Однажды в Мондштадте, в октябре

Кадзуха курил, стоя у открытой форточки. Почти весь дым подхватывал и уносил ветер под темное небо и холодный вечерний дождь, но что-то попадало и в дом. Хэйдзо морщился и фыркал носом — не со зла, для виду больше. Дым сигарет Кадзухи его никогда не раздражал, в отличие от дыма сигарет чьих угодно еще. Возможно, дело было в самом Кадзухе, а не в сигаретах. — Ты бы, может, на улицу спустился? Или окно открыл пошире, — оторвался он от чтения, — этак нас старик Гете из квартиры выгонит. — Не выгонит, — отмахнулся Кадзуха и сделал еще одну затяжку. В форточку ворвался порыв ветра, и Кадзуха, поежившись, поправил плед на плечах, — Я сегодня, пока тебя не было, спустился в «Хорошем охотнике» еды на ужин взять, так его в очереди встретил. Он сначала спросил, как мы обосновались, а потом вдруг разворчался чего-то. Сказал, что инадзумцы вообще сумасшедшие все — серьезно, так и выразился! — но мы с тобой вроде ничего, так что нас он, так и быть, потерпит. Представляешь, а? — Вот же гад, — выругался Хэйдзо. — Хотя, говорят, те, кто сдают квартиры, все такие. — Сумасшедший я, как же… — Кадзуха, казалось, не расслышал, — в задницу меня пусть поцелует, старый хрен. Хэйдзо засмеялся и перевернул страницу. — Давно не слышал, чтобы ты ругался. Кстати, а с точки зрения врачей, то, что ты ругаешься, это хороший знак или не очень? — Не помню, — вздохнул Кадзуха, — кажется, хороший. Я как-то раз наговорил гадостей психиатру, обиделся на него уж не помню, за что, а он на следующем сеансе стал говорить мне что-то про динамику, направленность агрессии… Прости, я не запомнил. Я вообще тогда смутно происходящее воспринимал. Хэйдзо кивнул, мол, ничего страшного. Кадзуха бросил в пепельницу окурок и, подумав, закурил еще одну. На улице поднялся ветер, сильнее застучали дождевые капли по стеклу. В комнате стало еще темнее, и Хэйдзо опустил настольную лампу поближе к бумагам. Неудобно было читать в такой темноте, а врачебный почерк разбирать — совсем невыносимо. Он поглядывал на Кадзуху то и дело, как ему, нормально? Кадзуха скрывал свою болезнь от Хэйдзо два года, получается. Отлеживался в клинике в период обострений, в остальное время делал хорошую мину при плохой игре. Теперь, когда Хэйдзо все узнал, а слова «депрессивное расстройство» перестали быть расхожим синонимом плохого настроения, все как-то поменялось. Хэйдзо смотрел на Кадзуху и видел, как у него в груди, чуть правее сердца, расползается темная холодная пустота. Как она поглощает его день за днем все сильнее, забирает у него радости, тревоги, вдохновение, желания — забирает все, оставляя лишь беспросветное безразличие ко всему, упадок и холодную безысходность. Кадзуха, казалось, и не жаловался, будто смирился. Будто думал, что это нормально, оно так у всех, у кого-то больше, у кого-то меньше. Хэйдзо читал его карту страница за страницей, едва разбирая смысл за сухими и заковыристыми медицинскими формулировками. Кадзуха поначалу пытался объяснять: вспоминал то, что говорили врачи, искал в интернете какие-то статьи, столь же сухие и заковыристые, но потом устал и пошел курить. Хэйдзо смотрел, как огонек его сигареты описывает круги в темноте, как в форточку улетает дым, и глушил в себе желание пойти присоединиться. Сколько, месяца три он не курит? Три месяца, да. Если не считать сегодняшнего срыва. Как только Мона узнала об этом, бездна ее забери… — Знаешь, в последний раз, когда я лежал в клинике, я каждую ночь думал, что завтра попрошу у медсестры телефон и позвоню тебе, — сказал Кадзуха, все еще глядя в окно. — Представлял, что скажу тебе, что ты ответишь, рад ли будешь слышать меня? Как буду оправдываться, куда я пропал. Как начну сочинять какую-нибудь ерунду, а ты меня раскусишь через минуту, — он засмеялся и затянулся снова, задержал дым в легких, — но я почему-то так и не позвонил. Слишком стыдно, наверное, было. — Тебе было стыдно? Передо мной?! — А чему ты так удивляешься? Конечно, было. Сам подумай, твой приятель, которого ты месяц не видел, вдруг звонит тебе и признается, что лежит в психушке. Как бы ты отреагировал? — Справился, как у него здоровье, наверное? — Брось, — Кадзуха выдохнул дым и затушил окурок, — я видел в клинике тех, кто решался рассказать о своей болезни родным. И что с ними после этого происходило. Сначала родные начинали их жалеть. Потом говорили, что болезнь — это временно, мол, ничего страшного, все наладится. Потом отдалялись от них, все меньше решались контактировать. Потом, когда они выписывались, их никто не встречал… А спустя несколько недель они возвращались с тяжелыми рецидивами. — Думаешь, я бы так с тобой поступил?! — Нет, — Кадзуха немного помолчал, — хотя, если бы поступил, я бы не обиделся. Хэйдзо вздохнул и снова опустил глаза в бумаги. Он не злился. Чисто физически не мог злиться на Кадзуху дольше пары секунд. Злость его, едва зародившись, тут же сменялась пониманием, усталостью, отголосками нежности в сердце. Глупыми надеждами, что все однажды наладится. Доктора его надежд не разделяли: в карте встречались прогнозы, и все были, как один, не особенно радужными. Выходило, что Кадзуха, если и придет в относительную норму, никогда не избавится от этого гнетущего чувства пустоты под ребрами, никогда не сможет больше видеть мир в радостных и ярких тонах. Депрессия привязалась к нему, как роковая любовь, задушила в объятиях, изгоняя всех, кто посмеет подойти к нему хоть на миллиметр ближе, чем хочется ей. Всех, кто посмеет сократить дистанцию, выстроенную из жалости, непонимания и неискренней вежливости. — Я в «Хорошем охотнике» тебе тоже еды взял, — сказал Кадзуха, — лунный пирог и тушеное мясо с яблоками и морковкой. И кофе еще купил. Сумерского, как ты любишь, две упаковки. — Спасибо, — отозвался Хэйдзо. — Ты злишься на меня? — Нет, не злюсь. Чего на тебя злиться? — Прости, иногда я сам не понимаю, что несу. Наговорю ужасных вещей, а только потом осознаю, как это было обидно. — Сказал же, я не злюсь. — Но я правда боялся, что ты начнешь жалеть меня, как безнадежного больного… — добавил Кадзуха, понизив голос, и снова отвернулся к окну. — Мне тогда казалось, что только так ко мне относиться и можно. Что другого я не заслуживаю. Я и до сих пор так думаю иногда, хоть и всеми силами гоню эту мысль. Хэйдзо вздохнул и оторвался от его карты. Оставалось дочитать последний лист. Дальше шли какие-то графики, схемы приема препаратов, дозировки — все то, что Хэйдзо бы не понял, как бы не старался разобрать. — Я не из жалости пригласил тебя поехать в Мондштадт. — сказал он. — Я просто хотел провести с тобой этот месяц. И не мог позволить тебе сгнить в этом чертовом госпитале. — Но если не из жалости, — отозвался Кадзуха, — то тогда почему?.. — Потому что я люблю тебя, — ответил Хэйдзо. Кадзуха застыл у открытого окна. Сквозняк трепал его волосы, распущенные по плечам, плед соскользнул вниз, обнажая худую спину под тонкой футболкой. Ему было холодно, точно, он даже задрожал, но закрыть форточку не потянулся. Стало тихо, дождь, кажется, перестал, только ветер шумел и где-то вдали скрипели лопасти мельниц. — Хэйдзо… — прошептал Кадзуха, — Хэйдзо, ты… — Иди мне кофе свари, — попросил Хэйдзо. — И лунный пирог разогрей. А то я ничего не ел с обеда. — Понял, — кивнул Кадзуха. — Сейчас. И, закрыв, наконец, окно, побежал на кухню. Хэйдзо глянул ему вслед, прислушался, как он гремит посудой. Признание сорвалось с языка легко, как очевидная истина, простая и известная всем, а теперь Хэйдзо не понимал, что чувствует и что должен. Он закрыл медицинскую карту, встал из-за стола, поднял с пола плед и повесил на спинку стула. Подошел выглянуть в окно — Мондштадт заполняла темнота, но улочки светились разноцветными фонариками вдоль дорог, вывесками, квадратными деревянными окнами. Вечерняя серость отступила, и ночь подарила городу новую жизнь. Когда-нибудь они с Кадзухой вольются в нее: купят по стаканчику глинтвейна и обойдут за одну ночь весь Мондштадт, вернутся домой под утро, усталые и счастливые. И пусть депрессия Кадзухи сколько угодно твердит, что это невозможно, что ничего кроме жалости к Кадзухе испытывать нельзя — Хэйдзо не будет ее слушать. Депрессия никогда не бывает права. Может, когда-нибудь, и Кадзуха перестанет ей верить. *** Когда Кадзуха вернулся, Хэйдзо возился с печкой буржуйкой, пытался подложить под сосновые поленья скомканную бумагу для растопки. Лист бумаги он взял из медицинской карты, выбрал, где текста было меньше всего. Кое-как пристроив, он чиркнул спичкой, и пламя заиграло, разгораясь все сильней. Кажется, больше бумаги не понадобится. Печка была в их доме больше для красоты, чем для тепла, дом прогревала хоть и сильно, но ненадолго. Больше создавала уют и воздух сушила. Старик Гете заверял, что центральное отопление в доме есть, и оно и вправду было, но работало еле-еле, как и во всем городе, впрочем. За печку Гете заломил им арендную плату выше средней, потом еще и за дрова содрал, но Хэйдзо все равно согласился. Решил, что Кадзухе печка понравится. Будет, где замерзшие руки согреть. Кадзуха вынырнул из темноты за спиной, присел рядом, поставил на пол две чашки кофе и тарелку с пирогом. Посмотрел на огонь и улыбнулся. Улыбка вышла едва заметной, будто последние силы у него отняла, но все равно искренней. За ужином они молчали. Хэйдзо не решался задавать вопросов, а Кадзуха, обхватив чашку обеими руками, придвигался все ближе к печи, пока на его лице не заиграли оранжевые отблески огня, а скулы не раскраснелись от жара. — Ты прочитал, да? — спросил он, когда Хэйдзо оставил тарелку в сторону. — Прочитал, — ответил Хэйдзо. — Кстати, а откуда она у тебя? Я думал, в таких госпиталях не дают карты на руки пациентам. — Это копия. И даже не спрашивай, каких усилий мне стоило выпросить ее. Я тогда превысил дозировку, и у меня случился небольшой эпизод гипомании… это врачи так прилив сил и оптимизма при депрессии называют. И я уговорил твою кузину мне ее достать, сказал, что имею право знать, что со мной происходит. Она отпиралась сначала, но потом согласилась. Из-за нашей с тобой дружбы, наверное… Ты ведь еще считаешь меня своим другом? — Не говори глупостей, конечно, считаю. И все еще люблю тебя. — Да прекрати ты повторять это так часто! — Кадзуха вздрогнул, и пролил несколько капель кофе на выложенный плитками пол возле печи. — Я пока не могу свыкнуться с этой мыслью. Не могу в нее поверить. Как ты можешь так говорить, когда знаешь обо мне… да черт побери, вообще все обо мне знаешь?! Он со злостью покосился на копию медицинской карты, все еще лежащую на полу возле печи. Побуравил ее взглядом несколько секунд и отвернулся к огню. Хэйдзо вспомнил, что у него в портфеле лежит еще и копия полицейского досье, не особо, впрочем, информативного, в голове еще крутится заключение Моны по поводу его судьбы, но говорить не стал. Нечего его добивать. Когда-нибудь потом расскажет. Он сделал большой глоток кофе и присел к Кадзухе поближе. Дотронулся плечом до его плеча. Кадзуха не поднимал головы, все смотрел то на пламя, то просто перед собой. От него еле заметно пахло табаком и молотым кофе. — Ты зря так думаешь, — произнес Хэйдзо. — Человека нельзя узнать по выписке из медицинского заключения, пусть даже от психиатра. Эти бумажки — просто описание того, что происходило с тобой в не самые лучше моменты жизни. Это не приговор. — Я не верю тебе, — прошептал Кадзуха, — хочу поверить, но не могу… — Это излечимо. Мы найдем хорошего врача, который не будет кормить тебя одними таблетками и привязывать ремнями к кровати в холодной комнате… — Так не бывает, — его голос становился все тише, — они не верили, что я поправлюсь. Говорили, что мне может стать полегче, но понимали, что я вернусь. Все туда возвращаются, рано или поздно, Хэйдзо, мне говорили, я видел… — …но даже, если твоя депрессия не отступит до конца, я все равно не брошу тебя, — закончил Хэйдзо, все еще не отрывая взгляда от его лица. Допил кофе и оставил кружку в темноту комнаты. Прислушался к шуму ветра за окном, чужому тихому дыханию и треску поленьев. Кадзуха придвинулся ближе, наклонился и спрятал лицо у него на груди. Положил на колено все еще холодную, но немного отогревшуюся от жара печки ладонь. Несмело попытался прижаться сильней, потереться щекой, будто боялся, что его оттолкнут или все еще до конца не верил, что такое возможно. Хэйдзо опустил ладонь ему на затылок, помассировал корни волос и, осмелев, поцеловал в макушку. У Кадзухи еле заметно задрожали плечи. — Иногда мне кажется, что я тебя не заслужил, — прошептал он одними губами, так что Хэйдзо едва расслышал, — иногда смотрю на тебя, и думаю, что ты — сошедшая на меня милость анемо архонта, если архонты вообще снисходят до людей. Чувствую себя опавшим кленовым листом, тонущем в холодной воде, а тебя представляю ветром, который встряхивает водную гладь, подхватывает этот лист и дает ему сил лететь дальше. — Кадзуха… — прошептал Хэйдзо, — это то, что ты рассказывал мне? Про клен за окном?.. — Доктора бы сказали, что это плохой знак. Что я говорю метафорами. Они там метафоры не любили. Говорили, что это глупости, не слушали меня. Даже в карте пометок не делали. Он замолчал и на секунду прижался к Хэйдзо сильнее, а потом поднялся, будто что-то для себя решив. Допил кофе и тоже отставил кружку, потянулся к папке с бумагами из клиники, а другой рукой открыл дверцу печи. Хэйдзо, завороженный и шокированный, смотрел, как Кадзуха смял первый лист своей карты и кинул в огонь. Пламя вспыхнуло сильнее, ненадолго высветив из темноты его лицо. В глазах все еще стояли слезы, но взгляд был решительным и твердым, губы сомкнуты — совсем не как у человека с депрессией! Лист догорел, оставив после себя лишь горстку золы, и Кадзуха кинул к нему второй. Когда прогорел и он — кинул третий. — Я давно не видел тебя таким, — сказал Хэйдзо, глядя на него. Кадзуха сжигал медицинскую карту методично, страницу за другой. — А я давно таким не был, — ответил он, все еще не отрывая глаз от огня. — Ты уверен?.. — Уверен. Я больше туда не вернусь, — он все же обернулся, и легкая улыбка заиграла на его губах. — Ну, что смотришь сидишь? Давай со мной. Не говори, что не хотел сжечь эту дрянь, пока читал ее от корки до корки. Хэйдзо засмеялся и, подтянув папку поближе к себе, скомкал следующий лист и бросил в огонь. Пламя тут же поглотило его, оставляя пепел от диагнозов, заключений и тревожных прогнозов, от сухих и безжизненных слов, которыми доктора пытались описать пустоту в чужой душе. Ветер завыл в трубе, и дым унесся вверх, в холодное ночное небо, чтобы раствориться в нем и улететь. С каждым сожженным листом Кадзуха становился все радостнее и будто живей. Хэйдзо с каждой улыбкой на его лице чувствовал все сильней, как в душе зарождается что-то, похожее на счастье.