Однажды в Мондштадте, в октябре

Peter Gundry — Grave Conversation

— Так это и есть ваш вопрос? Вы хотите знать, почему у вашего друга холодные руки?! Хэйдзо кивнул, продолжая всматриваться в лицо Моны Мегистус, не в силах оторваться — так пылали гневом ее глаза. Не женщина, а буря в стакане воды, честное слово. Интересно, это ему так повезло, или все астрологи такие? Хэйдзо понятия не имел, по каким вопросам обращаются к астрологам. Все его знания строились на слухах, нелепых домыслах и взаимоисключающих факторах. Говорят, определения через отрицания не строятся, но Хэйдзо, пытаясь разобраться в том, что такое астрология и с чем ее едят, других не придумал. По его теории выходило, что к астрологам обращались, когда не помогла полицейская смекалка, не помогли врачи, не помогли психотерапевты, не помогли монахини, и даже бармены с их предложениями нажраться в дупелину тоже не помогли. И астрологи оставались, как этакий запасной вариант: если ничего не понятно — взгляни на звезды. Понятнее не станет, но можно сделать вид. В астрологию Хэйдзо все равно не верил. В кабинете Моны Мегистус было тесно и душно, в столпотворении книжных шкафов даже вешалке не нашлось места, и Хэйдзо пришлось держать пальто в руках. Свое Мона швырнула на гору книг, а шляпу пристроила на стол, прямо на раскрытый атлас звездного неба. Со шляпы стекали натекшие в полы капли дождя. Портили страницы. — Слушайте, такие вопросы — это не ко мне, — сказала Мона. — Я медицинскими проблемами не занимаюсь. Мало ли, отчего руки холодными могут быть. Может, просто кровообращение плохое? — Исключено. — Сильные потрясения у вашего друга были? — Если и были, он не признается. — Или такое еще бывает от невзаимной любви и щемящего одиночества. — А менее романтичные варианты есть? — Вам не угодишь, — Мона фыркнула и сложила на груди руки. — Послушайте, я не могу обещать, что дам ответ, который вас устроит. Могу посмотреть судьбу вашего друга, но мне нужно знать о нем побольше. Кстати, почему он сам не пришел? Хэйдзо вздохнул и опустил плечи. Этот, в общем-то невинный вопрос отозвался у него болью в груди. — Я… — он замялся. — Я не хотел, чтобы он знал. Это, наверное, не этично, что я пришел вот так вот, не предупредив его, но у меня нет никаких намерений ему навредить. Просто я очень за него волнуюсь. Он сильно изменился в последние дни. Стал каким-то отстраненным, замкнутым, на все вопросы отшучивается. И каждый раз, когда он прикасается ко мне, я чувствую, какие у него холодные руки. Прямо как лед. Это еще в Инадзуме началось, мы ведь только сегодня утром приехали в Мондштадт, я подумал, что ему пойдет на пользу смена обстановки… Мона хмыкнула и потерла большим пальцем подбородок. Глаза ее перестали пылать и теперь выражали глубокую задумчивость. Она даже дышать стала тише. — Вот как… А у вас с этим другом близкие отношения? — Я бы даже сказал, более чем. — признался Хэйдзо. — Любите его? — Всем сердцем. — Можете поподробнее о нем рассказать? Что он за человек, сколько ему лет, под каким созвездием родился, если знаете? Хэйдзо был готов поклясться, что расслышал в голосе Моны нотки сострадания и какой-то еле уловимой тоски. Он сунул руку в карман пальто и достал сложенную папку. — Здесь все, что вам может пригодиться. Это копия полицейского досье, пусть и неполная, но вы все-таки не распространяйтесь о том, что я вам ее предоставил. А то вломят мне на работе по первое число, у нас с этим строго. Моего друга зовут Каэдехара Кадзуха, он из Инадзумы, как и я. Ему двадцать три года, уже почти двадцать четыре, а под каким созвездием он родился, я сказать не могу, он мне когда-то говорил, но я не запомнил. Помню только, что там было что-то то ли о листьях, то ли о деревьях… — Это уже что-то, — Мона воодушевилась. — Я сопоставлю ваши сведения с атласом звездного неба Инадзумы, посмотрю, может, удастся что-то выяснить. А какие-нибудь отличительные черты у вашего друга есть? Мне на всякий случай, для точности прогноза. — Он творческая личность, у него анемо глаз бога. А еще он курит. — Ну, про последнее могли не упоминать, — скривилась Мона. — Все анемо курят, это ни для кого не секрет. Вон даже наша магистр ордена тоже на перекуры выбегает, пока не видит никто. Хотя ничего удивительного, на такой-то должности… Продолжая бубнить что-то про госпожу магистра, вредные привычки и нервную работу, она раскрыла копию досье и принялась изучать его. В какой-то момент она остановилась, задумавшись, а потом отточенным движением руки скинула на пол шляпу, подвинула к себе атлас звездного неба и продолжила что-то высчитывать и сверять. Хэйдзо, сидя на единственном стуле в ее маленьком кабинете, вдруг почувствовал себя брошенным. Было душно. Захотелось на воздух. За окном тихо-тихо накрапывал дождь. — Мона… то есть, госпожа Мегистус, а сколько времени это займет? Мне когда вернуться? — А, это… — пробормотала она, не отрываясь от атласа. — Не знаю. Может, полчаса, а может всю ночь просижу. Завтра приходите. — Завтра во сколько? — уточнил Хэйдзо. — Да как придете! — Мона отмахнулась. — Хотите в обед, хотите — позже. Давайте, идите уже. — А по оплате… — Завтра заплатите, по факту. Так, двадцать девятое октября, значит… Погрузившись в атласы и карты, она, казалось, уже ничего не замечала. Хэйдзо встал и направился к выходу из кабинета, толкнул тонкую фанерную дверь. На двери висел календарь с невзрачным фото и сентябрьскими датами. Мона, видимо, забыла перевернуть страницу. Первое октября, думал Хэйдзо, идя по длинному коридору прочь. Двадцать девять дней до дня рождения Кадзухи. Двадцать девять дней хмурого осеннего месяца, который Хэйдзо заранее возненавидел всей душой, потому что именно в октябре у Кадзухи почему-то случались обострения всех его неврозов и тревог, которые он все остальное время прятал за мечтательностью, песнями под гитару, написанием стихов и отстраненной улыбкой. Кадзуха уверял, что ничего страшного, просто небольшая осенняя хандра, с ним такое не первый год. Хэйдзо знал, что Кадзуха не первый год с наступлением октября ложится в клинику для душевнобольных, предварительно наврав всем друзьям, что едет на Ватацуми повидать родственников. Кадзуха никому никогда не признавался в том, что он болен, как и в том, что никаких родственников на Ватацуми у него нет. Хэйдзо сам раскопал эту информацию, подняв медицинские карты и досье. Получил тогда выговор от начальства. Хэйдзо не раз размышлял, каково Кадзухе было в больнице, в этом аду на земле? Представлял, как Кадзуха сидит на больничной койке в палате на одного, в застиранной пижаме и со следами от капельниц на сгибах локтей. Как ему плохо от побочек с лекарств. Как пытается согреть дыханием коченеющие от холода руки. Как отмечает дни в календаре, сколько ему осталось терпеть: двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь — вот тебе и осенняя хандра, милый друг, за несколько лет пора бы уже было привыкнуть. Эти образы всплыли и теперь, едва Хэйдзо стоило выйти на крыльцо офиса, где располагалась конторка Моны, и впервые за несколько месяцев ему жутко захотелось курить. Не обманывай себя, что завязал, подумал он. Все анемо курят. Сигарету пришлось стрельнуть у мимо проходящей девицы в очках. Сигарета оказалась тонкой дамской, да еще и с ментолом, но так даже лучше, драть горло не будет. Хэйдзо затянулся, с трудом не закашлявшись, облокотился на перила крыльца. Вечерело, ветер усилился, несколько капель затекли за воротник пальто — от дождя даже под капюшоном не спрячешься. Небо темнело, в переулках зажигались фонари, и город слой за слоем сбрасывал с себя осеннюю хандру, разгорался новыми красками. Все-таки хорошо, что они с Кадзухой приехали на осень в Мондштадт. Может, этот октябрь у Кадзухи обойдется без срывов. Кадзуха уже, наверное, разложил вещи в их квартирке на верхнем этаже дома возле мельницы, сходил до рынка, познакомился с кем-то из местных. Местные, как успел выяснить Хэйдзо, приезжим радушны, встречают их как дорогих гостей. Расспрашивают обо всем, угощают горячей выпечкой и глинтвейном — это не инадзумцы с их вечной подозрительностью, нет, в Мондштадте, пока ты никому не вредишь, никто косо на тебя не посмотрит. Это в Инадзуме в октябре невыносимо сыро и холодно, дни похожи один на другой, время застывает в одном, самом темном и хмуром мгновении. Люди становятся сердиты и злы, уходят в работу, возвращаясь домой только спать — хорошо, что он уговорил Кадзуху уехать на осень в Мондштадт, может быть, ему на пользу пойдет, может быть, они, узнав друг друга получше… Телефон зазвенел третью в кармане пальто. От неожиданности Хэйдзо вздрогнул, окурок выскользнул из его руки и погас, упав в лужу на дороге. — Слушаю? — Хэйдзо, вы не успели далеко уйти? — послышался женский голос из трубки. — Это Мона. Я видела, вы остановились покурить на крыльце. Зайдите ко мне? — Вы уже закончили? — удивился Хэйдзо. — Так быстро? — Можно и так сказать… Вы зайдите, ладно? Во второй раз кабинет показался Хэйдзо еще тесней. Мона теперь занимала слишком много места: нервная, взвинченная, она нарезала круги по единственному не заваленному книгами пятачку. В воздухе пахло растворимым кофе и мокрой бумагой. — Что-то случилось? — спросил Хэйдзо. Мона протянула ему папку с досье и какие-то записи. Хэйдзо лишь мельком взглянул на них — снова не мог оторвать глаз от ее лица. Оно было до того испуганным и несчастным, будто Мона за десять минут, что они не виделись, успела натворить дел, тянущих на, как минимум, от двадцати до пожизненного. Хэйдзо никогда ни у кого не видел такого выразительного лица. Удивительная женщина. — Я все сопоставила, — сказала Мона. — Нашла созвездие, под которым родился ваш друг, спроецировала на чашу для гаданий карту звездного неба в день его рождения и сейчас, попыталась прочертить линии судьбы, но… — она замолчала, оборвав фразу на полуслове и снова принялась ходить туда-сюда. Плечи у нее дрожали. — Но теперь хотя бы все ясно… Я не знала, Хэйдзо, правда, не знала… — Мона, да что случилось?! — Я сначала не понимала, в чем загвоздка. У меня ничего не сходилось. А потом я поняла, что не могу спрогнозировать его судьбу, потому что она оборвалась несколько дней назад. Два, может, три, не могу сказать точно, мое водяное зеркало будто рябью покрылось. Такое случается, когда пытаешься предсказать судьбу мертвых людей. — она присела на край стола и закрыла лицо руками. — Мне жаль, Хэйдзо, мне так жаль, простите меня… Хэйдзо почувствовал, как у него подкашиваются колени и оперся спиной на ближайший шкаф. Услышал сквозь шум в ушах, как свалилась на пол тяжелая книга. — Мона, это невозможно… — пробормотал он, пытаясь не сползти на затоптанный пол. — Этого не может быть. Как он может быть мертв уже несколько дней, если мы приехали в Мондштадт только сегодня утром?! — Я не знаю, не знаю, — всхлипывала Мона, все еще не поднимая головы, — но звезды не врут, никогда не врут… — Мона, вы точно не ошиблись?! — Я никогда не ошибаюсь! — она злобно зыркнула на него из-под спутанной челки. — Я вам не какая-то гадалка портовая! Вы спрашивали, почему у него холодные руки — вот, я вам говорю! У него холодные руки, потому что он мертвый. Вы же полицейский, что, никогда не видели мертвых людей?! Хэйдзо не нашелся, что возразить. Все казалось каким-то нереальным. Неестественным. Будто он попал в дурной сон, где не действует ни логика, ни память, ни здравомыслие. — Скажите… — спросил он, и испугался, как неестественно и хрипло прозвучал его голос. — Сколько я вам должен за прогноз? — Ничего не надо, уходите. — Мона, вы же не можете работать бесплатно… — Не вам решать, что я могу, а что нет. — Я все понимаю, но… — Хэйдзо, — оборвала она его. — Перестаньте перечить мне. Забирайте досье и проваливайте. С этими словами она отвернулась, поправила шарф на плечах, села за стол и опустила голову, прижавшись к раскрытому атласу звездного неба щекой. Хэйдзо не видел ее лица, но был уверен, что она плачет. Все пространство тесного кабинета затопила вязкая тишина. Только дождь еле слышно моросил за окном, стучали капли по подоконнику. Хэйдзо, постояв еще немного, сунул руку в карман и достал кошель. Мона так и не сказала ему, сколько берет за прогноз (пусть и неудачный) и поэтому вытащил сумму чуть больше, чем берут врачи, и чуть меньше, чем стоит до беспамятства упиться в трактире. Положил деньги на край стола и направился к двери — хотелось поскорее выйти на воздух, но он все же задержался, чтобы перевернуть страницу календаря. Невзрачное фото сменилось другим, таким же невзрачным, числа под словом «Октябрь» остались такими же, только добавилась клетка «31». Хэйдзо нашел двадцать девятое число (это оказалась суббота), мысленно обвел его кружком. Перевел взгляд на первое число и мысленно закрасил черным карандашом. Первое есть. Осталось еще двадцать восемь. Он потянулся к двери, чтобы уйти, но Мона окликнула его, заставив замереть на пороге: — Зря вы сорвались. — сказала она. — Простите? — не понял Хэйдзо. — Говорю, зря курить снова начали. Три месяца держались, а теперь опять за старое взялись. И что с вами, анемо, не так? Совсем о себе не заботитесь…