Стрела и меч

Для того, кто вечно рисковал жизнью, прощания были роскошью. Так было, по крайней мере, почти десять лет назад, когда они едва были знакомы, когда пустились в сумасбродное приключение, оба из чувства долга, и оба же остались со своими спутниками из-за крепкой дружбы. Нет ничего, что учило бы тебя любить больше, чем постоянная близость смерти, что-то шепчущая на ухо своим холодным дыханием. Но сейчас они стояли, так близко друг к другу, и, казалось, разделенные сотнями бездонных пропастей. Молчали, утопая в вырывающихся наружу словах. На мгновение, на это единственное, несчастное мгновение, весь мир померк, исчез в блаженной темноте опущенных век, сжался до ощущения ткани, кожи под пальцами, до теплого дыхания, гладящего по щеке. Они ненавидели прощаться. Но это было лучше, чем быть разделенными без шанса на него. Евангелина молчала, запоминая каждую деталь, каждый вдох мужа, каждое движение его плеч под пальцами, ощущение тепла, едва заметное давление его рук на ее талии. Она не хотела открывать глаза. Увидеть печальное выражение его лица, пересечься взглядом со стоящими где-то поблизости детьми — все это означало признать неизбежное. Смириться со своим бессилием. Со всеобщим бессилием. Они должны были расстаться. Они должны были попрощаться. Гроуви молчал, вдыхая до безумия родной запах светлых волос, пробивающийся сквозь покрывавшую их пыль и тяжелый смрад крови на его теле, все еще висящий в воздухе. Он сжимал на ткани свои настоящие пальцы, прижимая жену к себе, хмурился, и отказывался думать. Никаких мыслей — только нежность ее кожи, только молчаливая близость и теплота дыхания. Всему миру пришлось бы подождать, пока он сам бы не захотел отпустить ее, свой свет и воздух. Мир бы не дождался. И ему пришлось бы сделать это, невзирая на свои желания. Потому что таков долг героя. — Я не хочу вас отпускать, — прошептала Евангелина, едва заметно сжимая пальцы на его плечах, и Гроуви грустно усмехнулся, чуть качая головой, потираясь своим лбом о ее. — Все будет хорошо, — ответил он таким же чуть различимым шепотом, пытаясь призвать на помощь всю свою браваду и смелость. — С детьми ничего не случится, я их от чего угодно защищу. — Я не только о детях беспокоюсь, — почти устало произнесла Ева, поднимая ладонь ему на щеку, и, сдаваясь, открыла глаза. Он прильнул к ее руке, хмуря брови, и она видела, болезненно четко видела, как сильно это прощание ранило его. Собственное сердце обливалось кровью, и кра осторожно погладила его по щеке, пытаясь хоть как-то ослабить его боль. — Я больше не хочу тебя терять… — прошептала она, поднимая руки и обнимая его за шею, прижимаясь так близко, что они почти стали одним целым. Гроуви молча ответил на объятья, сжимая руки, будто пытаясь спрятать ее от целого мира, в котором им неизбежно предстояло потерять друг друга. Однажды он больше не сможет убегать от смерти — он знал об этом, он был недостаточно глуп, чтобы не знать. Будь проклята мудрость, неизбежно настигавшая его с годами, будь проклят жизненный опыт. Иногда он скучал по тем дням, когда он совсем ничего не понимал. Будь проклято осознание того, что она — Ева, его Ева, его жена, мать его детей, его солнце и трава, точный выстрел сияющей стрелы, заслуженно раздраженный взгляд из-под нахмуренных бровей, нежность поцелуев, красота, стать, верность, любовь, его любовь, вся его жизнь — смертна. Куда более смертна, чем он сам. — Я боюсь потерять тебя… — признался он тем же шепотом, едва громче дуновения ветра, тогда, когда у него было еще две руки, и она держала его пальцы в своих ладонях, прося его не думать о божественных силах, текущих по его венам расплавленным золотом. — Я люблю тебя, а остальное неважно. — Руби присмотрит за мной, — отвечает Гроуви вместо этого, поднимая уголки губ в улыбке. Если он попытается позвать, он знает, Рубилакс тут же отзовется на любую его мысль. Об этом ей не стоит переживать, за него волноваться не стоит вовсе. Она же знает, что он сделает все, что в его силах, и даже больше, чтобы вся семья вернулась домой. Особенно теперь, когда там, чуть поодаль, на руках у Амалии — их младший сын. И если будет нужно, Сэдлигроув потеряет вторую руку, ноги, снова умрет и воскреснет, показывая смерти язык уже в третий раз, но вернет их домой целыми и невредимыми. Всех их. Ева прижимается к нему, крепче стискивая объятья, и знает это. Она знает, насколько бесполезно просить его позаботиться о себе, знает, насколько глупо и бессмысленно пытаться просить его остаться целым и невредимым, потому что она знает и то, что случись что-нибудь — он рванется в бой первым, он грудью защитит свою семью, и, если будет нужно, погибнет. Потому что он — Гроуви. Ее Гроуви, ее Сэдлигроув, ее муж, отец ее детей и самый иопоголовый иоп на свете, золотая пыль на окровавленных перчатках и удивительная нежность сухих губ, горячая кожа и густые рыжие волосы, что так и норовят запутаться вокруг пальцев и никогда-никогда их не отпускать, запах пыли и огня, герой, легенда, упрямство, импульсивность, любовь, ее любовь, вся ее жизнь, которую ей уже доводилось терять. — Не вздумай умирать, — просит она с напускной злостью, и Гроуви даже тихо смеется, зарываясь носом ей в плечо. — Иначе я тебя из-под земли достану. И заставлю целый месяц сидеть дома с детьми. Сам будешь их развлекать — всех троих. Гроуви смеется чуть громче, обнимая ее крепче. Эта угроза звучит больше, как обещание. Обещание того, что у них снова будет дом, и они все будут в нем вместе. — Согласен, — выдыхает иоп едва слышно. Ева трется щекой о его кожу, и Гроуви молчит о том, как ее горячие слезы обжигают его. — Сэдлигроув. Гроуви медленно открывает глаза и оборачивается, поднимая взгляд на Голтарда. Тот смотрит на него понимающе и почти виновато. — Пора. Ева чувствует, как сжимаются его пальцы на ткани ее одежды. Даже ощущает, как пробегает по его телу едва заметная дрожь. Знает, что он поджимает губы и хмурит брови, прежде, чем коротко кивнуть в ответ и обернуться к ней. — Пора… — повторяет он слова своего наставника, и Евангелина смотрит в его медовые, печальные глаза. Гроуви пытается улыбнуться ей, хоть как-то подбодрить. Ева чувствует, как ее сердце разрывается на части. Он поднимает свою настоящую ладонь, мягко гладя ее по щеке, и целует ее, вкладывая в этот поцелуй всю горечь и нежность, какую его иопское сердце способно вместить. Ева чувствует соль на своих губах, и упорно убеждает себя в том, что все будет хорошо. Отстранившись друг он друга, они переглядываются, печально улыбаясь, и оборачиваются, услышав отчаянно громкий всхлип. Дети стоят где-то совсем недалеко. Элили плачет, вцепившись в одежду Флопина и пачкая ее слезами. Мальчик же молчит, хмуря светлые брови, и всеми силами делает вид, что по его лицу не бегут дорожки соленой воды. Ева и Гроуви снова переглядываются, не говоря ни слова, и одновременно опускаются на колени рядом с детьми. Те оборачиваются — Элили бросается к Еве, Флопин падает в раскрытие объятья Гроуви. Двойняшки так похожи — оба трутся носами о родительские плечи, оба глядят на них мокрыми от слез глазами и улыбаются дрожащими губами, изо всех своих детских сил делая вид, что все хорошо. Ева целует Элили в лоб, Гроуви треплет Флопина по волосам, улыбаясь ему. Дети утирают слезы и позволяют родителям подняться на ноги. Амалия делает шаг к семейству, и Евангелина благодарно кивает и ей тоже, целуя подругу в щеку, прежде чем забрать из ее рук маленького сына. Та утирает набежавшие слезы и улыбается ей в ответ. — И не вздумай называть его Пином, — хмурится Ева, снова подходя к Гроуви и передавая малыша ему. Сэдлигроув смеется, но ничего не отвечает, глядя на то, как кра мягко гладит сына по щеке и так же целует его в лоб. — Берегите себя, — просит Гроуви, глядя на Еву. Та поднимает губы в улыбке. — Мы же Перседали, — говорит она, касаясь пальцами его щеки. — Что может с нами случиться? Гроуви усмехается в ответ. Как бы сильно его разум не пытался, он не может не поверить ей. Ева всегда была умнее него — так с чего бы не доверять ей сейчас? Евангелина опускает ладонь. Гроуви улыбается ей. И они отворачиваются друг от друга, уходя в разные стороны, прекрасно зная о том, что могут никогда не встретиться, но не думающие об этом. Они любят друг друга. Они любят своих детей. И все они однажды вернутся домой.