которых сам потом не помнил, и очнуться сидящим перед её троном, положившим голову ей на колени, разбитым от горя. Некоторые раны не заживают и не заживут никогда. Даже Царице о том ведомо, ибо она тоже прочувствовала это на себе. Оттого и только оттого она позволяет ему маленькую слабость, зная, что он придет в себя, ощутив её благословенный холод.       Зачем Путешественница идет сюда? Что ей нужно? Какие у неё намерения? Ему даже смешно оттого, какие волнения порождает её появление, где бы она ни оказалась. Как простой человек может генерировать подобные потрясения?       Но Её Величество не такая, как другие архонты. Не беспечна до бесстыдства, как Барбатос. Её народ не похож на народ Моракса, способный плыть по течению без своего божества. Она никогда не была сломлена многочисленными лишениями, подобно Вельзевул. И другие…       Бесконечные интриги, ссоры, склоки внутри организации — на все это он смотрит равнодушно. На всё, кроме Царицы.       — …Мне надоело спорить, — вздыхает Арлекин, расправляя плечи. — Пойду расскажу Коломбине о том, что происходит — ей интереснее всех взглянуть на Путешественницу, она еще давно рассказами о ней заслушивалась. Но ты, Тарталья, разумеется, остаешься главным фанатом. За это следовало бы отправить тебя за её трупом.       Ответа Чайльда ему уже не услышать — Пьеро ускоряет шаг, тяжелая шинель шуршит за плечами, казалось, вот-вот свалится. Безымянная следует за ним тихой молчаливой тенью. Она не проронила ни слова с того момента, как они столкнулись с Тартальей.       — Нам сюда, — слышит Педролино, свернув было в сторону главного зала.       Она ведёт его в личные покои Её Величества. Странное чувство. Незнакомое.       — Другие Сердца Бога, — нарушает молчание Безымянная. Её странная манера речи не раздражает — оттого, что Пьеро понимает, что она на самом деле такое.       — М-м? — отзывается он.       — На доске стояли только две фигурки. Что случилось с остальными, господин Предвестник?       — В надежном месте. Эти мне куда привычнее видеть на доске, — объясняет Педролино. — Сердца Барбатоса и Моракса не дают забыть, с чего мы начинали.       Сердце Вельзевул, с которым пришлось изрядно повозиться, отталкивает его сильнее прочих. Это память о смерти Розалины. Подзатянувшаяся, но еще способная причинять боль рана.       Но сейчас поддаваться эмоциям не нужно. Царица ждёт его за дверями своих личных покоев, холодная и прекрасная. Она хочет отдать ему приказ, которого он долго ждал. Приказ столь желанный для него, последний штрих, вишенка на торте — разделаться с Путешественницей. Педролино не кровожаден, но помнит многое. Помнит все до единого загубленные ею планы.       — Останься здесь, — приказывает он.       Она не делает более ни шага, замирая. В глазах ничего, пуста точно кувшин, оставшийся без содержимого. Неживое существо. Изначально у него не было таких намерений, но…       — Дам тебе имя, когда вернусь. Для приличия.       — Я — лишь раба воли Её Величества.       Частично — и воли Дотторе, если уж на то пошло. Не стоит сталкивать этих двоих, так же, как не стоит поддаваться соблазну из любопытства сломать что-то в своей игрушке, дабы увидеть реакцию. Извольте, господин Первый из Предвестников, ткните её пару раз в грудь мечом и посмотрите, что получится.       С какой насмешкой он произнес это тогда.       — Я дам тебе имя, — отвернувшись, повторяет Педролино. Он входит в покои владычицы Снежной.       Крио Архонт прекрасна настолько, насколько может быть прекрасен истинный воин. Так сказал однажды Тарталья, несправедливо наделенный поистине медовым языком — в душе Пьеро завидует ему черной завистью. Утешает его лишь то, что все эти медовые речи Аякс произносит не при Царице — словно понимает, что это было бы неразумно. Такое ощущение, что его слова предназначены скорее для Педролино, чем для Её Величества, которой и так все известно. Не так уж сильно она и нуждается в чьем-то восхищении и особенно — в восхищении, что исходило бы от её народа. Пламя её любви к ним давно угасло, а жалкие искорки, едва ли не остывающие на ветру, достаются Пьеро. Ему думается, что он заслужил.       Несравнимая ни с чем красота её заставляет жалких и слабых простых людишек робеть и терять дар речи. Взгляд, исполненный чистоты и холода. Чего они боятся, вопрошает про себя каждый раз Педролино, склоняя голову. Того, сколь суровы её лик и душа? Но ведь без жестокости она канула бы в неизвестность, как многие другие вроде неё. Нежность ей отныне почти неведома и непозволительна — это яд, который нужно принимать по капле, а не в виде целой склянки.       В Заполярном Фатуи кутаются в тряпки изо всех сил, бесконечное множество раз подкидывают дрова в очаг, протягивая онемевшие руки, но холод — это она сама. То, из чего состоит её собственная плоть, Царице не вредит. Льдинки в ткани её платья, в сдавливающем виски уборе, в длинных светлых волосах и, конечно, на кончиках пальцев. Совсем как у него.       — Это ты.       И все же, несмотря на зачерствевшую душу, голос Её Величества мягок, даже кроток — до тех пор, пока она в добром расположении духа. Педролино удивлен, что так случилось именно сегодня. Он ожидал совсем иного. Ждал, что её холодный тон станет резать ухо или сердце отзовется на него слабой болью. Ждал, что она будет недовольна.       — Улыбаешься одними глазами, — говорит она. Волосы у неё столь длинные, что почти достают до пят. — Да и то устало. Отвлекла?       — Нисколько, Ваше Величество, — отвечает он. Тише, чем раньше. Мягче. Словно снег, падающий на землю. И все смотрит на неё, насмотреться не может, а иней колет ему пальцы.       Да, она достойна исполнения всех её желаний. Достойна всего почтения, даже от таких, как Аякс, который стремится лишь к силе. Или от Дотторе, который соблазнился на место среди Предвестников только из-за обещания предоставить ему все необходимые ресурсы и финансирование. От Панталоне, Арлекина, Капитано и тех, кто не так охотно подпускает к себе, чтобы можно было заглянуть внутрь их душ. Но зачем заходить так далеко, если он знает?       — Последние наши неудачи, даже несмотря на то, что все заканчивалось довольно успешно, меня расстроили, — Царица едва поджимает красноватые, потрескавшиеся на морозце губы. — Вот думаю, кого винить — тебя или твоих коллег…       Пьеро крайне не вовремя вспоминает слова Арлекина о возможной взбучке в случае ухудшения их дел. Улыбается. И снова — только глазами.       — Смешно тебе? — хмыкает Её Величество, качая головой. — Шут — он шут и есть. Уж лучше так, чем взгляд побитого щенка.       Педролино откашливается, возвращая себе прежнюю серьезную мину.       — Я хотел бы сам заняться Путешественницей, если это возможно. Привести её в кандалах, чтобы призналась, что здесь вынюхивает, и ответила за свои дела. В Монштадте, в Ли Юэ…       И за смерть Розалины, добавляет он про себя.       Царица фыркает, словно бы прочитав его мысли и сочтя их каким-то бредом.       — Всем торопишься рубить головы. Я-то думала, что кто-то другой заикнётся об этом, но не ты.       — К чему казнь? — расправляет плечи он. — Должников следует беречь.       А Путешественница задолжала даже слишком много.       Сияющая великолепием Царица оборачивается к нему, делает несколько шагов, шурша платьем. И не только шурша. Это платье — точно латы, защищающие её от малейшего тепла, малейшей слабости, любого предательского удара. Он не знает, что сказать. Поправляет накрахмаленный воротник под шинелью.       — Скажи это еще разок, — требует она.       — Должников следует беречь, — повторяет Пьеро, ровно тон в тон, разве что, лишь чуть менее уверенно. Наблюдает за тем, как она берёт с простенького серебряного подносика, затесавшегося на столе среди полурассыпающихся свитков, рюмку с огненной водой и опрокидывает в себя уверенным движением. Потом возвращается к нему, совершенно невозмутимая. Пересыхает в горле, сильно желание последовать её примеру, пускай крепкий алкоголь ему противен.       — Хорошие слова, я запомню. В конце концов, и у меня есть должники, достойные самого отчаянного покровительства.       Её ледяные глаза, такие надменные и печальные одновременно. Пьеро дольше всех способен выдерживать этот взгляд и запах огненной воды.       — Ты подходишь мне, — говорит она, протягивая ему наполненную до краев рюмку. — По избитому сценарию, после хорошей концовки самые усердные погибают, не вкусив плодов своего труда. Но мы останемся. Мы были здесь пятьсот лет назад — и будем еще через столько же.       Придётся не раз обращаться к Дотторе с просьбами. Его тело, измученное и истасканное, едва ли выдержит само по себе, как и память.       Пьеро глотает содержимое рюмки, не морщась.       — Ну и горечь, — хмыкает, однако, утирая губы.       — Зачем тогда пил? — Царица приподнимает бровь, длинными пальцами разделяя волосы на пряди. К ним она не допускает никого, заплетает сама, туго затягивая косу. Заставляет себя страдать.       Что ему ответить? Что он надеялся, будто бы в её руках огненная вода станет нектаром живительным?       Пьеро трёт переносицу пальцами.       — Как нам быть с Путешественницей? — решает он вернуться к главному вопросу. Добровольно отказывается от краткого мгновения отдыха, от редкой и потому драгоценной возможности увидеть её такой.       — Приведи её ко мне, — холодно требует Царица, любуясь снегопадом в ночи. Словно не просила пару минут назад остаться с ней после того, как все будет исполнено, и разделить те самые плоды труда. — Хочу знать, зачем она тревожит меня. Никому другому не перепоручай это дело, займись сам.       Вот так она и выдвигает его на шахматную доску. Слишком много раз Её Величество недооценивала некоторые обстоятельства — вот почему сейчас она готова потратить больше, чем требуется в теории. И она не проиграет.       — Приведу, — улыбается глазами Педролино, стряхивая с кончиков пальцев иней.       Костьми ляжет, но приведёт. Это мелочь по сравнению с тем, что Царица может дать взамен. Абсолютный покой. Покой навсегда. Этого он желает для себя и для неё, об этом думает без конца, оставляя её наедине с собой — так, как она любит.       Безымянная ровно на том же месте, где остановилась, прячет руки за спиной. Обращает на него ничего не выражающий взгляд. Чего-то ждет — указаний, скорее всего. Пьеро поправляет шинель на плечах.       — Сколько ударов ты выдержишь? — вдруг ни с того ни с сего спрашивает он.       — Много, господин Предвестник, — помедлив, отвечает она. — Мой создатель позаботился о том, чтобы полное уничтожение этого тела было крайне трудоемкой задачей.       Как ни странно, о Дотторе она говорит чуть более живо, чем обо всем остальном. Даже становится похожей на человека.       — Хорошо, — говорит Пьеро, морщась от холода резонирующих Глаз Бога. — Больше мне от тебя ничего не нужно. Но Дотторе, кажется, придумал что-то новенькое. Зайди к нему.       Молча поклонившись, она уходит, ровно ступая по мраморным плитам холла Заполярного Дворца. Так ровно, что даже у законченного перфекциониста случилась бы истерика от осознания своей несовершенности.       Пьеро возвращается к шахматной доске, но уже не для праздной игры в одного. Улыбаясь одними глазами, он размышляет над своим первым ходом. И над словами Её Величества.