Проклятый рекой

Глава 2. Наставник и мертвец --------------------------------------------- Вэй Усянь водил дружбу со всеми подряд. Прикрывал шалости соучеников-адептов, смотревших на него с нескрываемым восхищением не только за такую защиту, но и заметные заклинательские таланты. Напропалую флиртовал с городскими девчонками, порой ухитряясь любезничать с одной, обнимая другую. До хрипоты торговался с лавочниками на рынке (а те, как известно, обожают это дело) и осыпал комплиментами деловитых хозяюшек, продающих свежую выпечку - за что бывал вознаграждён и значительной скидкой в цене, и горячими пирожками. На его обаяние не были падки только злющий дед - владелец лучшей лотосовой делянки в Юньмэне и госпожа Пристани Лотоса, Юй Цзыюань. Вэй Усянь на самом деле дорожил только семьёй Цзян. Цзян Фэнмянь, забравший несчастного полуголодного мальчишку с холодной улицы в блестящий дом в качестве почти сына, был для Вэй Усяня чем-то вроде сошедшего на землю небожителя. В таком же ореоле света виделась молодому человеку и шицзе Цзян Янли, на чистоту и нежность которой даже дышать следовало с опаской. Госпожу Юй Цзыюань сияние не окутывало (Отблеск Цзыдяня в момент замаха не считается), но и ей Вэй Усянь был искренне благодарен. Очевидно, не испытывая любви к приёмышу, она не была к нему более жестока, чем он порой заслуживал, и не ограничивала его больше, чем собственного сына. Но совсем рядом, близко и откровенно до невозможности утаить хоть что-то друг от друга, с Вэй Усянем находился только один человек - Цзян Чэн. Недобрый шиди с трудом принял уличного диковатого и блохастого воришку, норовящего прятать свои скоропортящиеся съедобные запасы под все подушки и матрасы в спальне, в качестве соседа по комнате и “брата”. Первым делом он выставил Вэй Ина за порог, а позже, в глубокой ночи, сидел, обложившись подушками, смотрел злыми серыми глазами и говорил только одно: “Не люблю тебя”. Но омрачить эйфорию Вэй Ина, в одночасье обретшего дом, семью и целого собственного младшего брата были бессильны не только признания в нелюбви, но и все тычки, огрызания, упрёки и попытки устроить драку со стороны Цзян Чэна. Вэй Ин почти ни на что не обижался и упрямо лез обниматься и делиться ворованными припасами. Цзян Чэну пришлось смириться с его присутствием, а Вэй Ину - перестать воровать и таскать в кровать жирные мясные булочки не первой свежести. Вскоре мало кто из окружающих, даже понимающих истинное положение дел, мог разглядеть в этих двоих не братьев, а господина и слугу, которыми они являлись на самом деле. А между тем Вэй Усянь, от любви и отчаяния свою роль телохранителя в реально опасные моменты выполнял так, что поколения связанных клятвой предков-Вэев могли бы гордиться своим младшим. В той части реки Янцзы, где располагалась Пристань Лотоса, не редкостью были ураганы, налетавшие время от времени с силой, мало уступающей морскому шторму. В такие дни адепты речного ордена жгли костры по берегам и не подпускали к воде упрямых деревенских рыбаков. Утопленники всё равно появлялись, река собирала кровавую дань и рано или поздно успокаивалась до следующего раза. Заклинателям Юньмэн Цзян было известно, что причиной “бесячки” становился разгул не бездумной стихии, а местного речного духа-хранителя. Тот дух в мирное время имел форму небольшого водного дракона, но в урагане обращался в гигантского свирепого чёрного коня с горящими яростью глазами. Тогда с речного берега можно было услышать конское ржание в вое ветра, а в пене брызг разглядеть очертания остервенело бьющих по воде копыт. С этим водяным конём великий орден Цзян, конечно же, имел некоторые договорённости. Река давала людям жизнь и пищу, поила водой жаркие земли Юньмэна, служила речным заклинателям неиссякаемым источником природной ци. Но платой за всё это была периодическая “бесячка”. Жители берегов Янцзы прекрасно знали приметы приближающейся бури, появляющиеся за несколько часов до её начала. Но в тот раз никаких признаков урагана не было, он налетел внезапно. Возможно, кто-то прогневал речного духа и тот вышел из себя. Нрав у него был горяч, а натура до крайности обидчива. Не ждали беды и юньмэнские братья. Ни о чём не подозревая, они ловили рыбу на берегу реки, здесь же купались, подшучивали друг над другом и не торопились возвращаться в Пристань Лотоса к дотошным наставникам. Цзян Чэн успел зайти по пояс в воду, когда в считанные секунды поднялся шквальный ветер, уровень воды резко повысился и повсюду стали образовываться смертоносные воронки-водовороты. Умение плавать, впитанное с молоком матери, помогло разве что не умереть сразу, но не вырваться из западни, разверзшейся прямо под ногами. Вэй Ин кинулся в водоворот за братом, не думая о собственной неминуемой гибели. Они держались изо всех сил. Ветер и пелена брызг скрыли землю и небо. Водоворот тянул своих жертв на глубину, но Вэй Усянь скорее расстался бы с жизнью, чем разжал пальцы, потеряв брата в урагане. Кажется, наследник Цзян лишился сил и сознания первым. Что было дальше, никто из них так и не сумел припомнить. Очнулись оба на берегу, мокрые, в иле, речных водорослях и лоскутьях от разодранной ураганом одежды, насмерть вцепившиеся друг в друга и чудом живые. Как выяснилось позже, отделались синяками. Двумя: у каждого на спине красовался огромный и чёткий багровеющий кровоподтёк в форме конской подковы. Жизнь братьев в Пристани Лотоса, конечно, по большей части не состояла из игр со смертью. Но всё-таки представить её друг без друга с какого-то момента стало задачкой не из простых, поэтому Вэй Усянь никак не мог смириться с результатом ритуала. А тут как гром среди ясного неба последовала ещё одна убийственная новость. Почётным правом по достижении совершеннолетия отточить свои заклинательские навыки в школе благородного ордена Гусу Лань не пренебрегали молодые люди из уважаемых семейств. Разве что в их венах текла кровь верховного заклинателя Вэнь Жоханя. Тут недобрая молва не совсем могла определиться, причина ли в высокомерии ордена Цишань Вэнь, или в том, что на детях сильнейшего в поколении природа несколько отдохнула, а позволить себе потерять лицо господин Вэнь не мог. Так или иначе, если молодое поколение ордена Вэнь в Облачных Глубинах не ждали, то с юньмэнцами дело обстояло ровно наоборот. Вэй Усянь не поверил своим ушам, когда глава Цзян объявил, что Цзян Чэн отправляется в Облачные Глубины, а старший ученик Вэй остаётся в Пристани Лотоса. - Как это я не поеду?! Какое ещё гадание, дядя Цзян?! - молодой человек был настолько ошарашен, что не заметил ни собственного крика, ни устремлённого на себя крайне опасного взгляда госпожи Юй. - На добрую дорогу, - Цзян Фэнмянь неловко покосился на супругу, по инициативе которой и было разложено гадание. - Не кричи, пожалуйста, - он потёр виски мимолётным жестом часто страдавшего от головных болей человека. - Мне не по сердцу, что А-Чэн отправится без телохранителя, но тебе, А-Ин, дорога в Гусу Лань сулит только худое. К тому же, твоё предназначение обнаружилось здесь, в Юньмэне. Собственно, с озадачившего главу Цзян гадания на дорогу всё и началось. Его госпожа заказала расклад у храмовых предсказателей, не спросив мужа. А результат просто швырнула перед ним на стол, фыркнув свысока: - Если тебе так дорог тот, кто твоим сыном не является, смотри сам, стоит ли ему позорить нас по соседям! Даже если то, что выражала госпожа Юй по отношению к истово ненавистному ей сыну Вэя Чанцзе, можно было считать своеобразной заботой, то делала она это сугубо в своей неповторимой манере. Небесные знаки не сулили юному Вэю в Облачных Глубинах ничего благого. Хорошо, если это не означало, что он свернёт себе шею в горах, не доехав до цели. Слева от госпожи Юй, в просвете между визуально разделявшими помещение на отдельные части занавесями, маячила тень старейшины Ло Мафэна. Немногим ранее он запросил аудиенции у главы Цзян. Старшая дочь Юев слушать не стала, вышла вон, рвано хлопнув боевыми юбками ханьфу и высокомерно фыркнув дикой кошкой, которую полили водой. Правителя Пристани Лотоса разговор оставил в глубоком расстройстве. На руке Цзян Фэнмяня до самого Дня совершеннолетия его сына сохранялся обрывок собственной алой нити. Она лопнула ещё в тот день, когда орден покинул, по сути, разорвав вассальную клятву родов, Вэй Чанцзе, друг, советник и спутник молодого главы Цзян. Это было крайне дурным предзнаменованием. Тогда у Цзян Фэнмяня осталось ещё несколько лет, чтобы выбрать, продлить свои дни, пойдя по стопам уважаемых старших родственников или не делать ничего. В день, когда была завершена Церемония Совершеннолетия Цзян Ваньиня и Вэй Усяня, нить на руке главы Пристани Лотоса истлела окончательно. Оставалось лишь извлечь из тайника завещание, перечесть его на свежую голову и смириться с неизбежным. Впрочем, смирился он намного раньше. Но бедный А-Чэн. Ведь он-то мог рассчитывать. Алая нить связала Вэй Усяня с наставником Ло Мафэном. Мудрый старейшина знал об этом давно, однако тактично ждал совершеннолетия молодого Вэя. Теперь же, вкупе с дурным гаданием, счёл случай подходящим, чтобы предложить очевидное решение спасти юношу и уважить волю Небес. Оно состояло в том, чтобы сделать Вэй Усяня учеником старейшины и вырастить для Пристани Лотоса ещё одного выдающегося ритуалиста. Вэй Усяня бросило в жар. Час от часу не легче! Что же делать? - Это неправда, дядя Цзян! - запротестовал он ещё отчаяннее. - Я не видел в зеркале старейшину Ло, я там видел Цзян Чэна! ...Вэй Усянь выпалил это прежде, чем понял, что чуть ли не впервые в жизни откровенно врёт в глаза приёмным родителям. Правда, успей он подумать, он всё равно вряд ли бы остановился. За прошедшее со Дня совершеннолетия время упрямый молодой заклинатель, чтобы приглушить чувство неминуемо надвигающейся катастрофы, успел убедить себя, что нить, зеркало и традиция не значат ничего в сравнении с тем, что на самом деле у него есть Цзян Чэн, у Цзян Чэна есть Вэй Усянь. А ещё произошло то, что только больше убедило его в собственной правоте. В груди Вэй Усяня теперь что-то постоянно мучительно ныло. Туда хотелось прижать Цзян Чэна - только это ослабляло боль. Вэй Усянь, и прежде любивший время от времени приобнять братца от полноты родственных чувств, теперь вовсе не хотел отпускать того из объятий. Нетерпимый шиди не возражал. Ему самому приходилось худо. На вторую ночь после церемонии у него начались кошмары. Ему снилась пустота, он кричал во сне, метался, не различая сон и явь, от безумного, иссушающего страха смерти. Этот страх впервые посетил его в далёком детстве, стоило лишь наследнику Цзянов впервые осознать, что однажды люди “перестают быть”. Тогда ему крепко досталось от матери за устроенную истерику, единственный раз в жизни - Цзыдянем, чтобы запрет проявлять на людях подобную слабость вколотился в кожу и впитался в кровь. Но теперь он не справлялся. Едва продержавшись день, в ночной темноте он тянулся к живому и тёплому брату, прижимался к нему, чтобы было не так жутко. Вэй Усянь сопел и урчал, подражая коту в надежде немного развеселить шиди. Цзян Чэн любил отнюдь не кошек, но Вэй Усянь боялся собак до потери памяти. Сон приходил к наследнику Цзян с трудом, только под стук чужого сердца над ухом. В один такой вечер Вэй Усянь еле заметно коснулся поцелуем волос брата, а потом, не в силах больше выносить отчаяние вперемешку с щемящей нежностью, скользнул носом по щеке Цзян Чэна и, замирая от ужаса и предвкушения удара, поцеловал шиди в губы. Цзян Чэн бы непременно ударил. От души, совершенно искренне, и ещё бы наорал… ... охамей блудливый по юбкам братец "до" всей истории с алыми нитями. Но вместо этого он сам не первый день ловил себя на мысли, как было бы хорошо, чтобы Вэй Усянь просто прижал его к стене всем собой, закрыл телом от всего, что плескалось в сердце и накатывало снаружи, и… Сила воли или больная гордость получить отказ удерживали Цзян Чэна от прямой просьбы к брату, но когда губ коснулась тёплая прохлада, юноша просто притянул Вэй Усяня за затылок и принялся раздвигать чужие зубы языком. Молча, не считая нужным что-то объяснять. “Даже если это не любовь и не совсем желание, брат, просто спаси меня, я больше не выдерживаю”. - Дай мне забыться, - вот и всё, что прозвучало вслух прежде, чем Цзян Чэн мягко оттянул ворот рубахи Вэй Усяня и начал целовать его ключицы. Больше спешить было некуда, дальнейшее стало очевидно. …. - Не лги, Вэй Усянь! - непонятно, чего в голосе Цзян Чэна было больше, боли или злости. Побледневший хуже смерти наследник Цзянов рывком развернулся к брату, буквально заступая ему дорогу к Цзян Фэнмяню. - Отец, я был с ним на ритуале и видел в зеркале кого-то из наших старших адептов. Я не разглядел лица как следует, но оно не принадлежало вашему сыну! В следующую секунду со змеиным женским шипением: "Лжец!" - в воздухе хлестнул фиолетовый разряд - прямо по Вэй Усяню, сбивая того с ног. Цзян Фэнмянь поджал губы, но промолчал: обман от своих детей он, действительно, видеть бы не хотел, а один из двоих сыновей сейчас точно лгал. Неприятно. Чем он заслужил? Мягкость приняли за слабость? - А-Чэн, я услышал обоих. А-Ин своё наказание получил, - произнёс он вслух, коротким, но резковатым взглядом на супругу пресекая её дальнейшие порывы. Как ни крута была нравом госпожа Юй Цзыюань, против высказанного прилюдно решения главы ордена она не шла никогда. - Надеюсь больше не столкнуться с тем, что вы нечестны со мной и моей госпожой. Молодой глава Вэй, ты хочешь поехать, зная, что дорога сулит беду, а ты последний из рода? Несмотря на упоминание официального статуса юноши, в голосе, обращённом к воспитаннику чужих кровей, была вся та мягкость, которую стоило бы поделить на обоих сыновей. Но наследник рос болезненно гордым, отсутствие унижения значило для него несравнимо больше, чем ласка, и обращаться с этим колким существом Цзян Фэнмянь так и не научился. Так что вся непритязательная отцовская привязанность доставалась Вэй Усяню. Да, - Вэй Усянь чувствовал, что из глаз вот-вот хлынут слёзы. Стыд-то какой, рыдать от боли с одного удара…. - Хорошо. Тогда собирайся, - просто разрешил глава ордена. А затем обернулся к сыну: - А-Чэн, а кого увидел в своём зеркале ты? - Мне нужно переговорить с вами... отец. Нет, мой глава, - Цзян Ваньинь упал на колени в земном поклоне. - Наедине. - Наследник… - обращение по статусу то ли резануло, то ли, напротив, уважило. Цзян Ваньинь не понимал себя. - Встань. Я готов слушать. Мы оба готовы, верно? - Цзян Фэнмянь обернулся на супругу, в какой-то мере ища поддержки, та кивнула. - Я хотел бы поговорить только с вами, отец... если можно, - сильно колеблясь, выдавил Цзян Чэн, заранее обозначив цену слова против родительской воли: всё ещё не поднимаясь. - Неужели твоя мать настолько не заслуживает доверия своих детей?! - вспыхнула госпожа Юй. Цзян Фэнмянь устало перевёл взгляд с неё на сына и обратно. Обижать супругу ему хотелось крайне мало, а сын не может не понимать, что мать всё равно узнает первой после отца. - Я бы предпочел, чтобы моя госпожа присутствовала, ты ей не чужой. В таком случае, этот сын благодарен, найдет достойные слова и испросит аудиенции, - сын своих родителей тоже был упрям. Уходя в выстуженную оборону этикета, он встал и отвесил отцу и матери поясной поклон. - Отчего же не сейчас? - прищурилась госпожа Юй, настойчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла. - Этот косноязычный не собран с мыслями, он лишь спрашивал, выслушают ли его позже, - Цзян Чэн изъяснялся негромко и натянуто вежливо. Робко поднявшее было голову доверие ушло в ил, где и было похоронено уже давно. Вэй Усянь отчётливо понял, что брат сейчас меньше всего хочет, чтобы его заставили говорить. Он и сам предпочёл бы, чтобы Цзян Чэн не откровенничал прежде, чем они вдвоём что-нибудь придумают - не ровен час, глава Цзян и впрямь надумает выбрать другого наследника. Рука нащупала в потайном кармане на поясе деревянного жука (собственноручно выточенного Вэй Ином под всякие раздражающие окружающих, но крайне весёлые выходки) и пару талисманов. Плохо… в другое время Вэй Усянь рискнул бы многострадальной спиной и коленями и запустил бы жука госпоже под платье, наверняка та до смерти боялась щекотки. Но сейчас подобное могло грозить отзывом разрешения ехать в Гусу Лань. И в этот самый момент Вэй Усянь заметил старейшину Ло, явно вознамерившегося пройти под разделяющими комнату занавесями. Мгновенно придумав план, юноша мысленно попросил прощения у наставника и затаил дыхание, спрятав за спиной кулак с зажатым в нём жуком. Ещё немного, и ловко выпущенный жук резво добежал до Ло Мафэна, нырнув тому прямо под сапог. Последствия не заставили себя ждать: не удержав равновесия, ритуалист машинально схватился рукой за занавесь, та, не выдержав веса человека, сорвалась и широкой волной накрыла господина Ло, а заодно и все предметы, находящийся поблизости. Треск, грохот, вскочившие с мест ошарашенные родители, кинувшиеся поднимать важную персону, барахтающуюся в гербовой занавеси, дежурные слуги, звук сметаемых осколков и крики, призывающие лекаря… Цзян Чэн совершенно не ожидал, что что-то метнувший на пол неугомонный брат породит такую отдачу. Схватив Вэй Усяня за шиворот (тот успел носком сапога затолкать “орудие преступления” - деревянного жука - в ближайшую щель в полу), наследник торопливо смазал поклон родителям и выволок “главу рода Вэй” из зала. В своих покоях Цзян Ваньинь от души припечатал попутчика к стене. - Ты совсем из ума выжил?! Придавленный к стенке Вэй Усянь, расплывшись в улыбке, походил на кота, обожравшегося сметаны. - О, братец, полегче, я тоже соскучился! - протянул он и прикрыл глаза, подставляя щёку для поцелуя. Как бы ни хотелось Цзян Чэну в тот момент врезать не-брату за выходку с зеркалом - самоубийца! Связываться с живым мертвецом! - но на того, кто подставляется, закрыв глаза, рука не поднялась. Хитрая повадка “я открыт - делай, что хочешь” сильно пахла прошлым бродяжки и выбесила ещё больше. Тьфу, пропасть вам всем. Цзян-младший стянул с ноги мягкий сапог и в сердцах швырнул в стену. Вслед за первым сапогом полетел второй. Цзян Чэн забрался с босыми ногами на кровать и нахохлился там, как замёрзшая птица. …Из непрекращающейся болтовни сопровождающих их с братом в Облачные Глубины адептов Вэй Усянь почерпнул ровно две важных мысли. Первая: в Облачных Глубинах можно дышать, есть пареный шпинат и… всё. Вторая: в соседнем посёлке есть лучшее вино в Поднебесной - легендарная “Улыбка императора”. Конечно, запрет пить алкоголь в Гусу Лань не удержал молодого человека от того, чтобы запастись парой круглых бутылей “Улыбки”. Чтобы вино не отобрали на входе в Облачные Глубины, Вэй Усянь прикопал сокровище под ближайшим кустом. Затем дождался вечера, перемахнул через стену, выкопал бутылки и уже собирался тем же путём вернуться обратно, но дорогу ему преградил человек в белых траурных одеждах. Вэй Усянь обречённо вздохнул: - Слушай, дружище, войди в положение, я, как и ты, после долгой дороги, может быть, я налью тебе чарку, и ты забудешь о нашей встрече? Встреченный им незнакомец, определённо, был кровным Ланем. О том свидетельствовали вышитые на налобной ленте облака. На Лане были простые охотничьи одежды, на спине болталась по-боевому перехваченная ремнями коса. Иссиня-чёрные усы и бородка придавали ему суровый вид, но Вэй Усянь разглядел, что лицо незнакомца довольно молодо, поэтому и надеялся договориться. Увы, входить в положение Лань отказался. Тогда рассерженный Вэй Усянь откупорил вино и опустился на землю, нагло отхлёбывая прямо из горлышка: - Хорошо, я выпью это здесь. До территории Облачных Глубин, где начинают действовать правила, ещё целых пять шагов и стена, - заявил он. В следующий момент метнулся белый рукав, сверкнуло синим, а бутылка вина взорвалась прямо в руках юньмэнца, окатив его вином и осыпав осколками. Взбешенный воспитанник Цзянов вскочил на ноги. - Да что ты себе позволяешь?! Я столько денег потратил на это вино! Думаешь, отрастил усы, чтобы выглядеть старше, так можешь творить все, что угодно?! Незнакомец резко и катастрофически изменился в лице, точно Вэй Усянь отвесил ему пощёчину или что похуже. Однажды орден свалился на младшего из двоих братьев Лань, нелюдимого мечника-одиночку, никогда не собиравшегося быть правителем, Лань Циженя. Он был молод, непростительно юн для новых регалий, особенно в сравнении с убелёнными сединами членами совета старейшин. Чтобы хоть как-то видимо увеличить возраст и добавить себе внушительности, тогда ещё почти мальчишка Лань отрастил усы и бородку. Вэй Усянь - воистину, не обмануло дурное гадание - сам того не зная, ударил по больному. Вдобавок в этот недобрый вечер Великий наставник возвращался в дурном расположении духа с несостоявшейся ночной охоты. Отправиться размяться исполняющий обязанности главы ордена мог только в ночи. Но когда он, скинув регалии и оставшись в простом боевом костюме охотника, наконец добрался до места, двое уже тащили из реки странный долговязый труп твари, что прежде истошно квакала на луну и избивала мирных рыбаков. "Можешь творить все, что угодно?!" "Могу, нечестивец из Юньмэна: это моё “место силы". - Ах, ты...! Полыхнуло несколько синих печатей, вторая бутылка разлетелась вослед первой. В следующую секунду Вэй Усянь осознал, что не может разлепить губ. Так и не дождавшийся в эту ночь брата Цзян Чэн услышал о наказании шисюна только на рассветном построении. Вэй Усянь появился на теоретическом занятии, где его отсадили отдельно от всех прямо под неусыпный надзор неумолимого Лань Циженя. За малейший лишний шорох провинившийся юньмэнец получал по рукам. Свист, щелчок прутьев и сдавленный вскрик, слышные всей притихшей, как мыши, аудитории, заставляли Цзян Чэна метаться между ненавистью к тем, кто смеет издеваться над его братом и подчинённым, и желанием загрызть шисюна самолично. Когда к концу дня из рук Вэй Усяня выпадала даже каллиграфическая кисть, терпение у будущего юного главы Юньмэна кончилось. Увы, он услышал в ответ от преподавательского состава неутешительное: Вэй Усянь наказан и изолирован от любых контактов на целый месяц за оскорбление почти главы великого ордена Гусу Лань. Дурное гадание, невыполненное напутствие отца держаться вместе, снедающее ощущение открытой спины на учебных охотах и давящая на грудь ночная пустота, в которой больше не было защиты от кошмаров, извели Цзян Чэна уже к середине проклятого месяца. Брат, ослабленный одиночеством, и будущий глава, отвечающий за своего человека, был вынужден наблюдать, как молодой глава рода Вэй день ото дня краше не становится. Рожи издалека Вэй Усянь продолжал строить при любом удобном случае те же залихватские, но измождённый, хоть и по-прежнему опрятный облик невозможно было не замечать. Увы, сколько ни пытался Цзян Чэн говорить с местными старшими за брата, результата это не принесло. Приходилось учиться и считать дни. За благородно утрированное прилежание наследник Цзян не взялся - зачем оно обречённому? Занимался тем, что вызывало интерес, а прочим ровно настолько, чтобы не уронить чести. Ходил по грани, засиживался после отбоя у Не Хуайсана и его ребят, избегая тех вечеров, когда там играли в азартные игры; отвечая своему взрослому имени, стал ещё больше ценить ночь и сумерки. Ждал, когда закончится месяц испытаний, и этого... этого... гуля этого колодезного можно будет взять за отвороты и встряхнуть так, чтоб кости загремели. “Ненавижу. Все нервы вынул заживо”. Однажды Цзян Ваньинь, как обычно, вернулся в полупустой домик на двоих. По бездумной привычке запечатал дверь (бывало так, что припасенные для тренировок твари удирали по ночам из Минши), проверил придуманную ребятами из Цинхэ занавесь от света на окне (сооружённую из юньмэнской формы), а затем начал расплетать причёску, чтобы высушить голову. В купальне нельзя: неприлично без гуаня возвращаться через всю школу простоволосым. С мокрых волос на лицо и за ворот капала вода. Вдруг из окна над койкой что-то вывалилось прямо на спину. Первым жутким отголоском реакции было опоздавшее: "Жив останусь - печать на окно!" Зря он только на дверь, но поздно… Жгучий заряд спонтанной ци в неудобно вывернутой ладони скопился в ту же долю мгновения, но тут Цзян Чэн узнал сразу всё: запах, тепло, голос, ощущение. - Ты охренел..., - ошарашено даже не вспылил, а выдохнул юньмэнец, пока его завалили на постель и полезли взахлёб целовать. От котом ластящегося родного тепла изнутри поднималась какая-то не менее тёплая и неоправданная волна облегчения. У местной охраны было одно достоинство: после девяти вечера они начинали знатно клевать носами. К полуночи, когда у дверей и вовсе раздалось мерное похрапывание, Вэй Усянь удрал из-под ареста. В первую ночь до брата он не дошёл, зато добрался до Не Хуайсана, где и выяснил, что Цзян Чэн живёт один и где расположено окно наследника Цзян. Через сутки дело было за малым. Волосы настойчиво лезли в рот, мешая целоваться. Выходило плохо, однако останавливаться соскучившееся чудовище не собиралось. Цзян Чэн пытался что-то спрашивать между быстрыми поцелуями, Вэй Ин утвердительно мычал в ответ и уже дёргал пояс брата, норовя развязать узел, который, как назло, не поддавался. Да, поставить на рога кривой козы любое мало-мальски приемлемое восприятие себя нетерпеливый придурок умел. Если Цзян Чэн ему и дал (и взял, между прочим: соседи по комнате и койке сохраняли полный паритет, обратного не позволяла гордость обоих мальчишек), когда с отчаянья не нашёл пути не сходить с ума, то это не означало, что залезший в окно как на дурацкое свидание Вэй Усянь мог раздевать и вертеть его, как куклу или пионовую девку. Когда вдобавок ещё и прозвучало, что этот мнящий себя бессмертным просто сбежал, Цзян Ваньинь от души выругался и с силой отпихнул назойливое явление. В закромах юньмэнской делегации обнаружилось некоторое количество запасов, например, нарезанное ломтиками вяленное мясо. Пока Вэй Ин с урчанием бездомной собаки накинулся на скудный перекус, Цзян Чэн со всё возрастающей тревогой рассматривал брата вблизи. Сейчас ему хорошо были видны глубокие синяки под глазами Вэй Усяня, неловкие движения опухших пальцев, едва справляющихся с палочками. А при попытке ощупать спину беглый арестант утробно взвыл и дёрнулся в сторону, уходя из-под рук и едва не подавившись. Вдобавок Вэй Усянь надсадно кашлял и всё время жаловался, что мёрзнет. Когда шисюн заглотил последний кусок и со всем дурновкусием облизал пальцы, Цзян Чэн, недовольно промолчав про уличные манеры, перехватил его руки, чтобы посмотреть вблизи. И ощутил, что они раскалённые, как зимняя жаровня. В запасах юньмэнского сопровождения обнаружился, конечно же, и крепкий алкоголь. Велев Вэй Усяню раздеться и лечь, Цзян Чэн расположился на нём верхом пониже спины и щедро разлил под ладонями пахнущую откровенной сивухой жидкость. Как выяснилось, Вэй Усяня даже не осмотрели лекари. После всех наказаний ему просто выдали какую-то мазь, которая, впрочем, справлялась с задачей обезболивания, и отправили лечиться в ледяной источник. Очевидно, он-то и аукнулся полуголодному, непривычному к местным холодам юньмэнцу. Вдобавок у Вэй Усяня отобрали не только меч и пропуск на территорию, но также все цянькуни, талисманы, кисти, бумагу и охотничий нож. Поэтому помочь себе было нечем: даже намазать спину мазью было проблематично из-за непослушных рук. Цзян Чену хотелось кого-нибудь убить. И в таком-то подержанном виде этот герой-любовник полез к нему, едва ввалившись. Самонадеянный идиот! Стискивая зубы от злости, Цзян Чэн принялся старательно растирать брата, а попутно сумбурно излагать план действий, пришедший ему в голову. Раз младшего Цзяна слушать здешние высокомерные козьи морды не хотят, то он утром же отправит письмо отцу. Тот ради Вэй Усяня готов на всё, это до родного отпрыска ему нет дела (да плевать Цзян Чэн хотел!), так пусть отзывает наказание, иначе единственного из двоих сыновей ему изуродуют. Пусть говорит наставникам, что его тщедушный наследник не может без телохранителя, пусть Цзян Чэн до конца обучения носит клеймо слабака и маменькиного сыночка, наподобие расписного золотом белоручки Цзинь Цзысюаня, пусть, пусть... Цзян Чэн в эту минуту ненавидел себя, отца, садистов из Гусу Лань, собственную гордость, а тут соли на уязвленное самолюбие сыпанул ещё и Вэй Усянь, наивно распахнувший глаза: “Так ты пытался мне помочь?” Решил, что твой глава бросит своего человека на произвол судьбы, да?! - Цзян Чэн толкнул бы Вэй Ина со всей дури, если бы тот и так уже не лежал. - Ты серьёзно?! Когда всплыло, что, несмотря на своё незавидное положение, Вэй Усянь не забывал про брата и искал в пыли архивов записи об алых нитях и всём с ними связанным, Цзян Чэну стало почти стыдно. Верный товарищ и телохранитель пытался служить своему будущему главе даже из той западни, в которую угодил. Что ж. Решение было принято: утром главе Цзян будет написано письмо с воззванием о спасении Вэй Усяня, а заодно и с признанием наследника о том, как он непростительно долго утаивал от отца правду о результате своего ритуала. Через пару часов от растирания спиртом, утоления голода и возможности расслабиться Вэй Усяню, кажется, стало лучше. Растёртый и разнежившийся, почти обнажённый, он в конце концов просто утащил к себе трогательно-заботливого (и при этом удивительно не изменяющего самому себе в резкости и колкости) брата во второй попытке добиться того, зачем сюда пришёл. Теперь Цзян Чэн уже не так сопротивлялся, однако упрямство взяло верх - носом в подушку Вэй Усянь всё-таки оказался первым. Сладкие ощущения на грани невыносимого по всему телу окончательно приглушили остатки боли и лихорадки. Вэй Усянь кусал запястье, чтобы не издавать никаких звуков удовольствия - он не был уверен в надёжности глушащих стены талисманов, да и спровоцировать кашель в самый неподходящий момент не хотелось. Очнулся Вэй Ин лишь тогда, когда Цзян Чэн сдавленно выругался где-то на уровне его груди. Оказалось, что от полноты чувств он прихватил брата фактически за шею. - Эй, я тебя не придушил? - испуганно спросил Вэй Усянь, впрочем, уже отлично видя ответ по блестящим в полумраке весело-злым глазам наследника Цзян. - Пытался. Ещё и волосы мне предварительно с горла назад убрал, чтобы шею сворачивать удобнее было, - осчастливил его наблюдениями несколько выдохнувшийся, но зло-довольный результатом Цзян Чэн. - Не партнёр, а мечта, в Диюй тебя. Девок по сеновалам мне не передуши, как рысь куриц. …Несмотря на то, что чудом вырвавшись из сладкого сна к рассвету (вернуться под арест следовало до пробуждения стражи) Вэй Усянь выглядел почти здоровым, днём на занятиях он не появился. Примерно в середине дня к Цзян Чэну подошёл юноша из Ланей и сообщил, что ученика по имени Вэй Усянь утром нашли в собственной постели в жестокой лихорадке. Господин Вэй бредил и не реагировал на окружающих. Впрочем, как заверил Лань, к больному был приставлен лекарь и волноваться наследнику Цзян вовсе не стоило - простуда отступит в ближайшие дни.