Чёрный зонт

      Грузная подошва кожаного сапога с силой ударилась о мутную поверхность лужи и расплескала прохладную воду на пригретый солнцем асфальт и штанины дорогих темно-синих брюк, заставляя прохожих обратить внимание на мужчину, одетого в теплое, шоколадного оттенка, пальто, с распахнутым черным зонтиком в руках, что смотрелось диковинно для такого на удивление знойного и ясного после ночного ливня дня.       Шел он присутулившись, будто не выдерживая груза плеч, и совсем не смотрел на дорогу, только безразлично прятал поблекшие желтые глаза в землю, иногда моргая ими поочередно: сначала левым, а затем, с задержкой в полусекунду, — правым.       С каждым шагом на пути возникало все больше ямок и царапин, будто в преддверии того, что окраина города становилась все ближе и ближе, пока он рваным движением не свернул за угол и не оказался напротив пошарпанного печально-серого здания двенадцатого общежития.       Взгляд устремился вверх и стал выискивать знакомое окно. На это понадобилось не больше минуты. Как бы много времени не прошло с тех пор, но все те вечера, когда он в ожидании сидел под ним с букетом цветов — когда роз, когда астр, когда георгинов, когда еще каких, вовремя попавших под горячую руку — не прошли даром. Его расположение уже ничего не сможет выбить из головы.       Открытые настежь створки, из-за которых небрежно торчали занавески, заставили Антона передернуться, стиснув в ладони ручку. Очень вовремя. В лицо тотчас ударил поток ветра и поднятой им пыли, подхватывающих зонт, намекая как бы, что идти дальше — плохая идея.       Но Антон выглядел холодно и невозмутимо. Кажется, ему не было никакого дела до непогоды. Она не помешала ему твердым и уверенным ходом добраться до лавки, бессильно опуститься на нее и закрыть глаза ладонью.       Постепенно внезапная "песчаная буря" стихала и стало совсем тихо. Нет, этот район всегда был таким, но когда ты осознаешь, что в один момент эту перманентную тишину разрушили сирены машин скорой помощи и крики ужаса, это безмолвие начинает сильно давить на голову и вызывать какую-то странную неоднозначную тревогу.       Был человек, и вот его уже нет. И никакого напоминания об этом, кроме травмирующих воспоминаний, навечно выжженных в подкорке, тревожащих посреди ночи. Как будто все это с самого начала было затянувшимся кошмарным сном, и из этого злосчастного окна вот-вот, потирая заспанные глаза, выглянет радостный Олежа, одарит Антона милой гостеприимной улыбкой, впустит к себе и будет до самого вечера рассказывать обо всем на свете, начиная тем, как редко они видятся, заканчивая прочитанными на этой неделе книгами.       Антон настолько отчаялся, что был бы рад любому слову, сорвавшемуся с губ Олежи...       А тем временем с неба сорвалась ледяная капля дождя и упала на колено, заставив отвлечься от тревожных мыслей. Затем, еще одна, и еще, пока ливень все сильнее и сильнее набирал обороты, отбивая на темном нейлоновом куполе какую-то беспорядочную заунывную мелодию.       Опять. Опять стоило Антону вспомнить об Олеже, как начался дождь. Изо дня в день он окончательно убеждался в том, что на него наслали какое-то печальное проклятие, по всей видимости, за то, что тот так и не смог защитить настолько близкого человека до и помочь ему после. Хотя, признаться честно, может оно и заслуженно.       Тяжкий вздох. Невысокий каблук отстукивал о треснувшую плитку, иногда сбиваясь с ритма. Антон еще долго сидел на том же месте и мок. Кто ж знал, что зонт защищает настолько плохо, когда в ослабших дрожащих руках его клонит вперед, так, чтобы тонкие ручейки с него окончательно оставляли надежды остаться с сухими брюками или вовсе заливались за шиворот.       Единственным, что смогло убедить Антона уйти, стало наступление вечера. И вот он, шмыгнув носом и спрятав руку в вымокший карман, побрел обратно, глядя на пустые омрачневшие улицы и достраивая в их образе глупые параллели с собственным состоянием.