Однажды в Мондштадте, в октябре

— Кадзуха? Кадзуха, вы слышите меня? Мимо окна пролетел еще один красный кленовый лист, сделал круг на ветру и скрылся за краем подоконника. За день мимо окна его палаты кленовых листьев пролетало около сотни. Кадзуха начал их считать с первого дня и поначалу часто сбивался. Первого октября, когда его привели сюда, отчаявшегося и опустошенного, обколотого транквилизаторами и оттого еле стоящего на ногах, он насчитал всего двадцать, и то, потому что не мог сфокусировать взгляд. Все расплывалось перед глазами, и поначалу Кадзухе казалось, что по внешней стороне оконного стекла скатываются вниз густые капли сиропа. Вязкого и сладкого, настолько приторного, что к горлу подкатывает тошнота. Он понял, что это листья, только пару часов спустя, когда лекарственный дурман немного рассеялся. Во второй день он смог насчитать тридцать пять. В те моменты, когда его не водили на процедуры, смысл которых он, как не силился, не мог понять, и когда не заставляли вталкивать в себя еду, которая вся была на вкус как смесь песка и обувного крема, он смотрел в окно и ждал, когда пролетит еще один лист. Он пытался угадать, с какой стороны он появится, как быстро полетит, будет ли кружится, налипнет ли на стекло с той стороны — вот было бы здорово! Налипнет, останется с ним на подольше, чтобы можно было получше его рассмотреть. Все прожилки, все острые грани, всю симметрию и грацию этой мимолетной осенней красоты… В моменты, когда он особенно засматривался, приходила медсестра и окликала его, заставляя бессильно злиться — на нее и на себя самого. Кадзуха, вы меня слышите? Кадзуха, вы можете говорить? Он не понимал, становится ему лучше от лекарств или нет. Психиатр что-то говорил про динамику, уж и не вспомнить положительную или отрицательную, совал под нос какие-то графики, пытался переводить что-то со своего непонятного врачебного языка. Вталкивал ему про какие-то риски, про какую-то декомпенсацию. Будто оправдывался за то, что вынужден обращаться с ним так — колоть препараты, от которых мутнеет в голове, оставлять в холодной палате, не выдавая ни перчаток, ни второго одеяла, ни лишней кружки горячей воды. Будто пытался убедить, что держать Кадзуху месяц, привязанным к койке ремнями по рукам и ногам — это необходимость и даже благо в какой-то степени… Кадзуха оценивал лучше ему или нет по кленовым листьям. Сколько их было сегодня? А сколько вчера? Это о чем-нибудь говорит? Вы отметите это в своих записях? — Вчера я насчитал сто двадцать штук, — сказал как-то раз. — Наверное, был сильный ветер, и меня это почему-то обрадовало. Я как будто почувствовал, что не одинок. Психиатр хмыкнул и кивнул головой, но новых записей в карту не внес. Не посчитал важным, должно быть. Дважды в день, поздним утром и перед сном заходила медсестра. Дежурно интересовалась, как у него дела, будто за двенадцать часов их разлуки что-то могло поменяться, делала ему укол и заставляла проглотить горсть таблеток. Воды, чтобы запить, поначалу не хотела давать, оставить у кровати бутылку, чтобы Кадзуха мог дотянуться, отказывалась тоже. Говорила что-то о том, что Кадзуха может попытаться себе навредить. Кадзухе пришлось повышать голос и изображать сумасшедшего, чтобы добиться своего, и врач на сеансах потом целую неделю пытался раскопать в этой просьбе какой-то скрытый смысл. Листьев за окном в те дни почему-то пролетать стало меньше. Потом опять по сотне в день, как всегда. В глубине души Кадзуха боялся, что однажды врач скажет ему, что окно его палаты выходит на глухую стену, и никакого клена там нет. И листьев тоже нет. Что они ему мерещатся, хотя из окна машины скорой, на которой его привезли, он видел возле клиники целую кленовую рощу. Ему потом объяснили, что это парк, куда те пациенты, у кого не такое тяжелое состояние, как у него, выходят погулять или встретиться с родными. Кадзуха тогда им позавидовал, но потом, поразмыслив, начал сочувствовать. Даже обрадовался, что родных у него нет, и никто не видит его таким — слабым, полумертвым, исхудавшим до заострившихся скул и торчащих ключиц. Иногда ему хотелось позвонить Хэйдзо и попросить приехать, но он так и не решился. Подумал, что лучше расскажет ему про клен за окном как-нибудь в другой раз. Когда будет поживее. Когда они встретятся, чтобы запоздало отметить его день рождения, который как раз выпадает на предпоследний день заключения здесь — если его, конечно не решат оставить еще на неделю-другую. — Сколько сегодня? — спросила как-то раз медсестра. Был вечерний обход, и клен за окном уже утонул в ночи, но один листок все-таки задержался на стекле, прибившийся дождевыми каплями. Медсестра была уставшая, и ничего спрашивать явно не хотела, но, похоже, за три с лишним недели, что Кадзуха находился здесь, начала испытывать к нему что-то вроде снисходительного сочувствия. — Девяносто один, — ответил Кадзуха. — Вот этот девяносто второй. — Повернитесь ко мне? Кадзуха продолжал смотреть на лист, не отрываясь. В палате было темно, горела только настольная лампа на тумбочке за изголовьем. Лист на стекле выглядел кусочком темно-гранатовой глубины, маленьким осколком увядающей жизни в этой вырезанной из мира комнате, пахнущей лекарствами, мертвой безысходностью и застиранными простынями. — Ваш врач сказал мне, что у вас нет ни симптомов шизофрении, ни психомоторного расстройства. — Я не понимаю вас. — Я говорю, повернитесь уже, симулянт, хватит изображать кататонию! Кленовый лист проехался по мокрому стеклу вниз, на секунду замер и улетел, подхваченный порывом ветра. Кадзуха вздохнул и повернулся к медсестре, стараясь смотреть не на нее, а куда-нибудь мимо. — Вот, молодец, — сказала она. — И чего вы в это окно пялитесь все время? Интересное там что-то за окном? — Вы не поймете, — ответил Кадзуха, — там вся моя жизнь. — Опадающие листья клена — это вся ваша жизнь? Глупостей не говорите! Сгиба локтя коснулась спиртовая салфетка, а потом в вену воткнулась игла. Кадзуха поморщился от боли. — Что вы мне колете? — Надо же, — хмыкнула медсестра. — Почти месяц уже лежит, а только под выписку заинтересовался. Снотворное я вам колю. А то спать плохо будете. Станете среди ночи вырываться и орать как резанный. Или, чего доброго, надумайте каких-нибудь глупостей, встанете с кровати и полезете в окно, — она потуже затянула ему ремни на запястьях и лодыжках. — Ладно, пойду я. Спите давайте. Сегодня без таблеток, доктор сказал, вы на поправку пошли. Она поднялась с табуретки, выключила лампу и, шаркая по полу туфлями, направилась к выходу. Кадзуха не стал смотреть ей вслед. Он снова повернулся к окну — теперь, когда палату затопила темнота, очертания клена за окном снова проявились. Ветви едва заметно покачивались на ветру, и какая-то дымка, еще более темная, чем ночное небо, окутывала их, будто клен тоже готовился погрузиться в сонное марево вместе с Кадзухой и со всем миром вокруг. Сегодня без таблеток, вы пошли на поправку. — Как же так? — спросил бы он. — Как же так, если листьев за окном каждый день становится все меньше и меньше? — Конец октября, — ответил бы кто-то рациональный, вроде Хэйдзо. — Они уже почти все осыпались. — Глупостей не говорите, — ответила бы медсестра. — Почему вы все время упоминаете клен за окном? — спросил бы врач. — Это для вас что-то значит? Что будет значить наступление дня, когда мимо окна не пролетит ни один лист? Я снова стану живим? Я рассохнусь, превращусь в пыль, развеюсь по ветру, выйду на новый круг жизни, забыв все, что пережил здесь? Я останусь ждать до следующей осени?.. Кадзуха, вы слышите меня?.. *** — Кадзуха, вы меня слышите? Вы можете говорить? Голос в трубке принадлежал незнакомой женщине, и Хэйдзо в ту же секунду пожалел, что решился ответить. Звонок застал его в прихожей, когда он отряхивал от дождевых брызг пальто, приткнув у вешалки сумку с покупками. В его планах было сообразить что-нибудь простое на ужин, а потом предложить Кадзухе прогуляться до лавочки возле «Мондштадского купца», где всем желающим за смешную цену наливали глинтвейн, но, вернувшись, увидел, что Кадзуха лег вздремнуть. Его кровать стояла возле стены у окна, выходящего во внутренний двор, и сначала Хэйдзо показалось, что в окно он и смотрит, но, прислушавшись, различил его мерное глубокое дыхание, какое всегда было у него во сне. Его судьба оборвалась несколько дней назад, мне так жаль, Хэйдзо, простите… — Простите? — Кадзуха, это Миюки, я звоню из психиатрического госпиталя Наруками! — продолжала женщина из телефона. — Мы вас прождали целый день, куда вы пропали?! — Извините, Кадзуха не может сейчас говорить, — ответил Хэйдзо, на всякий случай понизив голос и отойдя подальше, — Что вы хотели? — Почему вы отвечаете на его звонки? — голос в трубке зазвенел сталью. — Кто вы такой?! — Меня зовут Сиканоин Хэйдзо, я детектив полиции Инадзумы. Все, что касается Кадзухи, вы можете рассказать мне. Говорите, вы звоните из госпиталя Наруками? В трубке ненадолго замолчали, потом послышался шелест бумаги и чьи-то неразборчивые голоса. Видимо, Миюки с кем-то советовалась. Хэйдзо вдруг ощутил, как в душе поднимается смутная тревога, будто он совершил серьезную ошибку, но в чем? Или это голос Миюки подействовал на него так? У нее был приятный тембр, но тон — как у сурового врача, заметившего, что пациент под шумок выплюнул таблетку. — Вы не указаны в списке доверенных лиц, — сказала она еще минуту спустя. — Я не имею права выдавать вам медицинскую тайну. Позовите к телефону Кадзуху. Почему он не может подойти, с ним что-то произошло? Вы сказали, что вы полицейский, он что, под арестом?! — Нет-нет, я его друг, — поспешил пояснить Хэйдзо. — Мы давно знакомы. Если не верите мне, спросите Кано Нану, она работает у вас медсестрой в отделении неврозов. Она моя кузина, она подтвердит, кто я такой. В трубке снова послышались приглушенные голоса и шуршание бумаги. — Ладно, — ответила Миюки, — тогда будьте добры напомнить вашему другу, что он должен был сегодня лечь к нам на плановую госпитализацию. Это было согласованно еще месяц назад, но он не явился. Если он не явится в течении трех дней, мы будем вынуждены снять с себя всю ответственность за его состояние. — Он не явится, — Хэйдзо с удивлением понял, что у него задрожал голос. — Он сейчас… не в Инадзуме. Мы уехали на весь этот месяц, так что даже при всем желании… — Вы с ним уехали?! Хэйдзо, вы понимаете, что вы наделали? Я не имею права раскрывать вам детали, но не предупредить не могу: его состояние нестабильно, а вы, препятствуя его лечению, подвергаете опасности и его, и себя. Если вы готовы, а главное, если понимаете, какую на себя берете ответственность… — Я полицейский, — перебил Хэйдзо, — уж поверьте, я понимаю. В повисшей паузе Хэйдзо почувствовал, как Миюки злится: то ли на Кадзуху, то ли на него, то ли на собственное бессилие. И с чего простому врачу из какого-то госпиталя, так переживать за пациента? Не за статистику же радеет, в самом деле! — Я все-таки хотела бы поговорить с Кадзухой, — сказала она. — Я передам ему, он вам перезвонит, — ответил он. И повесил трубку. Стало очень тихо, и Хэйдзо вдруг понял, что так и стоит посреди кухни в промокшем пальто. Сумка с продуктами осталась под вешалкой. За окном темнело, кухню заливало сумеречной синевой. Из неплотно закрытой форточки тянуло холодным сырым сквозняком, с улицы доносился шум дождя и скрип возвышавшейся за соседним домом ветряной мельницы. Хэйдзо захотелось сбросить пальто, переодеться в домашнюю футболку и пижамным штаны и залезть к Кадзухе под одеяло. Просто, чтобы не быть одному. Они ведь вроде вместе приехали в Мондштадт, вместе сняли эту квартирку на последнем этаже дома с красивыми балконами и черепичной крышей, вместе решили провести этот октябрь вдвоем, так почему между ними такая пропасть? Пропасть отрицаний, недоговорок и тишины, от которой у одного от одиночества и нерастраченной любви болит сердце, а второй прячется под одеялом, тщетно пытаясь согреться, да все никак? — Хэйдзо? — послышалось за спиной. — Ты уже вернулся? Кто-то звонил? Он обернулся и увидел, что Кадзуха стоит в коридоре. Сонный и немного помятый, с пледом на плечах, он был похож на разбуженного кота, и в любой другой ситуации Хэйдзо затопило бы нежностью. Теперь же, после всех этих звонков и отъездов, он явственно ощутил, как холодеет в груди. Ничего не было, тебе приснилось, они ошиблись номером, ты не слышал этот разговор, Кадзуха, скажи, что не слышал… — Это Миюки. Из госпиталя Наруками. Сказала, что они ждали тебя сегодня, но ты не пришел. Ты снова должен был лечь к ним, да?.. Даже в темноте коридора он увидел, как Кадзуха побледнел, а его лицо застыло, как у мертвого. — Так ты… — прошептал он, — ты знал?.. — Только о том, что у тебя было уже две госпитализации. Больше ничего. — Это она тебе разболтала?! — Кадзуха, послушай… Он кинулся к нему, на ходу стягивая пальто, но не успел — Кадзуха сполз по стене на пол и уткнулся лбом в согнутые колени. Хэйдзо присел рядом и взял его руки в свои. Вздрогнул от холода его кожи. — Ты не должен был узнать, — прошептал Кадзуха, все еще не поднимая головы, — я хотел тебе рассказать, но боялся, что ты… — Эй, все хорошо, — позвал Хэйдзо, — Кадзуха, ты слышишь меня? Он не ответил, закрываясь еще сильней, только сжал руку Хэйдзо, так, что ногти впились в ладони. Хэйдзо присел поближе, осторожно погладил его по спине. Кадзуха вздрогнул всем телом, и широкая футболка сползла с его плеча, обнажив татуировку на ключице — узор из парящих на ветру темно-красных кленовых листьев.