Проклятый рекой

Пролог ----------- Однажды Великий речной орден пришёл на помощь малому клану, которому грозило истребление рукой враждебного и более сильного соседа. В той битве разменялись глава одного союзника и наследник другого, но цель была достигнута, и такая великая цена требовала соразмерной оплаты. Тогда умирающий от ран глава малого клана заставил уже своего наследника присягнуть своим спасителям. И та присяга была клятвой верности и преданного служения на это и все последующие поколения обеих семей каждого наследника каждому наследнику. Без возможности предать. Без возможности разорвать клятву, скреплённую предками. Без возможности жить одному без другого. Должно быть, и впрямь великая цена была заплачена, вот только древняя клятва повязала оба рода. И хотя каждый вассал верно служил господину, увы, смерть одного из них означала и приговор для другого, порой отсроченный - но неизбежный и трагичный. Чтобы спастись от неё, некоторые были готовы пойти на всё, что угодно, будь то отказ от собственного имени, предательство, запрещённые практики либо иные неприглядные поступки. Глава 1. Туман в зеркале --------------------------------------- Гнилостное дыхание болот собиралось в густой туман, ползло над вязкой трясиной, отравляло всякое живое существо, которому не посчастливилось вдохнуть его в свои лёгкие. Недобрую тишину лишь время от времени нарушал тихий всплеск воды, который в равной степени мог быть признаком начала чьей-то агонии - или шага кого-то неизвестного и недоброго, кто незримо подкрадывается, скрытый непроглядным маревом, висящим над топью. Трясина и тёмная энергия, сочащаяся из неё, опутывали даже случайно пролетавших над болотом птиц, затягивали, обволакивали, вытягивали жизнь, оставляя бездыханное тельце гнить и затем белеть маленьким скелетиком среди вязкой грязи и ряски. Немало пересказывали друг другу речники леденящих историй о том, что порой приходило из топи, о том, что порой друг ли, брат, отец или любой близкий, ушедший на болото, возвращался оттуда в прежнем своём облике, но уже не собой, и лишь с единственной целью - отнять чужую жизнь. Тёмные крылья давно мёртвых птиц бились в тумане без надежды вырваться, их ли тени, или призраков и мертвецов, поджидающих хоть что-то живое, скользили над болотом. Здесь было сложно дышать, давило на грудь, туманило разум, сковывало запястья ощущением тяжёлых кандалов или железной хваткой давно умерших рук. И не вырваться, не проснуться, не сбежать от ужаса ощущения присутствия неведомого и зловещего, не мёртвого и не живого кого-то, стоящего в тумане прямо за спиной… …Дёрнувшись всем телом в отчаянной попытке вырваться из хватки болота, Вэй Ин закричал, просыпаясь, но прежде, чем жуть действительно отпустила его, его рот зажала рука, прерывая крик. “Цзян Чэн”, - мгновенно успокоило понимание. -Не ори, - недовольный сонный голос названного брата окончательно вернул Вэй Ина в реальность. Впрочем, Цзян Чэн судя по всему даже не соизволил проснуться, зажимал рот источнику шума и разговаривал с ним он прямо во сне, просто устраняя мешающую отдыхать проблему самым прямолинейным способом. Спали вместе братья с самого детства, с тех самых пор, как маленький Вэй Ин, замёрзнув однажды в своей постели в самую первую осень своего пребывания в Пристани Лотоса, в панике залез к своему соседу по комнате и на все возмущения того только голосил, что наступит зима и они непременно умрут от холода. Цзян Чэн так и не сумел отбиться и вытравить привычку вчерашнего беспризорника в случае замерзания стремиться к ближайшему живому источнику тепла, и с тех пор было вот так - они просто спали в обнимку. Невольно улыбнувшись, Вэй Ин ощутил что-то вроде прилива нежности. Недобрый братец иногда был до невыносимого забавен в своих реакциях, в том числе, неосознанных. Вэй Ин поерзал, устраиваясь поудобнее и прижимаясь спиной к спящему брату - - как и ожидалось, Цзян Чэн автоматически притянул его к себе, и в этих объятиях стало тепло и спокойно. Вообще-то, мало что могло заставить Вэй Ина реально нервничать. Тем более, среди причин для переживаний явно не числились торжества и праздники. Но главный ритуалист Пристани Лотоса - старейшина Ло Мафэн - невозможного всё-таки достиг, буквально загоняв обоих юношей - наследника Цзянов и наследника Вэев - в процессе подготовки к Церемонии Совершеннолетия. После десятков наставлений, придирок и бесконечных репетиций от страха ошибиться трясло уже даже беспечного Вэй Ина, и вот, результат - ночные кошмары! День Совершеннолетия было решено проводить по случаю 15-летия Цзян Чэна, хотя, на самом деле, Вэй Ин был немного старше своего шиди. Предстоящее торжество включало в себя несколько важных церемоний: наречение взрослым именем (по сути просто разрешение его использовать), обряды “взрослой” причёски и облачения, наконец, ритуал Алой нити. Пожалуй, самым гложущим Цзян Чэна страхом из всего, что могло пойти «не так», был обряд причёски со “взрослым” гуанем и шпилькой. Вэй Ин, чтоб ему икалось, язык без костей, в последние пару недель все уши прожужжал досужими сплетнями о том, как на церемониях ломались шпильки при проникновении в пучок, позоря раз и навсегда «недостойных носить взрослое имя». Иногда шпильки подпиливали из интриганства, иногда они ломались, став жертвами излишней тяги к совершенству, о слишком туго и тщательно затянутые причёски. Цзян Чэн очень опасался именно второго варианта и того, что не сможет найти “золотую середину” - и не перетянуть, и не дать выбиться неаккуратным прядям. А Вэй Ин продолжал нести кошмарные байки про испорченные церемонии и ржал. Цзян Чэн только мрачнел и думал, что сбитый гуань – кровное оскорбление. Если что-то пойдёт не так, сыну лучше сразу в реку вниз головой, чем показаться родителям с таким пятном на репутации. Особенно его, Цзяна, родителям. Утром церемониального дня Цзян Чэну особенно хотелось вставить кляп в рот “приёмыша”. Вэй Ин трепался бесконтрольно много даже для себя. О том, что это делается не чтобы бесить шиди, а потому что Вэй Ин нервничает не меньше, Цзян Чэну в голову не приходило, он был слишком занят ожиданием того, что именно сегодня пойдёт не так. Полная противоположность приёмышу отца, Цзян Чэн тяготился часто, много и мрачно. "Не смей! Ты наследник!" - от одного голоса матери и её ожесточённого выражения лица Цзяна передёргивало, как от хлёсткого удара. Иногда ему до злых слёз хотелось, чтобы она его просто и жестоко била, как регулярно делала это с Вэй Ином, пусть даже оставляющей ожоги плетью-молнией, а не... вот это всё. Боль физическую не любил ни он, ни Вэй Ин, но она была более понятна и менее горька. Клеймо "недостойного" сына и страх выслушивать разнос от матери перекрывали всё. Цзян Чэн испытывал даже не стыд, а что-то хуже. Вынужденная необходимость не ударить в грязь лицом прилюдно каждый раз заставляла его мысленно лезть на стенку и желать проснуться наутро после "всего" прямо сейчас. Когда уже всё кончено, к худу ли, к добру ли. Главное, что кончено, а не предстоит. Вэй Ина больше всего беспокоила Алая нить. Поток его красноречия прервался лишь ненадолго: воплем “А-а, помоги, ты наследник, ты знаешь, как это надевают!” Цзян Чэна немного уязвляло, что на предстоящей церемонии ему предстояло быть поименованным наследником ордена Цзян, зато Вэй Ину - целым главой своего рода, ведь он единственный носил теперь эту фамилию. В связи со всем этим, обоим предстояло впервые предстать в одеждах с родовыми регалиями. Но если у Цзян Чэна отличие от повседневного костюма было только в гербовом фартуке с парадным лотосом будущего главы, то Вэй Ин свой родовой церемониальный костюм узрел впервые. Всю юность проскакавший в стандартной сиреневой форме адепта Юньмэн Цзян, теперь он озадаченно взирал на чёрные торжественные одежды, с таким же гербовым передником, как у Цзян Чэна, только расшитым пламенеющим фениксом. Конечно, Цзян Чэн знал. Ругаясь по привычке, он помог Вэй Ину облачиться. В хищном чёрно-красном тот выглядел... странно и внушительно. Впервые всерьёз воспринимаемый, действительно, "старшим". Но наваждение мгновенно испарилось, когда Цзян Чэну на глаза попалась выбившаяся из хвоста Вэй Ина широкая прядь волос. Из хвоста?! Да мама обоим головы открутит! Вертлявый и всюду сующий пальцы Вэй мешал, как десяток голодных расползающихся котят в одной корзинке. К тому же, вздумал помочь процессу причёски возобновившейся болтовнёй о том, что нить точно свяжет их двоих, что будущий глава ордена может полагаться только на самого преданного ему человека, а таким, несомненно, является для Цзян Чэна Вэй Ин. -Интересно, она длинная? Мы её будем видеть на любом расстоянии? Цзян Чэн, стискивая зубы от усердия, отмалчивался и злобно орудовал гребнем. Нужно быть готовым ко всему, чтобы было не так больно, если вдруг нет. Вэй Ин был прав: они привыкли друг к другу, и какая-то существовавшая клятва родов, потерянная в веках, подразумевала. В общем, было бы правильно, если бы нить связала их двоих. Но... а если нет...? …Из сварливых и цепких рук Цзян Чэна Вэй Ин вывалился слегка помятым и обруганным "гулем колодезным" и ещё десятком "милых, добрых" прозвищ, зато с тугим пучком… и двумя тугими косичками от висков. Нервничавший Цзян Чэн заплёл брата, как самого себя. Что ж. Пусть хоть полдня походит, как человек! На Церемонию Совершеннолетия собрались все высшие чины Пристани, все родственники и почётные гости Цзянов из других земель. Большую часть времени заняли разного рода торжественные речи и увеселения для гостей, соревнования лучников и мечников, представления с хвостатыми фейерверками и дрессированными неопасными яо, катания на лодках и подобное. Причём, собственно, виновники торжества во всём этом участия не принимали. Они, отданные в неумолимые руки старейшины Ло, как райская птица в когти коршуна (сравнение ляпнул Вэй Ин на ухо Цзян Чэну, тот отмахнулся, так и не признавшись, что согласен), совершали последние приготовления к ритуалам. Затем, сопровождаемые двумя помощниками господина Ло, молодые люди проследовали к месту проведения Церемонии по живому коридору между расступившимися гостями. Там, впереди, на возвышении стояли мужчина и женщина в клановых одеждах - глава Цзян, Цзян Фэнмянь, и его супруга, госпожа Юй Цзыюань, а чуть поодаль от них старейшина Ло, вычурностью торжественного ритуального одеяния, пожалуй, превзошедший их обоих вместе взятых. Выставленный на общественное обозрение, Цзян Чэн боялся от избытка чувства ответственности потерять ощущение времени и координации и от того неминуемо сбиться. Иногда такое случалось в показательном фехтовании, когда он вдруг пропускал часть заученной, казалось бы, до беспамятства связками. Как бы противоречиво Цзян Чэн ни относился к беспокойному соседу по комнате и юности, от позора его каждый раз спасал Вэй Ин. Быстрый на мысль и действие, а в критические моменты становящийся ещё и удивительно чутким, знавший брата как самого себя с самого детства, тот был способен перестроиться и подстроиться моментально. От Цзян Чэна в таких случаях требовалось не показывать виду, что он ошибся, не торопиться, и просто действовать дальше с максимальной чёткостью и уверенностью в движениях. Сейчас они делали всё почти одновременно, только ту самую шпильку из рук отца - главы ордена Цзян Чэн, как наследник, должен был принять первым. Цепкий взгляд старейшины Ло со всей красноречивостью выражал: “Только попробуй ошибись”. Видел ли это сосредоточенный Цзян Чэн, Вэй Ин не знал, он сам - видел отлично. Шпилька мягко и ровно скользнула в волосы наследника речного ордена. Вэй Ин облегчённо вздохнул и невольно улыбнулся - да, он искренне смеялся над некоторыми из “страшных баек”, но Цзян Чэн точно воспринял бы подобное, как катастрофу. К счастью, она не случилась. На головах закрепились взрослые гуани, мечи непривычной тяжестью повисли на церемониальных поясных перевязях. Небо не упало на землю, впереди остался только ритуал без свидетелей, для которого в храме специально огородили две одинаковые ниши для каждого из братьев. В конце концов, всё самое главное было позади. Как Чэн и хотел. Пережито, прожито, закончилось. Идеально или нет – больше не висит топором, воткнутым в балку над головой. Позже Цзян Чэн горько попрекнет себя за веру в удачный исход: стоило, всё-таки стоило ожидать, что у него, недостойного сына, не может пройти всё хорошо. Но в тот момент, когда разошлись старшие, а их с братом разделила переборка храма для последней, личной, части гадания – он забыл тревожиться и переживать даже о том, что зеркало отразит лицо, несомненно, отличнейшего и достойнейшего советника, готового разделить с будущим главой все тяготы правления, спутника жизни или чёрт знает кого ещё, но только не брата - детской привычки, без которой, как и без сердца, придётся жить. …Мелькнула едва заметная тень, короче, чем за одно моргание глазом. Дрогнули язычки свечей от сквозняка, разбросали силуэты по стенам и парадному пурпурному шёлку формы. Ощущение затянувшейся петли не прошло ни касанием по загрубелой на ветру и солнце коже наследника Юга, не вылезавшего с охот и тренировок не хуже рядовых адептов. Полминуты спустя Цзян Чэн усомнился, было ли хоть что-то. Минуту спустя уверился, что померещилось: слишком хотел, чтобы всё кончилось поскорее. Ну, вот, оно и кончилось. Впустую. Теперь ему предстояло сделать один из четырёх выводов - по числу смерти. Первый: у наследника Цзян настолько жуткая отдача кармы предыдущего перерождения, что возможность духовной связи подобного рода ему отрублена. Цзян Чэн частенько ругался на брата, что тот, видать, ему достался за грехи прошлой жизни, но он никогда не предполагал всерьёз, что всё действительно так. Может поэтому его еле терпят родители?.. Второй: что Небеса назначили ему путь отшельничества. Тогда логично, что никаких связей и быть не может. У монаха-то. Цзян Ваньинь не сразу заметил, что зеркало, поставленное по центру круга, несмотря на отсутствие нити на руке, подавало признаки жизни. Тусклое мерцание ци пробегало по его поверхности. Значит, не карма и не монашество? Третьим выводом могло стать предположение о смерти предназначенного Цзян Ваньиню спутника или спутницы. А четвёртым - что смертник он сам. Если жить осталось слишком мало, зачем судьбе давать ему такие связи? Живой мертвец. Страха не пришло. Просто что-то разом замёрзло внутри. На выходе из храма не мельтешил брат. Мелькнул где-то неподалёку, и… ничего. Не полез с расспросами и глупостями, не принялся позорить семью очередными выходками поперёк этикета. Сил думать в ту сторону не было. Праздник стал чередой смазанных пятен, традиция и выучка позволяли не думать. Очень интересовали кольца лука, нарезанного в тарелку, красивые такие, сладкие, с багровым ободком. А сидящий неподалёку Вэй Ин по-прежнему не мешал доживать этот бесполезный праздник. И это было… хорошо. Только поздно вечером на входе в спальню Цзян Чэна сграбастали в охапку привычные сильные руки брата, а на плечо плюхнулся острый подбородок. -Ты же меня увидел, правда? - раздался не то вопрос, не то едва окрашенный голосом выдох. - А у меня в зеркале только туман и какой-то неразличимый силуэт. Видимо, я всё без тебя перепутал в ритуале. Пойду ночью, перегадаю… При других обстоятельствах в эту же секунду Цзян Чен сердито выкрутился бы из рук и попытался дать тычка или укусить придумавшего очередную дичь, за которую им влетит, брата. Но сейчас… от Вэй Усяня разливалось несильное, но живое тепло. Видимо, когда не знаешь, сколько тебе осталось месяцев, недель… дней… ощущается иначе. Запомнить это. Тепло жизни. - Никуда один не пойдёшь. Попадёшься господину Ло с помощниками - башку открутят. Они там бдят, небось, - недовольно сообщил Цзян Чэн спутанному хвосту шисюна, пахнущему отголосками резких ритуальных благовоний. Когда только успел расплести пучок! - Одного не пущу точно. Запру нахрен. …Цзян Чэн встал за пределами ритуального круга и начал подсказывать брату последовательность действий. Очень скоро наследник Цзян вошёл в странное состояние сродни медитации наяву: подчинение плавно движущегося в круге Вэй Усяня, очевидно, банально не желавшего более ошибок, было настолько беспрекословно, что создавалось полная иллюзия абсолютного управления голосом, как марионеткой. Странное ощущение власти и гармонии жестов брата, как немого танца. Алая нить на запястье Вэй Усяня горела ярко, другой её конец уходил в туманное стекло, где проступили очертания совсем не юношеских лица и фигуры. К потолку поднялся тонкий дымок благовония. Вэй Усянь как-то растерянно обернулся на брата, потом посмотрел себе на руку и снова на него. Мазнуло прохладной горечью. Я же говорил тебе, что... не я. Цзян Ваньинь на всякий случай проверил оба своих запястья. Ничего! А образ в зеркале был, похоже, взрослым мужчиной в парадно-форменных цветах Юньмэн Цзян. Кто-то из наших, только лицо не узнать, скрыто дымкой, - как можно более безразлично подытожил результат Цзян Чэн. - Теперь ошибок не допущено, слово даю. Выходи и дай мне всё убрать. - Как так может быть, ты видишь меня, а я не тебя? - Вэй Усянь не хотел признавать очевидное. - Ничего я не вижу и никого! Ни нити, ни человека! Так что у тебя всё вышло верно, а мне придётся говорить с отцом, что им нужен новый наследник. Живой! - Цзян Чэн рывком отобрал у брата шандал. Расплавленная свеча наклонилась, начинающий застывать воск плеснул на руку Вэй Усяню. Оба вернулись к себе, не проронив ни слова больше. Пока Цзян Чэн так же молча переодевался ко сну, Вэй Ин сосредоточенно ковырялся в каких-то опилках и нитках в маленькой самодельной шкатулке. Время от времени из мелочёвки в этой самой шкатулки Вэй Усянь собирал странного вида тварек, ненадолго вдыхая в них жизнь небольшой искоркой ци и талисманом собственного изготовления. Заряда хватало на пару минут, но этого времени обычно было достаточно, чтобы "тварька" запрыгнула в чужую тарелку или забралась кому-нибудь за шиворот к вящему восторгу своего неугомонного хозяина. Когда спальня погрузилась в темноту, Вэй Ин залез под одеяло к шиди. Через какое-то время тот ощутил странное ползущее ощущение на одном из запястий. - Не лапай там, - почти клацнул зубами Цзян Чэн. – Нету, так нету. Не надо меня жалеть и навязывать дурацкие красные нитки. Жалость - удел слабейших. Откуда-то из одеяла отозвался очень обиженный "фырк". - - И вообще я не жалею, а злюсь, - сообщил Вэй Усянь, и впрямь нацепивший на себя и на Цзяна красные самодельные верёвочки, к тому же еще и самостоятельно залезшие на запястья, точно маленькие змейки. - Это неправильно. Либо мы ошиблись, либо мерзкий старикашка Ло от недовольства что-то намешал в благовония. Вэй Усянь от расстройства был не слишком объективен: "старикашкой" старейшина Ло уж точно не был даже по меркам 15-летних юнцов. - Не беси! - Цзян Чэн сорвал красную веревочку и почти с рычанием швырнул в стену. – Не цепляйся за меня! Я, считай, мёртвый! Живи «свою» жизнь, забудь обо мне! Он гордо и резко отвернулся, рывком содрав с брата половину кокона из одеял, собственнически подоткнул себя мягким со всех сторон в единоличное злющее гнездо, недовольно поёрзал щекой, укладываясь поудобнее на дальний остывший край подушки, затих – и… спустя пару рваных вздохов, тихо-тихо заскулил, пихая себе в рот угол наволочки, чтобы не разреветься окончательно. Ритуал верный, но... нечестно. Всё так неправильно. ... и умирать до крика не хотелось.