Два сердца

      — Хэй, капитан! Сегодня тот самый день, а?              — Я останусь.              Старший помощник капитана застыл, так и не дойдя до Хонджуна, комично подняв руку вверх в надежде по-дружески похлопать по плечу. Он останется? Серьезно?              — Постой, но ведь…              — Я решил больше никогда не сходить на берег, Минги. — Хонджун отворачивается от штурвала, опираясь на него спиной, и скрещивает руки на груди. — Каждый раз одно и то же! Всего день, а я снова и снова провожу его одинаково! Кружка за кружкой, опьянение, публичный дом, женские и мужские тела, полный отруб! А потом опять сюда, на десять лет. И так из раза в раз. Я настолько не хочу выходить на сушу ради этого, что готов до конца жизни просто скитаться по морям! — к концу своей тирады капитан раздраженно рычит, всплескивает руками и возвращается обратно лицом к штурвалу, хмуро разглядывая приближающуюся землю на горизонте.              — Да ладно тебе, дружище! Ну, не знаю, попробуй поменять маршрут? За прошедших десять лет, к сожалению, особо ничего не изменилось, это я тебе сразу скажу. — Минги все же подходит к товарищу и закидывает свою огромную руку ему на плечо. — Но ведь ты можешь сам поменять что-то?              — Однажды я уже пробовал поменять маршрут, — руки сжимают холодное дерево, а брови все сильнее сходятся на переносице, — и в итоге напился вина, аки Крови Господа, и переспал с тремя монашками.              — ДА ЧТОБ МЕНЯ КРАКЕН СОЖРАЛ, КИМ ХОНДЖУН, ТЫ СЕРЬЕЗНО? — старпом громко хохочет, согнувшись пополам, утирая выступившие слезы. — Что ты вообще забыл в монастыре?              — Менял маршрут. — и старпом снова практически валится на пол в очередном приступе смеха.              Хонджун устало прикрывает глаза, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Тоскует ли он по суше? Соскучился ли он по земле и траве, по шуму ярмарки и стонам шлюх? Воспоминания о прошлых выходах на сушу не находят никаких отголосков в душе, а сердце, запертое в рундуке в его каюте, не сбивается с обычного ритма. Не соскучился. Не тосковал.              Эту ночь он проведет иначе. Не как три тысячи шестьсот пятьдесят дней назад. Он дал себе это обещание примерно лет шесть назад, лежа на своей кровати и разглядывая потолок каюты, на котором фантомными картинками проигрывались все его выходы на сушу. Однообразно. Неинтересно. Скучно. Осточертело. И никакая смена локации, ни какой-либо иностранный порт не могли изменить вечно повторяющиеся события. Кажется, его бывшая наложила на него ещё одно проклятие.              — Друг, давай же! Дай этому дню еще один шанс! Обещаю, я прослежу за тем, чтобы твоя задница не оказалась ни в одном публичном доме или кабаке. Погуляй по улочкам, посети ярмарку, полюбуйся на деревья вблизи, в конце концов! — Минги опирается на штурвал, пытаясь заглянуть в глаза капитана, скрытые челкой.              — Хорошо, ещё один шанс. Но учти, если и в этот раз я снова проснусь где-нибудь в объятиях пышногрудых проституток… — его голос как никогда серьезный, а пара черных, действительно черных, глаз смотрят с угрозой, и кажется, словно вода под кораблем начинает бурлить, — и клянусь, Минги, я лично скормлю тебя Кракену.              Старпом взглатывает, немного отходя назад, но широко улыбается.              — Обещаю, этот день будет особенным! — и Минги сбегает, на ходу зовя Юнхо, чтобы сообщить о том, что у них на ближайшие сутки есть миссия.              Хонджун громко выдыхает, опираясь локтями на штурвал. Ерошит отросшие сзади волосы, упираясь лбом в нагретое на солнце дерево. А затем поднимает голову, и его взгляд невольно направляется в сторону горизонта, прямо туда, где безоблачное небо соединяется с морской гладью.              — Ынсон, это ты мне изменила, спешу напомнить! К чему это глупое проклятье? — грустно обращается он то ли к небу, то ли к волнам, вспоминая свою бывшую. На секунду ему показалось, что одна из волн блеснула, яркой вспышкой отразив от себя солнечный луч. Перед глазами образ девушки всплывает, со скрещенными на груди руками и закатанными глазами, так и кричащий «Что, уже и пошутить нельзя?». Ким усмехнулся, но благодарно кивнул, посчитав это ответом морской богини. В этот раз все будет по-другому.              

1 июля 1717 года.

                    Порт Бриджтаун встречает шумом, запахом сырой рыбы и духотой. Солнце вот-вот сожжет волосяной покров каждого, кто дольше получаса находится под его жаркими лучами. Торговцы обмахиваются всем, что попадет под руку, скрывая головы тряпками и платками, вливая в себя литры воды, которая, кажется, испаряется прежде, чем достигает их ртов. Сырая рыба и прочие «морские гадости», что продают торговцы, вот-вот превратится в сухую закуску к пиву, источая смрад, оседающий призрачным слоем на слизистой носов прохожих, еще долго преследуя их. Хонджун на это все лишь морщится, поспешно покидая корабль и практически отбегая от берега вглубь порта, лишь бы избавиться от стойкого запаха.              — Такая жара стоит, я уже и сам не уверен, что не хочу напиться в тени кабака, — стонет капитан, бросая грустный взгляд на «Летучего Голландца», обдумывая свое скорейшее возвращение на борт. — Мне кажется, я все же вернусь на корабль.              — Кэп, погодка чудесная, солнышко светит, ярмарка скоро откроется, а ты ноешь. Ну, посмотри на Минги, он вон как радуется! — Юнхо, квартирмейстер «Голландца», тычет пальцем в оголившегося по пояс от жары Минги, улыбаясь и смеясь с того, как сильно недовольный Хонджун отличается от бесконечно счастливого этим выходом на сушу старпома.              Ким переводит усталый взгляд с одного друга на другого, закатывает глаза и поспешно покидает их и всю команду, отдав простой приказ «отдыхать и развлекаться». Раз уж пути к кораблю, кабакам и публичным домам ему закрыты (а больше в порту заняться особо нечем), он решает бездумно прогуляться по улочкам, заскочить в пару магазинов и прикупить что-то для себя или команды. Ходить приходится близко к домам, чтобы спрятаться от палящих солнечных лучей в тенях их крыш.              — Мне, пожалуйста, бутылку рома, только нормального, а не этого вашего разбавленного нечто, — Хонджун все же решил зайти выпить, но дабы не оставаться здесь, вливая в себя литр за литром, он посчитал, что просто купить выпивку и покинуть заведение будет отличной идеей, не рушащий его концепта «сегодня будет по-другому». Заплатив и покинув помещение со стеклянной и, на минуточку, полной бутылкой жидкости, на удивление пахнущей нормальным ромом, пират радостно продолжает движение по улице, намереваясь посетить ярмарку. Солнце медленно двигалось к горизонту, скрываясь за редкими облаками, которые становились минутным спасением для всех сегодня, а народ с улиц постепенно уходил, направляясь на ту же ярмарку. Дорога перед капитаном становилась пустой.              — Юный господин, постойте! Куда вы бежите!              Хонджун оборачивается на крики, доносившиеся откуда-то с соседней улицы, и в эту же секунду чувствует, как в него кто-то врезается. Кто-то очень маленький и звонко смеющийся. Опустив голову вниз, он видит перед собой ребенка, трущего нос после столкновения. Его лицо грязное, в черных волосах застряли листья. Красивая и явно очень дорогая одежда была местами порвана, вся в песке и еще каких-то пятнах. Мальчишка поднимает на препятствие свои огромные, искрящиеся жизнью глаза и улыбается, вытягивая руку вперед и отряхивая рубашку на Хонджуне в том месте, где врезался в него, словно он мог ее испачкать.              — Извините, пожалуйста! — у мальчишки звонкий и мягкий голос, под стать его глазам.              — Господин, вернитесь! Ваша матушка будет волноваться! — из-за поворота слышатся новые крики, а затем выбегает женщина, явно старше сорока, запыхавшаяся, немного красная от беготни, но в идеально отглаженном белом фартучке и таким же белым платком на голове.              Ребенок быстро оборачивается, прикидывая, как быстро он сможет от нее скрыться и куда лучше бежать, а затем хватает Кима за руку и уносится прочь, утягивая пирата за собой. Один поворот, второй, третий. Они быстро отрываются от преследующей их женщины, покидая улицы и ряды домов, выходя на возвышающийся над морем берег, с которого открывался вид на заходящее солнце. Слева виднелся порт, и среди причаливших кораблей можно было увидеть «Летучего Голландца». Мальчик, вдохнув поглубже морского воздуха, отпускает руку Хонджуна, напоследок обернувшись, и подходит поближе к краю, садясь прямо на траву. Хлопает ладошкой по местечку рядом, приглашая сесть, и весело кивает, когда пират садится рядом, переводя взгляд на море.              — И часто ты так незнакомцев утаскиваешь на закат полюбоваться? — Кима все устраивает, вообще-то. Он же хотел по-другому? Вот и получай целое приключение. — Это может быть опасно. А вдруг я ем детей.              — Обычно я в людей не врезаюсь, — спокойно отвечает юнец, осматривая мужчину рядом с собой, — тем более в пиратов. Вы же пират? Папа много про них рассказывал, и вы под описание подходите. Разве что бороды нет.              — Это он тебе про Черную Бороду рассказывал?              — О нем! Я бы тоже хотел быть пиратом, но папа сказал, что это плохо, — мальчик заметно грустнеет, рассматривая корабли в порту. А затем, будто что-то придумав, с горящими глазами поворачивается к Хонджуну и протягивает ладонь. — Если я не могу быть пиратом, хотя бы буду дружить с пиратом! Меня зовут Сонхва, хотите быть моим другом-пиратом?              От порта доносятся крики чаек, громкие голоса людей и музыка. Мальчишка перед Хонджуном держит руку протянутой и почти не моргает, с надеждой ожидая, когда его ладонь пожмут. И весь его образ, с этими его вьющимися черными волосами, в белоснежной сорочке и грязном, местами порванном весткоуте из красивой, переливающейся ткани, совсем не вписывался в окружающую среду, некрасивым акварельным пятном выделяясь на фоне берега и закатного солнца, ныряющего в море. Так и хочется его кистью вымыть. Но Ким, видя искру надежды в его глазах, шумно выдыхает, ставит бутылку с ромом рядом с собой и пожимает маленькую ладонь, отмечая, какая она теплая.              — Так и быть, буду твоим другом-пиратом. Я Хонджун.              — Хонджун — красивое имя, но совсем не пиратское. У тебя есть пиратское имя? — Сонхва заинтересованно смотрит, но заметив растерянность на лице нового друга, спешит пояснить. — Ну, знаешь, Черная Борода — пиратское имя, а настоящее у него — Эдвард Тич. Понимаешь, о чем я?              — А, ты об этом… — на секунду пират отводит взгляд на свой корабль, пытаясь придумать себе «пиратское имя», про себя смеясь с собственной глупости. Вот уж что, а псевдонимы он сам себе еще не придумывал! — Авалон. Меня называют так.              — Авалон… Папа про тебя не рассказывал.              — Я еще не успел насолить королевскому флоту, — отшучивается Хонджун, мысленно припоминая, какие легенды ходят вокруг его настоящего «пиратского имени» (которое даже не он придумал!). — А про каких пиратов тебе папа рассказывал?              — Черная Борода, Джентльмен Пиратов, Повелительница морей и Калико Джек, — мальчик загибал пальцы, перечисляя всех, о ком слышал от отца, а затем притих, пытаясь вспомнить, не забыл ли он кого-нибудь.              — Не хочу хвастаться, но я со всеми ними знаком!              — Врешь! Они великие пираты, а про тебя даже мой папа не знает. А он почти про всех великих пиратов знает! — Сонхва скрещивает руки на груди, путаясь в кружевах рукавов, но почти сразу принимает более удобное положение, намереваясь продолжить беседу. — А ты мне расскажешь про кого-нибудь?              — О ком бы ты хотел узнать? — Хонджун открывает бутылку рома и отпивает, кивая горизонту. Да, он не мечтал провести этот день в компании ребенка на берегу, но такой расклад его, в целом, очень даже устраивает.              — Про самого крутого и страшного пирата, о котором ты знаешь!              — Про самого страшного? — Ким дожидается кивка, а затем садится в позу лотоса лицом к мальчишке, вытягивает руки вперед, двигая пальцами перед лицом, сужает глаза и тихим голосом спрашивает, — ты знаешь что-нибудь о Морском Дьяволе? О проклятом капитане и его корабле-призраке, носящем имя «Летучий Голландец»? Знаешь?              Сонхва хмурится, подозрительно косясь на пирата перед собой, и на секунду пирату показалось, что он смотрит на него, как на сумасшедшего.              — Это все выдумки! — выпаливает мальчик. — Никаких проклятий не существует, и корабля-призрака тоже нет. Как и Кракена. Эх, Хонджун, мне папа о настоящих пиратах рассказывает, а не эти сказки, — он поднимает глаза на нового друга, замечая в его глазах мелькнувшую грусть. — Ну, ладно, расскажи мне о нем!              — Вот, другое дело! — Хонджун сразу же веселеет. — Однажды, один юный пират…              … Отправился на поиски несметных богатств со своей небольшой командой из шести человек, шести его близких друзей. У них было небольшое судно, примитивный черный флаг с криво вышитым черепом, минимум пушек и ядер на борту, но зато максимум духа приключений и огромное желание найти то, за чем они отправляются. Но кто же знал, что карта, выкупленная у сомнительного старика на Тортуге, приведет их совсем не к сокровищам ацтеков…              Карта привела их к проклятому острову, на котором жила морская богиня Ынсон, повелительница всех тварей морских, будь то рачок или русалка. С этого острова всегда возвращался лишь один, дабы рассказать о том, что случилось, обеспечив этим самой Ынсон еще несколько лет спокойствия без каких-либо внезапных гостей. А пиратов она ой как не любила. Шумят, мусорят, топят корабли, вредя этим морским жителям, отлавливают бедняжек русалок ради какой-то там слезы! Ужасные люди! Вот она их и отлавливала, всячески мучая, а из костей постепенно выстраивая себе забор вокруг домика.              И вот, казалось бы, пойман и капитан, и его команда. Все семь парней готовились к худшему, успев прочесть все молитвы, что знали, но богиня, увидев в них лишь семь юнцов, без каких-либо грехов за спиной (и в тот момент пленники выдохнули, благодаря судьбу за трусость, ибо именно она не позволяла напасть хотя бы на торговое судно), пощадила пиратов. Но отпустила не всех, нет. Целый год с ней жил их капитан, помогая по хозяйству (как же это было унизительно для него, Сонхва, ты не представляешь!). И стал этот пират ей люб. Старший юноша, самый ответственный и храбрый, покорил сердце морской владычицы, навсегда заняв все ее мысли.              Их отношения быстро развивались, и вот уже капитан перестал думать о море, напрочь забыв о приключениях, его команде и корабле, что все это время тоскливо стоял у острова, ожидая, когда капитан вновь поднимется на его борт, расправит паруса, поднимет якорь, а флаг вновь будет весело развеваться на ветру. А команда, покинувшая остров на старом корабле, что стоял у берега много лет, оплакивая их развалившуюся компанию, год бесцельно плавали по морю. Они пытались вернуться, чтобы вразумить околдованного любовью капитана, но карты у них больше не было.              Но капитан, давно уже утратив светлые чувства к богине, ночами выбегал на обрыв, тоскливо вглядываясь в горизонт, в надежде увидеть там свою команду, пусть и на другом судне. Нередко его голову посещала мысль о побеге. Вот же, корабль стоит, садись да плыви на всей скорости. И лишь мысль о том, что морская богиня разгневается на него не давала этой мысли развиться дальше. И пусть, если бы она потопила его одного, но чувствовал пират, что мстить она будет жизнями его драгоценной команды.              — Я должен уйти.              — Не пущу!              — Ынсон, я все равно когда-нибудь тебя оставлю! Уже завтра, да в любой момент, я могу умереть!              Морская богиня грустнеет на глазах, устало садясь на стул. А ведь правда. Он ее покинет однажды, и не важно, что их разлучит: море или смерть. Взгляд ее падает на рундук, стоящий в углу дома, с висящим на нем замком в виде сердца и ключом, воткнутым в него. Она забрала его с одного из кораблей, чью команду давно превратила в забор, с мыслью, что это вещь нужная и когда-нибудь пригодится.              — Я дарую тебе бессмертие. Цена — ключ от твоего сердца.              — Есть какой-то подвох, да? — капитан знал возлюбленную как себя самого. И был прекрасно осведомлен, что в магии ее всегда есть «но».              — Любой пират, кто присоединится к тебе, станет бессмертным тоже, но уже не сможет покинуть команду. Часть корабля, часть команды. Но не отказывайся сразу, я тебе еще Кракена отдам! А то он совсем расклеился, лежит на дне и спит все время. Вы хоть развлечете его. Ну, как тебе?              — По рукам. — пират протягивает ладонь для пожатия, без толики сомнения в глазах. Бессмертие, вечная жизнь в море, ручное морское чудовище, что может быть лучше?..              … — И тогда богиня поднялась со своего места, схватила кинжал, что держала всегда при себе, и проткнула грудь юного пирата! — Хонджун внимательно следит за мальчишкой рядом. Тот таращит на пирата глаза, ненароком хватаясь за одежду в районе собственной груди, и кивает, призывая продолжать рассказ. — Она сделала большой и глубокий разрез, и вырвала сердце из груди возлюбленного.              Пират подносит руку к груди мальца, делает хватательный жест и выносит ладонь вперед, изображая бьющееся в ней сердце. Мальчик вот-вот рухнет в обморок, видимо, его фантазии достаточно, чтобы представить подобную картину в красках. Его взгляд все бегает от руки пирата к его глазам, и во взгляде этом столько неприкрытого ничем восторга, что Хонджун не может не рассказать историю до конца…              … — Твое сердце, милый. Ключ от твоего сердца, буквально, — тихо произносит она, опуская ослабевшее тело на пол. С уст ее все время лились шепотом молитвы, прерываемые на слова любви. И лишь когда бездыханное тело пирата начало синеть от потери крови, она замолкла. Тишину нарушали бульканье крови и тихое, ровное сердцебиение в ее ладони. Дрожащей рукой богиня открыла рундук, с осторожностью положив в него сердце, а после поспешно захлопнула, щелкая замком. Тело за ее спиной пошевелилось.              — Ты мне сердце вырезала, — констатирует факт пират, поднимаясь с пола и с интересом разглядывая, как рана на груди чудесным образом сама затягивается, рисуя на коже некрасивый темный шрам. — И что теперь?              — Теперь мы с тобой будем вместе вечно. Разве ты не рад? Не покидай меня…- Ынсон сжимает в ладонях ключ от замка, прижимая его к груди.              — Рад… Да, — пират обнимает возлюбленную, внимательно смотря на рундук и слыша, как из него доносится ровный стук его сердца…              … — А следующей ночью, забрав с собой рундук с сердцем, и украв ключ, капитан уплыл на своем корабле, месяцами разыскивая свою команду. И вот, когда команда и их капитан наконец встретились, он не позволил им ступить борт на «Летучего Голландца». Ведь тогда они никогда боле не смогли бы покинуть корабль и команду, обреченные на вечное скитание по морям.              — И что тогда? Они же согласились на это, правда? У него же сейчас есть команда? Он же там… не один? — с нетерпением задает вопросы Сонхва, ерзая на месте. Ему чертовски хочется знать, чем же кончилась эта история, и не остался ли проклятый капитан совсем один.              — Разумеется они согласились! — оживленно ответил Хонджун. — Они бы ни за что не бросили своего капитана. Потому что их команда — одна большая семья, понимаешь? — Сонхва много раз кивает и хлопает ресницами, ожидая концовки.              — Так вот. Команда дружно перебралась на «Летучий Голландец», готовая вечность бороздить моря, грабить суда и искать сокровища. Но недолго они были счастливы.              — Что же случилось? — спрашивает мальчишка, будто вот-вот заплачет.              — Ынсон нашла их, — как-то грустно продолжает пират…              … Ынсон нашла команду, нашла капитана. И до глубины души обиженная предательством, прокляла его. Отныне капитан мог лишь раз в десять лет покидать свой корабль, чтобы провести время с той, что даровала ему бессмертие. Пират, на самом деле, не жалел, ведь море и приключения — его свобода.              И спустя десять лет путешествий, сотни потопленных и съеденных Кракеном кораблей (что очень не нравилось богине), две сотни найденных сундуков с сокровищами, команда вынуждена вернуться на остров к Ынсон. И стоило капитану переступить порог, как он застал возлюбленную в объятиях другого пирата. Владычица морская давно уж разлюбила юного пирата, влюбившись в другого мужчину…              … — Постой, а пират? Капитан! Он любил ее? — Сонхва выставляет ладошки вперед, останавливая рассказ нового друга. Он запутался.              — Больше, чем Ынсон, он любил только свою команду и море. — грустно отвечает Хонджун. — Любил, очень сильно ее любил.              — Но он сбежал! — недоумевает мальчик, хмуря брови и надуваясь. — Если бы любил, не ушел бы.              — Он любил команду больше. Она его семья. И вообще, ты что, не слышал фразу «Если любишь — отпусти»? — Хонджун тычет пальцем в детскую щеку, а затем снова отпивает ром, глубоко вздыхая.              — А богиня… Она его разлюбила?              — Да, ее сердце принадлежит другому пирату, — кивает капитан. Сонхва поднимает на него взгляд, с грустью разглядывая чужой профиль.              — Наверное, капитану очень грустно теперь, — мальчишка дергает траву, а затем резко останавливается, словно его осенило. — А богиня сняла свое проклятие? Она же больше не в обиде!              Хонджун по-доброму усмехается и качает головой.              — Нет, не сняла. Сказала, что это послужит ему уроком.              — Это не честно. — Сонхва снова дуется, скрещивая руки на груди. Ну разве так можно? Бедный пират!              — Ну, он это заслужил. Зато вся остальная команда может выходить на сушу в любое время. Она не так жестока, — защищает пират богиню, но сам глубоко в душе до сих пор злится. — Ну ладно, Сонхва, чем ты занимаешься? Что тебе нравится? — внезапно переводит тему Хонджун, чтобы отвлечься от воспоминаний об Ынсон, о собственном проклятии и о том, что через несколько часов он вновь поднимется на борт «Летучего Голландца» и не сможет покинуть его десять лет. Опять.              — Мне нравится читать, а еще я хожу к учителю по рисованию! Ой, знаешь, недавно я нарисовал маяк…              

***

                    — Как думаешь, чем сейчас занят кэп? — Минги и Юнхо, оторвавшись от команды, гуляли по улочкам порта, заглядывая в разные ларьки.              — Учитывая, что мы должны были проследить за ним, но сейчас даже не имеем понятия где он, — Юнхо смеется, — то он сейчас точно пьет. Мы провалились.              — Он скормит меня Кракену, — старпом бледнеет, хватаясь за голову. — Нам нужно срочно обойти все кабаки!              — Расслабься! — за их спинами появляется Чонхо, абордажник и основная сила команды. — Я, так и быть, защищу тебя.              — А взамен? — Чонхо усмехается на вопрос Минги. — Черт возьми, Хо, ты никогда не делаешь кому-то добро просто так! Кроме Ёсана… Везунчик.              — Я тебя защищу, но картошку Уёну всю следующую неделю чистишь ты.              — По рукам! — старший помощник протягивает руку младшему, с силой пожимая ее. Юнхо рядом лишь смеется, мысленно посылая благодарности себе прошлому за то, что ничего лично капитану не обещал.       

***

             Хонджун и Сонхва болтали несколько часов подряд, пока на порт не опустилась тьма, а ветер не стал слишком холодным. От уроков рисования, до уроков фехтования, от историй о Кракене, до историй о соседском мальчишке, криво стреляющем из рогатки. На удивление пирата, компания дворянского мальчишки оказалась ничуть не хуже, чем компания его команды.              — Скажи, а тот пират, как он теперь? — внезапно переводит Сонхва тему, прерывая рассказ о вкусных булочках тетушки Маргарет, работающей у них дома. — Наверно, его новая возлюбленная очень скучает по нему. Они видятся раз в 10 лет.              — Он поклялся больше никогда не влюбляться. — Хонджун откидывается на траву, рассматривая начинающие загораться звезды на небе. — Ведь он бессмертен. А тот, кто будет дорог его сердцу — нет. Они не смогут быть вместе. Так что он совершенно свободен!              Сонхва замолк и долгое время ничего не говорил. Мальчик медленно опустился на траву, повторяя позу пирата и так же рассматривая звездное небо. На секунду он представил, какого Морскому Дьяволу без любви. Видя, как его родители любят друг друга, как они заботятся о нем, и как счастлива их небольшая семья, ему становится грустно.              — Наверное, он очень несчастен, — тихо говорит мальчик, а затем вздыхает, словно это его ноша. — Если встретишь его, скажи, что если он хочет, он всегда может прийти ко мне в гости! У нас дома все друг друга любят.              — А вы угостите его теми булочками тетушки Маргарет? — в шутку спрашивает пират, наперед зная, что больше он никогда с этим мальчишкой не встретится, а тот, вероятнее всего, забудет про нового друга уже через неделю.              — Конечно! — почти торжественно клянется Сонхва, для достоверности пару раз кивая головой. Он что, зря другу почти час рассказывал о том, какие вкусные булочки готовит работающая у них дома тетушка? И вообще, по мнению дворянина, каждый в этом мире должен попробовать ее выпечку!              — Ну, тогда, — Хонджун поднимается с места, чувствуя, как холодный ветер ерошит его волосы. Мальчишку стоит отвести домой, они и так слишком засиделись. — Приходи сюда через десять лет. Он придет, обещаю.              — Десять лет, хорошо! Я обязательно приду. — мальчик вновь протягивает свою руку, чтобы закрепить обещание рукопожатием. Хонджун с улыбкой протягивает собственную ладонь, отмечая, что Сонхва замерз и им стоит поспешить.              — Вот и договорились. А сейчас я провожу тебя до дома. Просто представь, как твоя мама переживает за тебя! — пират поднимается с места, отряхивая рубашку и вытаскивая травинки из своих волос.              — Они привыкли. К тому же, я всегда возвращаюсь до одиннадцати, — Сонхва встает с травы, ежась от холода. Домой он сейчас не просто пойдет, а побежит.              Они спускаются в город, блуждая среди опустевших улочек. Мальчик все продолжает рассказывать о своей семье, о своих друзьях, а Хонджун с охотой рассказывает о команде, постоянно шутя над старпомом.              — А Уён смог бы приготовить булочки по рецепту тётушки Маргарет? — интересуется Сонхва, вдоволь наслушавшись рассказов о невероятных кулинарных навыках кока.              — Думаю, смог бы. Но, честно, не с первого раза, — шепчет Хонджун. — Только ему не говори, что я так сказал! — и наигранно хватается за грудь, выпучив глаза, словно действительно боится кока.              Сонхва смеется, хватаясь за живот, а потом кивает, обещая, что не расскажет ничего Уёну.              — Мы пришли! — мальчик останавливается напротив двери из темного дерева, расписанной краской. Свет в окнах приглушенно горел, а крыльцо освещалось одним фонарем, давая достаточно света, чтобы не запнуться на ступеньках. — Ты зайдешь в гости?              — Не думаю, что твои родители будут рады. — Хонджун пожимает плечами. — Мне пора возвращаться на корабль.              — Ты уплываешь? — с грустью спрашивает мальчик. Он только нашел друга, а он уже уходит.              — Я уплываю, чтобы найти Морского Дьявола. Десять лет, помнишь?              — Ладно, — Сонхва поднимается на ступеньки, останавливаясь прямо перед дверью. — Прощай, Хонджун.              — Пока-пока, — капитан машет ладонью, и только когда мальчишка скрывается за дверью, разворачивается и уходит, совсем не разочарованный этим днем. Стоит поблагодарить Минги, когда он вернется на корабль, ведь именно он заставил его все же провести этот день на суше.              

***

                    — Хэй, капитан, как все прошло? — спрашивает утром Юнхо, ворвавшись в каюту капитана без стука. Он всю ночь ждал тот момент, когда разъяренный Хонджун будет мстить Минги, не проследившим за ним. Но, к собственному удивлению, он застает Кима далеко не полуживым и пьяным, а очень даже бодрым, весело насвистывающим какую-то песенку, разглядывая карты на столе.              — О, Юнхо, доброе утро, — капитан подзывает квартирмейстера ближе к себе, тыча в карту пальцем. — Позови ко мне Ёсана. Я определился, куда мы направимся дальше. И передай Минги спасибо, я отлично провел день вчера. У меня даже друг новый появился. — Хонджун похлопывает квартирмейстера по плечу, смеясь над его растерянным и удивленным лицом. Юнхо покидает его каюту с открытым ртом, спеша найти старпома, забившегося в какой-то угол, избегая встречи с, как все они думали, злым капитаном, и спросить его, где их штурман.              — Ну что там, Юнхо? Мне уже прятаться за спину Чонхо, или лучше пока отсиживаться? — Минги почти дрожит, выглядывая из-за бочки с порохом.              — Он передает тебе спасибо. Что ты рот разинул, я сам в шоке! Он сказал, что хорошо провел время и даже нашел друга. Вылезай оттуда, — Юнхо подает руку другу, помогая подняться с пола, и отряхивает его от просыпавшегося пороха. — Классная задница, я уже говорил тебе об этом?              — Третий раз за последние сутки, — закатывает глаза старпом, заметно повеселевший от мысли, что картошку ему все же не придется чистить.              — Где Ёсан? Кэп попросил позвать его. У нас новый маршрут.              — На кухне с Уёном и Саном, — отвечает Минги, расслабленно поднимаясь на палубу, где он обрадует Чонхо тем, что защищать его не придется. — Надеюсь, новая цель интереснее очередного сундука с золотом, от которого никакого толку. — бормочет себе под нос, щурясь от яркого солнца, ударившего по глазам. — Чонхо! Картошку все же тебе придется чистить, ха!       

1 июля 1727 года.

             Хонджун расслабленно прогуливается по палубе «Летучего Голландца», все время оглядываясь на появляющуюся на горизонте землю. Порт Бриджтаун во всей его красе, совсем не поменявшийся за прошедший десяток лет. Интересно, тот мальчишка, Сонхва, помнит его?              — И все же, почему снова сюда? — спрашивает Ёсан Чонхо, следя за ходящим туда-сюда капитаном. Они сидели на капитанском мостике, просунув ноги сквозь перегородку, и наблюдали за всеми на палубе. Ёсан, как самый тихий член команды, всегда стоял в стороне, просто наблюдая со стороны, а Чонхо был не против составлять ему компанию. Вот и сейчас, тихо отсиживаясь в сторонке от всеобщего шума, они обсуждали каждого, посмеиваясь с бесящихся Сана и Минги.              — В тот раз он нашел здесь друга. Может поэтому? — тихо отвечает абордажник, пожимая плечами. Не его это дело, вообще-то. Да и какая разница, в каком порту они остановятся на этот раз.              — Думаешь, тот человек ждал его все эти десять лет? Я бы не стал, — Ёсан вздыхает, бросая взгляд на приближающийся порт.              — А я бы дождался, — Чонхо поворачивается к штурману, беря его за руку, — особенно, если бы это был ты.              Ёсан смущенно улыбается, сжимая руку абордажника. Медленно наклоняется вперед и тычется носом в чужую щеку, а после опускает макушку на плечо Чонхо. Второй тоже улыбается, опускает свою голову на голову Ёсана, прижимаясь щекой к светлым волосам.              Порт встречает их, как и в прошлый раз, шумом, запахом сырой рыбы и духотой. Люди спешили по своим делам, женщины с корзинами придирчиво осматривали овощи и мясо на прилавках, старики зазывали моряков к себе, отмахивая мух от своего товара, а их внуки бегали вокруг, играя и громко смеясь, рассматривая новоприбывшие корабли и спрашивая у заинтересованных товарами моряков об их приключениях. Спустившись с корабля, команда расходится кто куда, а Минги, прежде чем вместе с Юнхо направиться в кабак, бьет капитана по плечу, желая удачи.              Хонджун вдыхает полной грудью, сразу же заходясь кашлем от неприятных запахов, а затем направляется по старому маршруту. Заглядывает к различным мастерам, с интересом изучая у кузнеца сабли и кинжалы, не устояв и купив один. Небольшой, но невероятно острый, с красивой резной рукояткой. Своим старым кинжалом он выцарапывает имя своего корабля на одной стороне рукоятки, а после отдает его кузнецу. Из старого кинжала он сможет сделать новый, острый и красивый, пират не сомневается в этом. С покупкой за поясом капитан отправляется дальше, заглядывая в тот же кабак, что и в прошлый раз, покупая точно такую же бутылку рома. Жидкость приятно булькает за стеклом, а Хонджун, полный надежд на встречу с Сонхва, отправляется к его дому. До двери из темного дерева остается несколько метров, лишь за угол завернуть осталось, но пират тормозит.              — Это будет чертовски странно. — бормочет он себе под нос, разворачиваясь на сто восемьдесят. — Он меня наверняка забыл, а я собрался заявится прямо на порог. — Хонджун направляется на тот самый берег. Если мальчишка помнит о нем, то придет сюда.              Берег встречает все той же зеленой травой, ветерком, криками чаек. Пират подходит поближе к краю и устраивается на траве, открывая бутылку рома. Даже если мальчик не придет, он не расстроится. Просто прогуляется по порту, прикупит несколько книг, а затем завалится спать в свою каюту. А пока он насладится открывшимся ему видом на море, жаркими лучами солнца и прохладным ромом.              Спустя час сзади слышится шорох травы. Хонджун поворачивается лишь в тот момент, когда рядом с ним садится юноша, с интересом разглядывая его. Пират смотрит в ответ, отмечая, что мальчишка давно не мальчишка. Это его, проклятого, никакие десять, двадцать, да даже сто лет не изменят, он все так же будет оставаться двадцати шести летним мужчиной. Но Сонхва не бессмертен, и время его заметно изменило. Волосы оставались все такими же черными, разве что теперь меньше вились. Глаза стали уже, а губы — пухлее, со щек спала детская округлость. На нем были лишь рубашка с пышным жабо, которая подчеркивала его довольно широкие плечи, да кюлоты.              — А ты подрос, Сонхва, — бросает Хонджун вместо приветствия. — Удивлен, что ты пришел. Думал, ты забыл, десять лет ведь прошло.              — И тебе здравствуй, Морской Дьявол, — голос юноши оказался низким и приятным, в нем не осталось той детской писклявости. Но когда Сонхва улыбнулся, Хонджун узнал в нем того ребенка, рассказывающего о булочках и уроках рисования. — Как я мог такое забыть.              — Как пафосно. Ты не удивлен, да? — Сонхва на этот вопрос приподнимает бровь, не совсем понимая, о чем говорит пират. — Ну, тем, что я и есть капитан «Летучего Голландца», а никакой не Авалон.              — Это было слишком очевидно, — пожимает плечами юноша. — Я догадался спустя месяц после нашей встречи. Ты бы видел, как мой отец закатывал глаза каждый раз, когда я просил рассказать его о Морском Дьяволе побольше.              — А ты у нас умный мальчик, да? — усмехается капитан, отпивая ром. — Как там твои уроки рисования? Или ты за десять лет превзошел учителя?              — Я ждал этого вопроса последние два года! — Сонхва ставит перед собой большую сумку, Хонджун ее даже не заметил, поспешно вытаскивая из нее скатанные и немного мятые листы бумаги. Повернувшись спиной к пирату он быстро их сортирует и расправляет, а затем поворачивается обратно и с высоко поднятой головой вручает стопку из одиннадцати листов Хонджуну, придвигаясь ближе, готовый комментировать.              — Да чтоб меня Кракен сожрал, это что, я? — спрашивает капитан, разглядывая первый лист. На нем очень фигурно и едва узнаваемо нарисован он сам. В углу кривым почерком «Мой друг-пират, 1717». Хонджун усмехается, а затем спешит посмотреть, что же его ждет дальше. На втором листе снова он, но уже больше похожий на человека. Все та же рубашка и длинные волосы, единственная отличительная его черта. На этот раз в углу красовалось «Мой друг-пират, Морской Дьявол, 1718». — Прогресс на лицо!              — Я рисовал по одному твоему портрету каждый год, каждое второе июля. Правда в этом году пришлось рисовать тридцатого июня, чтобы принести все одиннадцать, — Сонхва улыбается на заинтересованный взгляд пирата, про себя надеясь, что ему нравится. — Ну что ты застыл, листай дальше. Учитель мной гордится, между прочим.              Хонджун с доброй улыбкой рассматривает каждый рисунок, слушая рассказ Сонхва о каждом. Где нарисован, какое у него было настроение в тот день, что сказал учитель. И вот, когда на глазах появляется последний рисунок, созданный вчера, парень замолкает. С листа на пирата смотрит он сам, чертовски похожий, с длинными волосами, широкими плечами и легкой улыбкой.              — Красиво, — тихо произносит капитан. — Ты прямо мастер! Сразу видно, занятия не пропускаешь. Молодец.              — Я рад, что тебе понравилось, — Сонхва облегченно выдыхает, опираясь сзади на руки и устремляя расслабленный взгляд на горизонт. Ветер колышет его челку и жабо, а солнечные лучики красиво освещают его бледную кожу. Хонджун на секунду допускает мысль, что мальчишка за десять лет вырос в красивого парня, с поистине дворянской внешностью.              — Сколько тебе лет, Сонхва? — внезапно спрашивает пират, складывая листы с рисунками в хронологическом порядке.              — Семнадцать.              — И как нынче семнадцатилетним дворянам живется?              Сонхва молчит. На секунду пирату кажется, что глаза парня стали чуть тусклее, и отражающееся в них солнце словно померкло. Кажется, он задел не самую приятную тему, но слов назад не вернёшь. Хонджун только хотел открыть рот, дабы задать другой, не такой личный вопрос, но Сонхва, глубоко вдохнув и прикрыв глаза, все же начинает говорить.              — Я хочу сбежать.              Хонджун замирает, а затем резко поворачивается на парня. Тот смотрит на горизонт, прикусив губу и надувшись.              — Что-то случилось?              — Меня заставляют жениться, — Сонхва глубоко вдыхает, откидываясь на траву. — Дочь губернатора, Джейн. Этот союз выгоден всем, но я не люблю ее. И она меня тоже, она сама говорила. Но разве нас спрашивают?              Пират усмехается, а затем качает головой. Черт, этот мальчишка все еще верит в сказки про любовь? Сонхва совсем не вырос.              — Думаю, вы прикипите друг к другу. Некоторое время поживете вместе и найдете что-то общее, понимаешь? Может, у вас еще будет все хорошо. Не переживай так, дружище, — Хонджун тянет руку к чужой голове и ерошит волосы, спутывая их между собой. Сонхва на это возмущенно смотрит, а после отворачивается, дабы скрыть внезапно заалевшие щеки.              — Не думаю, что все так будет, — бурчит младший, а затем поднимается. — Ну что, Морской Дьявол, я обещал тебе булочки тетушки Маргарет, — протягивает руку, помогая пирату подняться, а затем широко улыбается, двигаясь в сторону дома, — они тебя уже заждались!              — Ты серьезно? — удивленно спрашивает капитан, а когда слышит в ответ громкое и весело «Конечно!», вновь качает головой, и уже тихо, так, чтобы Сонхва не услышал, добавляет, — ну точно ребенком остался.              Помедлив еще несколько секунд, задумчиво рассматривая удаляющуюся от него спину в белой рубашке, Хонджун мысленно шлет все в пасть к Кракену, и быстрым шагом догоняет Сонхва, с некоторым разочарованием отмечая, что юноша его перерос на парочку сантиметров.              — По тебе, наверно, весь порт сохнет, а, Сонхва? — пират после своих слов подмигивает и шутливо так плечом толкает младшего, смеясь с его ошарашенного лица.              Они медленно прогуливаются по улочкам, наблюдая за тем, как каждую минуту становится все темнее и темнее, а быстро садящееся солнце мажет последними лучами по каменным дорожкам и выкрашенным в белый крышам домов. Сонхва постоянно здоровается с прохожими и торговцами, улыбаясь на их ответные приветствия. Морской Дьявол, идя плечом к плечу с юношей, лишь широко улыбается, время от времени кивая тем, кто здоровается и с ним тоже. Люди явно от Сонхва в восторге, а некоторые дамы, которых они проходили, еще долго смотрели им вслед, томно вздыхая. Старший на это лишь мысленно усмехается.              — Что, прости? Сохнет? По мне? — с каждым заданным вопросом Хонджун все громче смеяться начинает, привлекая лишнее внимание прохожих, что заинтересованно и осуждающе оглядываются на хохочущего мужчину.              — Ну, ты же вон каким красивым вырос, — поясняет капитан, немного успокоившись. — Честно, даже Ынсон не так красива, как ты, а она богиня, между прочим. — пират посылает мысленные извинения бывшей за свои слова, представляя, что бы случилось с ним и кораблем, скажи он это в море, где владычица она одна.              Сонхва же мгновенно заливается румянцем, неловко теребя ручку большой сумки с рисунками. Разумеется, его друг-пират не первый, кто говорит ему, что он красив. Но он первый мужчина, сказавший ему это, да еще и так легко и непринужденно, словно делал это много раз. Для дворянина, привыкшего к тому, что комплименты в его окружении делают исключительно девушкам и женщинам, а комплимент мужчине от такого же мужчины — дикость, Сонхва почему-то не почувствовал дискомфорта. Наоборот, слова пирата его порадовали, и ему было приятно их услышать. Ну и, конечно же, тот факт, что сам Морской Дьявол назвал его красивым, заставляет сердце юноши как-то странно ускоряться.              — Благодарю, — еле выдавливает из себя парень, пытаясь быстрее придумать, на что можно было бы перевести тему разговора. — Как поживает команда?              — О, они в порядке! Все такие же веселые и неуправляемые, по-прежнему меня не слушают и постоянно надо мной смеются, — легко выдает всю правду капитан «Летучего Голландца», показательно загибая пальцы при перечислении. Но в его словах нет упрека или жалобы, его это больше веселит, чем раздражает или обижает.              — И об этих людях ходят легенды, про этих людей шепчутся, как о «самых страшных и кровожадных» пиратах, истинных властителей морей под командованием Морского Дьявола и его ручного чудовища! — дворянин возводит руки к небу, перечисляя все, что когда-либо о них слышал. Каких только историй он не наслушался детство о команде «Летучего Голландца», какие только страшные подробности ему не поведали соседские детишки и приплывающие временами в порт моряки.              — Сонхва, — начинает тихо Хонджун, останавливаясь посреди улицы, — в первую очередь мы — семья. А уже потом страшные пираты, морские дьяволы и повелители. — пират улыбается, переводя взгляд с юноши перед собой на знакомую деревянную дверь за его спиной. А после кивает, подходит ближе и хлопает парня по плечу, смотря прямо в глаза, где звездами блестит свет от недалеко стоящего фонаря.              — Ты уходишь, да? — грустно спрашивает юноша, сразу поняв, что Хонджун в гости заходить не планировал, а лишь проводил его до дома, как тогда, десять лет назад. Пират на вопрос кивает и виновато улыбается, но уходить не спешит.              — Не унывай, — щелкает младшего по носу Хонджун и вытягивает руку выше, чтобы вновь растрепать черные волосы. — Все наладится. И с девушкой у вас той что-то, да получится. Не ставь крест на этом браке с самого начала.              Сонхва кивает, прикусывая щеку изнутри, а затем слабо улыбается, чтобы скрыть то, как сильно он расстроен уходом старшего.              — А ты… — начинает с надеждой в голосе юноша, хватаясь рукой за широкий рукав легкой рубашки пирата. Но секунду спустя решает фразу не заканчивать, быстро разжимая пальцы, отпуская белую ткань. — Нет, ничего.              — Если ты хочешь, я вернусь сюда снова, — спокойно говорит Хонджун, прекрасно понимая, что хотел спросить парень. И когда Сонхва резко поднимает голову, несколько раз кивнув, пират широко улыбается. — Ну, тогда увидимся через десять лет.              Хонджун, не дожидаясь слов прощаний в ответ, развернулся и пошел вдоль улицы, прочь от дома мальчишки. И стоило ему скрыться за поворотом, как Сонхва догоняет его, дергая за руку на себя, и впихивает листок с последним, вчерашним портретом.              — Вот, возьми его. Пожалуйста.              Хонджун внимательно разглядывает немного смятый рисунок, который дворянин держит своей подрагивающей то ли от холода, то ли от волнения рукой. И смотрит с надеждой, словно без этого мужчина через десять лет не вернётся, а забудет его навсегда. И тогда он больше не услышит рассказов о сокровищах, Кракене и веселой команде. Лишь мысль об этом заставляет что-то в груди неприятно сжаться.              — Верну в тридцать седьмом, — подмигивает пират, забирая и прижимая лист к себе. Сонхва на его слова облегченно улыбается.              — Да, в тридцать седьмом.              Парень быстро разворачивается и убегает, через несколько секунд скрипя дверью. Хонджун еще некоторое время стоит на месте, сжимая собственный портрет в руке, а затем разворачивается, продолжая путь по улице.              Прогуливаясь по ночному порту, он находит кабак, в котором до этого купил бутылку рома. Из открытого окна отчетливо слышится громкое Саново «Я вовсе не пьян!», произнесенное без ошибок лишь с третьей попытки, а после по всему заведению раздается дружный смех его команды и еще парочки посетителей, что давно влились в их дружелюбную компанию и слушали пьяные рассказы странных пиратов, не веря половине из них. И, решив, что делать ему этой ночью особо нечего, капитан заходит в помещение, встречаемый громким голосом Минги и не таким уж и пьяным «А это наш кэп, тот самый, который ворчит много!».              Ну что же, ночка обещает быть веселой.              

***

                    Море, море, море. И снова море. Щупальца Кракена, ломающие торговые суда пополам, зловоние его пасти и несчастный, местами рваный флаг чужого корабля на поверхности только-только успокоившейся после всплывшего чудища воды. И так из раза в раз. Хонджун уже устал наблюдать одну и ту же картину каждый день. Он устало прикрывает глаза, когда видит первое щупальце морского чудовища. Но это не спасает совершенно. Звуки трескающегося дерева, крики пиратов и моряков, несчастные попытки отстрелять Кракена из пушек. Все эти звуки снова и снова рисуют картинки в его сознании, заставляя опять наблюдать уже надоевшую картину. Когда там уже тридцать седьмой?..              — Что-то ты плохо выглядишь, — Сан кладет свой подбородок на плечо капитана, чуть ли не мурлыча, когда старший поглаживает его по ломким волосам. — Уён, вон, каждый раз как в первый удивляется.              Хонджун открывает глаза, устремляя взгляд на кока. Уён забрался на бушприт, цепляясь за него всеми конечностями (бесстрашный малый), и с восторгом наблюдал, как чужое судно идет ко дну под громкие крики и проклятья. Кок выкрикивает что-то вроде «Малыш Кракен самый лучший!», а когда судно полностью скрывается под водой, оставив после себя деревянные обломки, какие-то бочки и несколько мертвых тел на поверхности, радостно кричит, что они вновь всех уделали. Капитан не может не улыбаться, видя, как вся его команда все еще радуется таким мини-победам и с какой-то гордостью наблюдает за потопленным кораблем противника. И сколько бы лет не прошло, а прошел, без малого, век, они все еще не устали от пиратства, бессмертия и моря.              — Сан, когда там тридцать седьмой? — спрашивает Хонджун, все еще поглаживая боцмана по голове, слушая тихое мурлыканье под ухом. И как только младший резко замолкает и замирает на его плече, капитан закатывает глаза, прекрасно зная, что тот сейчас широко и гаденько ухмыляется.              — О, неужели наш капитан так сильно скучает по тому незнакомцу? — со смешинкой спрашивает Сан, сразу же выпрямляясь и подзывая всех остальных. — Слышали?! Капитан хочет на сушу, что уже и шесть лет потерпеть не может! Кого же он так жаждет увидеть?              Хонджун, услышав ответ на свой вопрос (пусть и непрямой), спешит в свою каюту, да что там спешит, бежит со всех ног, ведь прямо на него движутся очень любопытные Минги и Уён, привлеченные криками боцмана. И капитану остается только подпирать спиной дверь собственной каюты, да молиться Ынсон, лишь бы только избежать неудобные вопросы и взгляды «да давай, колись, все свои!» от членов его команды. К вечеру забудут.              Три года из четырех, проведенных в море после крайней встречи, Сонхва не перестает каждую ночь посещать капитана. Во снах. Пожалуй, самых красочных и добрых из всех тех, что он когда-либо видел. И каждый раз, просыпаясь то утром, то днем, он прислушивался к звукам внутри своей каюты, отчетливо слыша учащенное биение собственного сердца в красивом рундуке под кроватью. Достав лист со своим портретом из-под подушки, пират еще долго его осматривает, вспоминая образ Сонхва из его снов, усердно выводящего линии углем по бумаге, черными пальцами заправляя выпавшую прядь таких же черных, как уголь, волнистых волос. И сердце, едва успокоившееся, вновь быстро бьется.              Хонджун попал. Основательно так. И уже давно махнул рукой на клятву самому себе.              Летом тридцать пятого Хонджун начинает отсчитывать дни. Просыпаясь каждый день с каким-то зудом в районе шрама на груди, он слушает свое сердце, удивляясь тому, что за семь лет оно не стало биться медленнее. И все эти семь лет, закрывая глаза и думая о ком-то, кого он любит, он больше не видит красавицу Ынсон, окруженную пучками трав и костей, не видит членов команды, которые ему уж сотню лет являются семьей. Он видит смущенно улыбающегося семнадцатилетнего юношу, почему-то с угольным карандашом в руке и перепачканными им рукавами и жабо.              И в этот момент хочется выть.              Пират зачеркивает очередное число, выводя новое, на единицу меньше, с каким-то ликованием отмечая, что осталось всего-ничего, когда в каюту много раз громко стучат, а обеспокоенный голос Юнхо, быстрее всех до него добежавшего, приносит внезапную весть.              — Кэп, там Ынсон! Она пришла к тебе! — на одном дыхании выдает квартирмейстер, все барабаня по двери.              — Ынсон? — переспрашивает выглянувший Хонджун, и когда Юнхо кивает, быстро выходит из каюты, направляясь на встречу с бывшей.              — Хонджун! — богиня подлетает к пирату и стискивает в объятьях, с силой прижимая к груди. Она все так же красива, совсем не изменилась. Длинные черные волосы, несколько косичек с бусинами и костями, вплетенными в них, темно окрашенные губы и пронзающий взгляд. Да, все как прежде.              — Привет, Ынсон, давненько не виделись, — пират обнимает девушку в ответ, похлопывая ладонями по спине. — Зачем пожаловала?              — Что, мне уже с тобой и повидаться нельзя? — спрашивает Ынсон, больно стукая ладонью по спине пирата, одновременно с этим закатывая глаза. — Просто пришла посмотреть, как вы тут.              — Все еще бессмертны, все еще веселы! Будешь запеченный картофель? — встревает в разговор Уён, поправляя платок на голове.              — Конечно, — кивает богиня. — Но сперва мне нужно поговорить с вашим капитаном. Не бойтесь, не отберу.              Команда, сперва напрягшаяся, сразу же расслабляется. Но Минги, приказав всем спускаться в кухню, с прищуром проследил за скрывшимися спинами капитана и Ынсон.              — Черт, я так не могу! — шепчет старпом, подкрадываясь к каюте и прижимаясь ухом к двери. Ну согрешит он ещё один разочек, ну и что! Он столько кораблей потопил, ему хочешь не хочешь, а дорога прямая только в Ад.              В каюте полутьма, незаправленная (а зачем ее вообще заправлять?) кровать, бардак на столе и тихий стук сердца. Хонджун усаживается на стул, предлагая жестом занять Ынсон второй. И когда неловкое молчание между ними затягивается, а разделяющий их небольшой стол кажется целой пропастью, девушка не выдерживает, громко вздохнув.              — Ну и кто этот юноша? — быстро спрашивает она, устремляя внимательный взгляд прямо на пирата.              — Что, прости?              — Не изображай дурачка, Хонджун. Кто тот юноша, по которому твое сердце уже не первый год страдает? Ну что с лицом, ты думал, что можешь от меня такое скрыть? — Хонджун честно кивает один раз, едва заметно. — Я богиня, Хонджун. Даже если ключ и сердце у тебя, принадлежат они все еще мне. Ты сможешь скрыть от меня что-то только после собственной смерти.              — Это не честно, — бурчит под нос капитан, бросая убийственный взгляд на рундук под кроватью, словно это он во всем виноват, предатель такой.              — Ну, в свое оправдание скажу, что до твоей влюбленности мне было все равно. Я же не вечно присматриваю за вами, у меня другие дела есть, — Ынсон закатывает глаза, скрещивая руки на груди.              — Кстати, как там Дэйви Джонс? У вас все хорошо? — внезапно меняет тему пират, изображая невероятный интерес.              — Хорошая попытка, — смеется девушка, отбрасывая мешающиеся волосы с плеч. — У нас все хорошо. Дэвид метит на твое место и ласково зовет меня Калипсо, понятия не имею, откуда он это взял. Спасибо, что поинтересовался.              — Рад за тебя, — весело бросает Хонджун, расслабляясь и откидываясь на спинку стула. Стало как-то легче. По крайней мере, девушка все еще занята, а значит никаких попыток вернуть его не будет (хотя пират ожидал этого больше всего, уже заготовив целую речь и план побега для всей команды).              — И я за тебя.              В каюте снова повисает молчание. Богиня отбивает ноготками ритм известной пиратской песни, а пират как-то грустно пялится на подушку, в голове вспоминая, что же там пелось после «Что бы нам сделать с пьяным матросом…».              — Его зовут Сонхва.              — Я знаю.              — Он уже, наверняка, женат и счастлив.              — И да и нет.              — О чем ты? — пират резко поворачивается к бывшей возлюбленной, цепляясь руками за край стола.              — Узнаешь в тридцать седьмом, — спокойно выдает Ынсон, поднимаясь с места и направляясь к двери. — Пойдем, команда ждет.              Минги, ничего из разговора не поняв, и услышав шаги, как ошпаренный метнулся от двери, на всей скорости сбегая с места преступления. Чуть не попался! Ему бы это жизни стоило, Хонджун в гневе страшен. Но Минги не Минги, если не докопается до правды, особенно, если это правда о его капитане и лучшем друге. Но для начала, он попросит Чонхо защитить себя в случае чего…              

***

                    — Кто такой Сонхва? — Минги решается задать этот вопрос Хонджуну только спустя три дня, два из которых Ынсон провела на корабле, рассказывая о своей жизни и готовя им всевозможные мази и отвары (будто что-то способно их убить). И стоило богине покинуть корабль, старпом, договорившись с Чонхо, что будет помогать Уёну на кухне целый месяц вместо него, взяв абордажника под руку (с ним в придачу и Ёсана, который вообще от второго не отходил), завалился в каюту капитана, без стука и предупреждения, просто с ходу задав волнующий его вопрос.              Хонджун давится ромом, долго кашляет, пока Ёсан поглаживает его по спине, а затем с удивленными и слезящимися глазами смотрит на лучшего друга, прикидывая, в какую сторону он свернет его шею.              Ах, если бы они не были бессмертны…              — Какого Кракена, Минги?              — Кто такой Сонхва? И не смотри так, на моей стороне Чонхо, ты, считай, уже проиграл! — старпом пятится назад, прячась за спину абордажника, а потом подзывает ладонью к себе штурмана, пряча за собой, для лучшей безопасности.              — Откуда ты вообще?..              — Подслушал ваш разговор с Ынсон! — перебивает капитана, цепляясь за Чонхо и подгибая коленки, чтобы стать ниже и полностью спрятаться. — Айщ, просто ответь!              Капитан вздыхает, прекрасно понимая, что от ответа не уйти. Да и что с того, что он расскажет, верно? В конце концов, они ему не чужие, они имеют право знать, но вот как отреагируют, а главное, как долго будут его дразнить после… Это, конечно, вопрос.              — Тот паренек из Бриджтауна. Мы встретились в семнадцатом, — спокойно выдает Хонджун, откидываясь на спинку стула. — Я обещал ему вернуться, поэтому в двадцать седьмом мы вновь остановились там… — смотрит на какую-то запись на столе. — И через два года мы плывем туда же. Еще вопросы?              — А я же говорил, что к нему, — шепчет Чонхо себе за спину, на что штурман тихо угукает и добавляет еле слышное «значит, дождался, и все еще ждет». Абордажник улыбается, скрещивая руки на груди.              Дождался. И он бы дождался.              Хонджун переводит взгляд с одного на другого, явно не понимая, что происходит и о чем парни говорят, а потому тихо вздыхает и поднимается с места, вытаскивая из недалеко стоящего ящика новую бутылку рома.              — Он тебе нравится? — внезапно спрашивает Минги, и в каюте повисает гробовая тишина, нарушаемая лишь биением сердца. — Но ты же обещал…              — Я помню, что обещал себе! — резко выпаливает капитан, с громким стуком опуская стеклянный сосуд на стол. Где-то за двумя широкими спинами вздрагивает штурман, прижимая руки к груди. — Я помню.              — Так, ладно, — старпом, наконец, выходит из-за спины Чонхо, подходя к лучшему другу и опуская свою ладонь тому на плечо. — Это же хорошо, кэп. Хватай его на руки и на корабль. Будете жить счастливо, хоть и не долго. Поженим вас, все по правилам сделаем…              — Он женат, Минги. И очень вряд ли он полжизни мечтает об отношениях с бессмертным пиратом с Кракеном на привязи!              — А, по-моему, это предел мечтаний, — пожимает плечами абордажник, вызывая тихий смех у Ёсана.              Минги начинает хохотать следом. Хонджун закатывает глаза, устало опускаясь на стул. О стекло бутылки бьются ромовые волны.              Вечером капитан рассказывает команде на ночь сказку. Сказку о прекрасном юноше, которого один проклятый капитан однажды повстречал. Сказку со счастливым концом, где проклятие спадает, и герои живут долго и счастливо в своем домике на берегу, выращивая картошку. Уён похвалил героев за столь важный труд, Сан лишь хитренько улыбнулся, а Юнхо потом полночи выпытывал у старпома первоисточник этой сказки и подробности.              

1 июля 1737 года.

                    Сонхва зачеркивает последнее число, захлопывает записную книжку и отбрасывает перо, с улыбкой наблюдая за спешащими к причалу людьми за окном. Они подставляют лица теплым солнечным лучам, шумно говорят и веселятся, и Сонхва так и хочет уйти из дома, со всей скорости помчаться на причал, налететь на пирата с разбега…              — Я ухожу к Мэри сегодня, приду поздно или останусь там, не теряй, — Джейн открывает дверь в комнату супруга без стука, и не переступая порог, прямо так, высунувшись в проем, сообщает о своем уходе. И так же неожиданно, как появилась, покидает дом, оставив после себя лишь отзвук стучащих о пол каблуков и громкий звук захлопнутой входной двери. Сонхва даже взглянуть на нее не успевает (да и не старался он успеть), лишь с потерянным взглядом поглаживая обложку записной книжки.              — Ну и славно… — в тишину их дома.              Хонджун покидает корабль в приподнятом настроении, выдает команде громкое «Веселитесь!» через плечо и, миновав абсолютно все лавочки, даря прохожим широкую улыбку и, конечно же, здороваясь с каждым, практически добегает до берега, забив на ставшую привычной бутылку рома. В руке он сжимает драгоценный лист со стертыми местами штрихами, помятыми кончиками и пятном от какой-то жидкости (ох, будто что-то кроме рома могло там отпечататься). Сердце в рундуке под кроватью наверняка успело десять раз остановиться, поэтому пират ни разу не удивится, если сейчас он продолжает путь исключительно на силе тяги (тяги к полюбившемуся юноше, конечно же).              Яркие солнечные лучи пробиваются сквозь серые облака, легкий ветерок колышет черные волосы и свободную белую рубашку на широкой спине. Он там. Стоит лицом к горизонту, обдуваемый ветром, прижав руки к груди, и как же хочется его обнять. Сжать в руках, а после закинуть на плечо, расправить паруса «Летучего Голландца» и бесконечно быть вместе, изучать карты, искать сокровища, топить корабли. Хонджун еле сдерживает себя, когда подходит ближе. Ограничивается лишь ладонью на плече и вытягивает рисунок перед собой.              — Как и обещал, — Сонхва рядом вздрагивает, резко повернувшись, — в тридцать седьмом.              — Хонджун…              Худые руки, скрытые белой рубашкой, неожиданно для капитана цепляются за его шею, крепко обнимая. От Сонхва пахнет красками, непонятными маслами и мятой. И мята эта так резко контрастирует со всем остальным, так сочетается с его холодным телом и ледяными руками, обжигающими спину пирата. Да, дворянин пах мятой и холодом. Хонджуну подумалось, что именно так, пожалуй, пахнет одиночество. Так пахнет тоска.              Лист выпадает из ослабевших пиратских рук, и его подхватывает ветер, унося в неизвестном направлении.              — Что случилось? — капитан аккуратно касается ладонями чужой спины, прижимая ближе к себе, в попытке согреть. Медленно поглаживает, цепляясь за мягкую, но совершенно не сохраняющую тепло, ткань.              — Я скучал по тебе, — едва различимым шепотом.              — И я по тебе, Сонхва.              — Ты в этот раз без рома, — замечает дворянин, отстраняясь, но все еще не убирая рук с чужих плеч.              — Спешил к тебе, — с улыбкой. — Извини, твой рисунок улетел.              — Я нарисую новый, только останься со мной подольше, — Сонхва грустно улыбается, неловко опуская руки и отходя на шаг. Поправляет черные вьющиеся волосы, явно недавно подстриженные. Хонджун не может отвести взгляда, настолько юноша (уже мужчина) перед ним был красив.              — Познакомишь с женой своего старого друга? — зачем-то шутит пират, но сразу же замолкает, видя, как улыбка пропадает с прекрасного лица напротив. Кажется, у него талант задевать неприятные темы. — Хэй, я же пошутил… Что-то случилось, да?              Сонхва теребит длинные рукава, смотрит на носки собственных ботинок и не решается что-то сказать. Вернее, предложить. Бросает быстрый взгляд на пирата и, вдохнув поглубже, все же озвучивает посетившую его голову мысль.              — Может, выпьем? — и сразу же весь будто сжимается.              — А тебе можно?.. — пират выгибает бровь, скрещивая руки на груди.              — Хонджун… мне двадцать семь… — как-то обреченно выдает, — конечно мне можно. И вообще, стал бы я в ином случае предлагать?              Хонджун лишь неоднозначно пожимает плечами и делает шаг назад, наклоняясь и указав руками, что пропускает дворянина вперед.              — Веди, мой друг-дворянин! — шутит пират, в итоге поравнявшись с мужчиной. Они идут шаг в шаг, тихо переговариваясь о том, что капитан видел в море за эти десять лет, как там дела по ту сторону воды, как поживает команда.              Мужчины останавливаются у красивого, выкрашенного побелкой дома, с расписанной красками дверью и фонарем. Хонджун лишь хмыкает, легко пихая Сонхва локтем.              — Ничего не изменилось, за исключением того, что это твой дом. Годы идут, а ты все тот же, да? — задает риторический вопрос пират, подскакивая к двери быстрее хозяина.              Сонхва мягко улыбается, открывая дверь и пропуская друга внутрь. А затем тихо смеется, слушая нескончаемые ахи-охи и вопросы из разряда «А это зачем? А это для чего? Что это, Сонхва?», и спешит все пояснять, попутно показывая дом.              — А где твоя жена? Джейн, да? — внезапно спрашивает пират, когда понимает, что дома вообще никого нет.              — Ушла еще утром, — легко бросает мужчина, проходя на кухню и предлагая капитану занять место за столом.              — А тетушка Маргарет? Булочек не будет?              — Она сегодня со своей семьёй, извини.              — А дети? — опять внезапно спрашивает Хонджун, заставляя хозяина дома замереть с бутылкой вина в руке.              — У нас нет детей. Вернее, не может быть.              — Это ужасно, извини…              Сонхва с громким стуком опускает бутылку на стол и отходит за бокалами. Капитан виновато опускает взгляд, прикусывая щеку зубами. Вот ведь черт его дернул такие вопросы задавать!              — Ну, вообще, мы никогда даже не спали с ней, — дворянин разливает вино по бокалам и занимает место напротив, тяжело вздохнув. — Мы придумали байку о том, что у нас не получается завести детей для общества. Разумеется, для вида ходили по врачам и даже ведьмам, но как бы они не старались — увы и ах! — и смеется, качая головой. У пирата же брови ползут вверх, и все лицо так и выражает непонимание и замешательство. Хочется спросить, а собственно, зачем, но вроде и неудобно как-то.              — А…              — Мы не любим друг друга, Хонджун. Ты говорил, что мы пригреемся, но этого не случилось. Дважды в неделю она ходит к подруге, но я прекрасно знаю, что она ходит к сыну местного судьи. Наши родители давно умерли, поэтому никто не давит на нас и не требует наследников… — он отпивает алкоголь из бокала, а после складывает руки перед собой, устало опуская на них голову. — Мы как чужие, просто делим один дом на двоих, порой не обращая внимания друг на друга.              Он замолкает, сжимая губы, чтобы сдержать всхлип. Как же он устал. Чертовски устал от всего. От этой лжи, от этого порта, от этого дома, словно мертвого, вечно тихого и холодного. У него есть только тетушка Маргарет, лишь она одна поддерживает его столько лет, говорит с ним, ухаживает. И пусть это ее работа, дворянин прекрасно знает, что он для нее практически сын, а она для него — вторая мама. Но даже тетушка покидает его, проводя время с семьёй, со своей дочерью и мужем. У него никого больше нет. Никого и ничего, только одиночество, съедающее его изнутри.              — Забери меня отсюда, Хонджун. Пожалуйста…              Пират слышит отчетливый всхлип, и где-то там, на корабле, его сердце пропускает такой сильный удар, что его можно было бы и за пределами каюты услышать. Он не знает, что делать. Подойти и обнять? Поддержать словами? Просто сидеть? Что ему делать?!              На стол падают две слезы, блеснув в полете.              В каюте на несколько секунд повисла тишина.              Хонджун подрывается с места и подбегает к горячо любимому сердцем мужчине, заключая его сотрясающиеся плечи в свои объятья. Сонхва сперва не шевелится, просто всхлипывая в ладони, но вскоре разворачивается на стуле и цепляется за пирата, как утопающий за спасательную соломинку, прижимаясь к нему, спрятав лицо в складках его рубахи. Капитану остается лишь поглаживать чужие волосы, расчесывая пальцами спутавшиеся концы, шептать успокаивающие слова и надеяться, что его собственное сердце прямо сейчас не остановится.              Будто можно убить бессмертное.              — Ну все, хороший мой, — пират продолжает поглаживать дрожащие плечи до тех пор, пока Сонхва окончательно не успокаивается. — Я… не могу тебя забрать, ты же понимаешь?..              — Да, конечно. Да, — резко начинает лепетать мужчина, оторвавшись от чужого тела, поспешно стирая влагу со щек. — Ты прав, конечно. Извини, я это на чувствах.              — Нет, постой, — Хонджун вновь кладет ладони на чужие плечи, разворачивая к себе. — Я бы с радостью тебя забрал, правда. Но ты не готов к… нашей жизни, понимаешь? Еще и вечной… — смотрит с виной в глазах, словно сам вот-вот заплачет.              — Да, конечно, — лишь повторяет дворянин, и пытается легко улыбнуться, чтобы успокоить пирата. — Все в порядке. Давай вернемся к вину? — спрашивает, не просит. И капитан лишь кивает, возвращаясь на место с поджатыми губами. — А ты останешься подольше сегодня? С женой не познакомлю, но компанию хорошую составлю…              — Разумеется, — кивает пират, залпом осушив бокал красного. «Не вкусно» мелькнуло где-то в сознании, и оно понятно, когда десятилетиями пьешь один лишь ром.              — Хочешь посмотреть мои картины? — спустя несколько напряженных минут тишины предлагает Сонхва, разглядывая стекло бокала, словно это могло помочь скрыть его покрасневшие от слез и смущения щеки.              

***

                    Ёсан, отделившись от команды, спокойно прогуливался среди домов, огибая особо шумные и людные улочки, заглядывая во всякие пустующие магазинчики и здороваясь с очаровательными бабушками, идущими навстречу. Солнце зарывалось своими лучами в его светлые волосы, ветер вторил его тихому голосу, подпевая знакомой всем пиратской песенке. Прогуливающиеся девочки и девушки хлопали глазками, проходя мимо, и махали своими маленькими ладошками вслед. Пират лишь смущенно улыбался, ускоряя шаг.              Штурман «Летучего Голландца» по жизни немногословен. Когда вся команда только встретилась друг с другом, первое время остальные думали, что он немой, поскольку Ёсан все время лишь кивал, угукал и тыкал пальцами, а во время знакомства за него говорил Хонджун, представляя остальным. Однажды Уён с Саном, затеяв драку, самым нелепым образом кубарем покатились с горы, выкрикивая всевозможные проклятия в сторону друг друга, и действие это оказалось до того смешным, что штурман, не сдержавшись, громко захохотал, своим забавным смехом вызывая смех и у других. «ТАК ТЫ УМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ?!» провизжал откуда-то снизу Уён, получив подзатыльник от Сана за это. В общем, после этого Ёсан старался хотя бы здороваться с друзьями ртом, а не простыми улыбками и кивками.              Больше всего, с самого знакомства, с Ёсаном говорил младший, Чонхо, на тот момент самый низкий и, в некоторой степени наивный, мальчишка. Он не отлипал от старшего, ходил хвостиком, постоянно задавал вопросы и пытался сдавить в объятьях при каждой встрече. С каждым годом он становился все выше и сильнее, и с каждым годом штурман все больше боялся, что однажды Чонхо действительно раздавит его. И с каждым годом Ёсан мог наблюдать, как в глазах абордажника гаснет искра наивности и детского любопытства, как он взрослеет, во многом становясь мудрее старших друзей, спокойнее и рассудительнее.              И Ёсану это нравилось. До покалываний в кончиках пальцев, до дрожащих коленей.              Чонхо чертовски вырос. И в тот момент, когда на них обрушилось проклятие (или, вернее сказать, они сами в него обрушились), в момент, когда каждый застыл в своем лучшем возрасте, Ёсан внезапно понял, что влюбился.              Влюбился в низкого мальчишку, пытающегося его задушить объятьями.              Влюбился во взрослого и сильного парня, действительно душившего его своими объятьями.              И проклятие это то ли сыграло на руку, то ли стало его личным страшным проклятием. Быть влюбленным в кого-то, кому ты ни за что не признаешься. Быть влюбленным в того, кто навряд ли ответит тем же.              Быть влюбленным в него вечность.              Это ли не самое страшное проклятие? Судьба сыграла с ним злую шутку.              Но сейчас, оглядываясь назад, на себя прошлого, на себя, боявшегося даже близко подойти к абордажнику после осознания своих чувств, Ёсан может лишь тихо похихикать в ладошку. И, наверно, он выглядит сейчас странно, идя по улице и улыбаясь земле под ногами.              — Кому улыбаешься? — раздается из-за спины, заставляя подпрыгнуть от испуга на месте.              Чонхо тихо извиняется за то, что напугал, и сразу же оказывается рядом, беря штурмана за руку.              — Вспомнил, как тебе признался, — пожимает плечами, чувствуя разливающееся по телу тепло от ладони абордажника.              — О, ты тогда чуть не захлебнулся, — серьезно выдает Чонхо, хмуря брови. — Кто ж знал, что ты, пират, на минуточку, плавать не умеешь.              — Замолчи! — Ёсан заливается краской, хлопнув свободной рукой любимого по плечу.              Чонхо тихо посмеивается, а затем утягивает штурмана за собой, сворачивая за угол какого-то дома и прижимая к стене. И долго-долго целует, то ли прося прощения, то ли просто так, без особой причины. Ёсан в поцелуи улыбается, хватаясь за широкие сильные плечи, все с той же дрожью в коленках и покалываниями в кончиках пальцев.              

***

                    Копаться в картинах Сонхва означало копаться в его голове. И для Хонджуна это оказалось чертовски приятно. Словно перед ним в одну огромную гору собрали все найденные его командой сокровища и оставили, мол, вот, пожалуйста, делайте что хотите. И вот он сидит и перебирает золотые монеты, драгоценные камни, серебряные столовые приборы, дорогие ткани и меха, наслаждаясь блеском и мягкостью, тяжестью и легкостью, предаваясь воспоминаниям о том, как каждая из этих драгоценностей была найдена и какими усилиями добыта.              Рассматривать картины Сонхва было сродни этому чувству, ведь каждая из них была настоящим сокровищем. Хонджун не вспоминал, как была нарисована картина, ведь не он ее автор, но он воображал, как дворянин ее создавал, пытался уловить, в каком настроении был творец, когда создавал тот или иной холст. И он не мог сдерживать улыбок, мимолетных касаний к мазкам, рваных выдохов и вдохов.              — Тебе нравится? — спрашивает с надеждой Сонхва, оставаясь в стороне, у самого входа, ибо не хочет видеть разочарование в глазах пирата.              — Чертовски, — выдыхает Хонджун, разворачиваясь к творцу.              Да, именно творец. Настоящий мастер, гений искусства.              — Они потрясающие, Сонхва.              Сонхва сдержанно улыбается, поджимая губы, и скрепляет руки в замок перед собой, подходя к пирату. Он все еще пахнет мятой и краской. Как оказалось, той самой, которой покрыты холсты перед ними.              — Тебе не одиноко? — Сонхва нервно перекладывает кисти с места на место, задавая вопрос. — Ну, знаешь, десять лет в море, без возможности выйти на сушу. Только крики чаек, шум волн…              — Нет, — пожимает плечами, складывая руки на груди. — Это моя свобода. Именно так я видел свою жизнь будучи мальчишкой. К тому же, — пират усмехается, смотря Сонхва прямо в глаза, — с моей командой не соскучишься, и уж тем более не будешь одиноким.              Дворянин мягко улыбается, словно именно эти слова надеялся услышать, и медленно кивает. Между ними вновь повисает тишина. Капитан устремляет взгляд на картины, продолжая изучать каждую, пока не натыкается на нечто интересное.              — Что это? — Хонджун поспешно подходит к одиноко стоящему в темном углу холсту, протягивая к нему руки.              И смотрит. Долго смотрит, пристально. Совсем не двигается, застыв камнем в одной позе. Лишь глаза бегали от угла к углу картины, осматривая каждую деталь. Сонхва бесшумно подходит, вставая рядом, и как-то стыдливо смотрит на то на пирата, то на собственное творение.              Простой сундук. Деревянный, почти без резьбы. Местами недокрашенный, блеклый. Внутри — два анатомически правильных сердца, таких же блеклых, с клапанами и выступающими венами. Картина статична, нет того ощущения бьющихся сердец, они давно мертвы. Застыли безжизненными хладными органами, наверняка наводя ужас на тех, кто мог бы их увидеть.              — Мне не хотелось, чтобы ты это видел, — зачем-то шепчет Сонхва, тяжело выдыхая. Горячее дыхание опаляет шею и щеку Хонджуна, вызывая мурашки.              — Мне нравится, — пират возвращает холст на место, все еще не сводя с него глаз.              — Я боялся, что ты так скажешь.              — Тебе одиноко?              — Без тебя.              — Ты мне нравишься, Сонхва.              Дворянин замирает. Кажется, будто он даже дыхание задержал. В полумраке комнаты слышно биение одного сердца. И шум слившихся воедино двух выдохов.              — Тогда, — голос Сонхва дрожит, он громко сглатывает, — поцелуешь меня? — и тянется дрожащими руками к плечам капитана, что давно смотрит на него, не смея пошевелиться.              Хонджун, ощутив тепло чужих ладоней на своих плечах, делает резкий шаг вперед, вытягивая руки. Касается черных кудрявых волос, что сам недавно распутывал, заправляя прядь за ухо. Проводит большим пальцем по скуле, по щеке, по мягкой, шелковистой коже.              И целует.              В тот момент, в ту самую секунду, когда губы пирата касаются губ Сонхва, дворянин словно перестает дышать. Жить. Существовать.              Хонджун отстраняется слишком быстро, едва коснувшись. Но не отходит, продолжая стоять совсем рядом, держа свои ладони на чужих щеках. Неуверенно опускает одну руку, проводя ей по спине, поглаживая, останавливаясь на пояснице. Вторую ладонь прижимает к тому месту, где под рубашкой, кожей, мышцами и ребрами быстро, словно крошечная канарейка в клетке, бьется живое сердце, непроизвольно отсчитывая чужой пульс, представляя, что в каюте, прямо под кроватью, ровно с такой же скоростью бьется его собственное.              — Ты дождешься меня? — спрашивает шепотом пират, прижимаясь лбом к чужому плечу.              — Как в семнадцатом, как в двадцать седьмом, — шепчет в ответ Сонхва, оставляя поцелуй на макушке. — Всегда дожидался.              — Я вернусь, слышишь? — Хонджун достает кинжал, купленный в двадцать седьмом перед встречей, поглаживая собственноручно выцарапанное имя корабля. — Возьми это. Как мое тебе обещание.              — Я буду ждать, — дворянин принимает кинжал, прижимая к груди. — И обязательно отдам его тебе.              Через десять лет.              

***

                    В сорок пятом, в сильнейшей лихорадке, Джейн шепчет «Спасибо» плачущему у ее кровати Сонхва, а после навсегда замирает. Мужчина отпускает ослабшую руку женщины, что держал последние сутки, и утыкается лицом в одеяло, заходясь в рыданиях. И не отходит от постели жены еще сутки, до тех пор, пока за ее телом не приходят врачи.              — Чахотка — страшная болезнь, у нее не было шансов, — всхлипывает на похоронах любовник Джейн, протягивая Сонхва руку для пожатия. — Вы были прекрасным супругом, и я бесконечно благодарен вам за то, что вы не препятствовали нашим, как оказалось, не таким уж тайным отношениям.              — Все в порядке, — Сонхва пожимает протянутую руку. — Я знал, что она любила вас. Для меня ее счастье было важнее. Да и, у меня есть кто-то, кого я любил все эти годы.              Сын судьи кивает, в последний раз взглянув на надгробие, и покидает похороны, пожелав вдовцу долгой и счастливой жизни.              А в сорок седьмом, прямо в начале лета, чахотка сбивает с ног и самого Сонхва.              

1 июля 1747 года.

                    — Быстрее! — командует Хонджун, отчаянно желая как можно скорее пришвартоваться. В груди скребут кошки, руки дрожат от предвкушения, и голова то и дело кружится, заставляя крепче держаться за руль.              — Так спешишь к своему ненаглядному, капитан? — с хитринкой выкрикивает Уён.              — Спешу сбежать от вас! Черти вы! — парирует в ответ Хонджун, закатывая глаза.              И вот черт его дернул рассказать команде о своих чувствах и о мужчине, к которому он столько лет отчаянно мечтает попасть. Команда, конечно, с пониманием и даже радостью отнеслась к этой вести, но его парни не были бы собой, если бы не подшучивали на эту тему каждый божий день, доводя капитана до покраснения. Глаз дергался постоянно.              Последние месяцы Хонджун жил лишь мыслью о скорой встрече. Желал прижать родное тело к себе, крепко сжать руками и больше никогда не отпускать. Но что-то не давало пирату покоя. Ночами он долго не мог уснуть от непонятно откуда взявшейся тревоги, сердце бешено стучало. И даже после осмотра корабля, после проверки самочувствия каждого из членов, полностью убедившись, что все в порядке и никому ничего не угрожает, тревога никуда не уходила. И стоило Хонджуну допустить лишь одну, мимолетную и крошечную мысль о том, что что-то плохое произошло с Сонхва…              Хотелось закрыть глаза на проклятие и ступить на сушу, даже если это могло стоить ему жизни.              И вот сейчас, не находя себе места от радости, пират все еще чувствовал тревогу, раздирающую изнутри. Сердце неровно билось, отдавая в стенки рундука. Губы все время бесшумно шептали молитвы, просящие, нет, умоляющие о полном здоровье и целости возлюбленного.              — Удачи, кэп! — кричит хором команда, когда Хонджун, едва корабль прибился к пристани, помчался со всех ног по знакомому маршруту, расталкивая прохожих и извиняясь вслед.              На берегу никого не оказывается. Все тот же шум ветра и моря, свежий ветерок, крики чаек и зеленая трава. Но нет любимого человека в белой рубашке, стоящего к нему спиной. Нет черных вьющихся волос, полных губ и запаха красок, масел и мяты. Ничего из этого.              Сердце в рундуке отчаянно бьется; в груди ощущается пустота.              — Ладно, хорошо, — выдыхает Хонджун, беря себя в руки. — Десять минут. Подожду десять минут и пойду к дому.              Плюхается на траву, опуская голову на сложенные на коленях руки, пытаясь восстановить участившееся дыхание. Снова ощущает головокружение, из-за чего зарывается пальцами в длинные волосы, оттягивая.              Боль физическая перекрывает боль душевную.              И, отсчитав мысленно восемь минут, не выдерживает и соскакивает с места, быстрым шагом направляясь к дому дворянина. Встречает знакомые лица, но уже повзрослевшие и постаревшие: женщин, что будучи девушками с хихиканьем провожали Сонхва, бабушек, с которыми он всегда здоровался. Все как прежде, но почему-то сейчас возлюбленного рядом нет.              Доходит до дома, переводит дыхание и с опаской стучится. Почти сразу же ему открывает пожилая женщина, явно старше семидесяти. Низкая, мягкая, но невероятно грустная. Но стоило ее глазам, тусклым и словно безжизненным, увидеть пирата на пороге, в них на секунду вспыхивает огонек, то ли радости, то ли надежды.              — Хонджун? — спрашивает она дрожащим голосом, хватаясь за подол фартука. Капитан лишь коротко кивает. — Я Маргарет. Заходи скорее, ты не представляешь, как я тебя ждала!              — Вы тетушка Маргарет? — с нескрываемым восторгом спрашивает пират, проходя в дом и оглядываясь. — Сонхва много про вас рассказывал!              — А мне он много говорит про тебя, — выдыхает старушка, устало опускаясь на стоящий у входной двери стул. — Я так рада, что ты пришел, дорогой…              — Что-то случилось, тетушка? — Хонджун присаживается на колени перед женщиной, пытаясь унять дрожь в конечностях. Головокружение возвращается, тревога нарастает, а сердце вот-вот остановится. — С Сонхва все хорошо?              — Ох, дорогой…              — Что же с ним, тетушка? — почти плачет пират, замечая, как в уголках старческих глаз собираются слезы.              — Сонхва болен, дорогой. Очень сильно, — Маргарет уже не скрывает слез, всхлипывая. — Он так ждал твоего возвращения. Только желание встретиться с тобой боролось с болезнью, и он смог дожить до этого дня. Пойдем, дорогой. Он так хочет увидеться с тобой в последний раз…              Женщина медленно поднимается со стула, скрипя коленями, и так же медленно идет к двери в конце коридора. Берется за ручку, шумно выдыхает и открывает, пропуская Хонджуна вперед, а затем закрывает дверь, оставляя мужчин наедине. Слезы все еще стекают по морщинистым щекам.              — Сонхва?..              Хонджун медленно подходит к кровати, скрытой в полутьме, и занимает стул, стоящий рядом с ней. Зашторенные окна не пропускают свет, и лишь одна лампа стоит у кровати, освещая несчастный метр вокруг себя. Сонхва лежит среди большого количества подушек, укрытый толстым одеялом. Его грудь тяжело поднимается, брови хмурятся, а волосы, спутанными завитками, раскиданы по подушке.              — Хонджун, ты пришел, — хрипит мужчина, пытаясь подняться с постели.              — Нет-нет! Лежи, — пират руками давит на плечи, заставляя опуститься на кровать. Натягивает сползшее одеяло, и в знаке приветствия касается губами взмокшего лба. — Ты весь горишь…              — Я так скучал по тебе… — шепчет Сонхва, все же вытаскивая одну руку, любовно оглаживая горячей ладонью щеку пирата.              — И я скучал по тебе, — Хонджун ластится, словно кот, прижимаясь к горячей коже сильнее. — Спасибо, что дождался.              — Как я мог не?.. — улыбается мягко, совсем как раньше.              — Я так люблю тебя, Сонхва…              Хонджун не выдерживает. Сильно жмурится, опуская голову вниз. Из глаз начинают течь слезы, срываясь с острого кончика носа, впитываясь в прогретое одеяло. Чертовски хочется кричать.              — Прости, что не пришел раньше, прости меня…              Сонхва все же находит силы подняться с кровати. Протягивает ослабшие руки, обнимая возлюбленного за шею, прижимая к себе. Сорочка в районе плеча намокает от чужих слез.              — Все хорошо, ты же здесь, — дворянин поглаживает пирата по волосам, расфокусированным взглядом смотря на закрытую дверь, за которой наверняка плачет тетушка Маргарет, прижав любимый платок к лицу. — Я и так свое пережил. Джейн умерла еще в сорок пятом, а я должен был месяц назад.              — Не говори, ничего не говори, — шепчет капитан, всхлипывая. — Ты не умрешь. Не можешь оставить меня.              — Прости…              — Молчи. Я придумаю. Я что-нибудь придумаю.              — Хонджун… — Сонхва тяжело вздыхает, последний раз проведя по русым волосам. — Счет идет не на недели, а на дни. Мне больше нет здесь места.              — Нет, — мотает головой Хонджун, опуская возлюбленного обратно на кровать. — Нет, милый. Я придумаю, обещаю тебе. — укрывает одеялом, беря из небольшого медного таза у кровати смоченное в прохладной воде полотенце, аккуратно кладя его на горячий лоб.              Сонхва дарит ему благодарную улыбку, а после устало прикрывает глаза. Хонджун опускает голову на сложенные на кровать руки, также прикрыв глаза. Ему нужно срочно что-то придумать, но в тяжелой голове нет ни единой мысли.       — У тебя все руки в шрамах, — грустно произносит дворянин, с прикрытыми глазами поглаживая руки возлюбленного.       Хонджун лишь хмыкает. Он же капитан. Он должен защищать всех, кто ему дорог. И если за команду он готов получить любые увечья, лишь бы ребята были в безопасности, то за Сонхва он без раздумий отдал бы жизнь.              Через некоторое время Сонхва внезапно хлопает ладонью по кровати, привлекая внимание пирата. Хонджун резко поднимает голову, с беспокойством осматривая возлюбленного, но встречается лишь с нежной улыбкой.              — Ляжешь рядом? — с надеждой спрашивает дворянин, пытаясь сдвинуться подальше от края, освобождая побольше места.              Хонджун, не медля ни секунды, сбрасывает обувь, и откинув уголок одеяла, забирается в кровать, сразу же обнимая больного, притягивая ближе к себе. Смотрит на счастливый профиль. На густые брови, прикрытые глаза, на нос с небольшой горбинкой и пухлые губы. Натягивает одеяло повыше, к самому подбородку, и оставляет поцелуй на горячей красной щеке. Прижимается близко-близко, свободной рукой, зажатой между их телами, находит руку Сонхва, переплетая пальцы. Прикрывает глаза и проваливается в неспокойный сон. Сонхва засыпает следом, расслабившись в руках возлюбленного.              Во сне Хонджун видит «Летучий Голландец» и свою команду. Слышит смех Уёна и Минги, крики Сана и голос Сонхва, просящий прекратить баловаться. Дворянин стоит на палубе, в свободной рубашке (пирату кажется, что это его собственная), с закатанными до колен штанами, ругаясь на остальных за разлитое ведро с водой, грозясь пустить в ход тряпку.              Вот оно. Решение.              Капитан резко просыпается, все так же прижимая к себе больного, крепко сжимая его ладонь в своей. У Сонхва дыхание тяжелое, шумное, и щеки красные. Хонджун аккуратно снимает полотенце со лба возлюбленного, опуская в таз у кровати, и целует в лоб, чтобы разбудить.              — Сонхва, — шепчет едва слышно, убирая мешающиеся волосы. — Сонхва, проснись. Я забираю тебя.              — Что? — дворянин, проснувшись еще от первых телодвижений пирата, раскрывает глаза, наспех облизнув пересохшие губы. Ему не послышалось?              — Я забираю тебя, — Хонджун улыбается, за руки поднимая больного, усаживая на кровати. — Я все придумал! Ты станешь частью команды, а значит обретешь бессмертие! И выходить на сушу сможешь в любой момент. И мы будем вместе! И ты будешь жить. И… — пират все перечисляет и перечисляет, быстро поднимаясь с кровати, дрожащими руками зашнуровывая ботинки, пока Сонхва не останавливает его мягкими поглаживаниями по спине.              — Спасибо, — шепчет дворянин, растягивая пересохшие в привычной мягкой улыбке.              — Еще ничего не сделано, милый мой, — пират резко поднимается с места, хлопая в ладоши. — Ну что, на ручки или на спину? — даже слишком весело спрашивает. Уже нет прошлой грусти, ведь решение есть, и оно точно сработает! Надежда огромный костром разгорелась в груди пирата, занимая место сердца, что в некотором ликовании быстро бьется, раздаваясь эхом в каюте.              — Что?              — Ну, как тебя нести? — Хонджун открывает дверь и зовет тетушку Маргарет, которая почти сразу же прибегает, с беспокойством осматривая больного. — Тетушка, есть способ спасти его, но ему придется уйти со мной. — поясняет в спешке, на что старушка сперва хватается за сердце, а после начинает бегать по комнате, собирая вещи.              — Хонджун, — зовет Сонхва, откинув одеяло и свесив худые обессиленные ноги с кровати, в попытках подняться.              Капитан подбегает к возлюбленному и давит на плечи, не позволяя встать. Шепчет что-то о том, что тот слаб, и спешит помочь тетушке Маргарет со сборами. У дворянина хватает сил лишь на то, чтобы натянуть поверх длинной сорочки такой же длинный домашний халат. Голова шла кругом, мир перед глазами плыл и все время клонило в сторону. Жар усиливался.              Маргарет кладет последнюю вещь — белую свободную рубашку с жабо — в дорожную сумку и вручает ее дрожащими руками пирату.              — Тут все самое важное, дорогой, — лепечет женщина, а затем просит Хонджуна наклониться поближе и шепчет, — береги его.              — Обещаю, я спасу его, — кивает пират и обнимает старушку. — Спасибо, что заботились о нем.              Тетушка хлопает мужчину по спине, прося поторопиться. Хонджун подходит к кровати и берет возлюбленного на руки, так и не дождавшись ответа на некогда заданный вопрос. Сонхва цепляется за шею и еле слышно шепчет:              — Прощайте, тетушка. Спасибо вам за все. — его больной мозг не успевает за слишком быстро развивающимися событиями, и кажется, словно все это — лишь его предсмертный бред, не более. Но даже если так, по крайней мере где-то у себя в сознании он будет с Хонджуном, в его руках, с маленькой надеждой на вечную жизнь рядом с любимым. Хотя бы так.              И под негромкие всхлипы женщины они покидают дом, растворяясь в темноте ночи.              

***

                    — Сан, скажи честно, ты все козыри собрал? — стонет Уён, когда количество карт в его руке увеличивается уже в третий раз, ведь покрыть у него никак не получается. Сан ходит на него одними козырями да тузами, это невозможно! — Ты жульничаешь?              — Нет, дружище, это называется удача, — с ухмылкой произносит боцман, в очередной раз выкладывая на стол козырь. Юнхо, до этого момента молча наблюдавший за происходящим, быстро оказывается за спиной Сана, разглядывая карты.              — Уён, выдыхай. У него там только мелочь осталась, теперь можешь смело закидывать его всем подряд, — быстро проговаривает квартирмейстер, тут же отскакивая от кричащего на него боцмана. И от греха подальше решает покинуть камбуз, на ходу отбивая вмиг повеселевшему коку «пять».              — Берегись у меня, грот-мачта! — кричит вслед Сан, вызывая этим обзывательством визжащий смех у Уёна.              На палубе тихо, прохладно и темно. Все давно вернулись на корабль, разойдясь по делам: кто спать, кто играть, а кто просто проводить друг с другом время. Минги давно храпел в их общей каюте, приняв самую неестественную позу (Юнхо зовет ее «поломанный богомол», ссылаясь на странно загнутые руки). Чонхо и Ёсан тоже были заняты своими делами, если вообще можно назвать делом совместное чтение книг, и лишь капитан все еще был в порту.              Юнхо беспокоился, как бы Хонджун не позабыл о проклятии, и не остался на суше дольше положенного. Никто не знает, что с ним случится в этом случае. И по сей день проверять они не спешили.              Сбоку раздается топот, на который квартирмейстер незамедлительно оборачивается.              — Юнхо, срочно всех буди, мы отплываем, — быстро отдает поручение капитан, направляясь в свою каюту.              — Кэп, а это?..              — Юнхо, прямо сейчас. — железным тоном перебивает Юнхо Хонджун, скрываясь за дверью. Квартирмейстер со всех ног мчится в камбуз, громко призывая всех приготовиться к отплытию. Минги приходится будить пинком.              И когда вся команда, под руководством старпома, все же осуществила отплытие, оказавшись достаточно быстро в заметной отдаленности от порта, Хонджун все же соизволил выйти из каюты, перед этим уложив Сонхва на свою кровать.              — Кэп, какого дьявола творится?! — выкрикивает Минги, узнав у Юнхо, что Хонджун пришел не один.              — Все потом! — кричит капитан, быстрым шагом направляясь к носу корабля. — Ынсон! — громко зовет морскую богиню, обращаясь к горизонту. — Ынсон, прошу тебя, помоги!              — Кричать вовсе не обязательно, достаточно лишь раз позвать, — раздраженно произносит богиня, внезапно оказавшись за спиной пирата, напугав своим появлением команду. — Что случилось?               — Сонхва, он… — не знает, как объяснить ситуацию капитан, просто хватая бывшую за руку и уводя в каюту, игнорируя все еще ошарашенную команду.              Громко хлопает дверью, опираясь на нее спиной, пытаясь собраться с мыслями. Ынсон непонимающе глядит на явно умирающего мужчину на кровати, затем на капитана, и всем своим видом требует словесного объяснения.              — Помоги ему… — шепчет в итоге Хонджун, подходя к возлюбленному, кладя свою прохладную ладонь на его лоб. — Корабль же проклят! Он должен стать бессмертным, как остальные! Почему ему не становится лучше? Ынсон, ответь что-нибудь!              Морская богиня лишь грустно смотрит на мужчин, комкая подол платья в ладонях.              — Я не могу…              — Почему? Ты же богиня! Сделай что-нибудь, умоляю! — отчаянно просит Хонджун, хватая бывшую за руки, прижимаясь к ним лбом. — Пожалуйста, хоть что-нибудь.              — Хонджун, он не пират, — пытается объяснить, отводя взгляд от умоляющего ее пирата, — он не подвержен проклятью. И я не могу ничего сделать, правда. Тут я бессильна.              На долгие минуты в каюте повисает молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием дворянина и биением сердца в рундуке. И билось сердце так отчаянно и громко, словно пыталось подать знак, привлечь к себе внимание.              — Хонджун?.. — шепчет Ынсон.              — А это сработает?.. — таким же шепотом задает вопрос пират, догадавшись о том, что пришло на ум его бывшей. Он все так же стоял, склонив голову к ее рукам, прислушиваясь к дыханию Сонхва за спиной.              — Должно, — кивает богиня, освободив свои руки из плена чужих. — Отойди-ка.              Хонджун послушно отходит к стене, опустив трясущиеся руки вниз. Он наблюдает за тем, как Ынсон медленно подходит к дворянину, проверяя его самочувствие.              — А он у тебя красавчик, — произносит богиня, а затем, видя, что больной смотрит на нее, пытаясь что-то сказать, прерывает попытки. — Привет, Сонхва. Я Ынсон. И как тебя угораздило в этого болвана влюбиться? — шутит, вызывая у больного слабую улыбку. — Эй, Сонхва, ты знаешь, как Хонджун обрел бессмертие?              Мужчина кивает, бросая взгляд на любимого пирата, и, словно поняв, что будет происходить дальше, потянулся рукой к своему халату, который капитан снял с него и благополучно швырнул на пол. В руке блеснул кинжал, подаренный Хонджуном десять лет назад. И, любовно огладив выцарапанное имя корабля на рукоятке, протянул оружие Ынсон, кивнув еще раз.              — Ты же понимаешь, что вечно будешь бороздить моря на этой рухляди. — Хонджун фыркает (ничего его корабль не рухлядь!). Дворянин кивает. — Вечность рядом с этим болваном. — не унимается Ынсон. Сонхва счастливо улыбается, и снова кивает. Женщина лишь тяжело вздыхает, поднимаясь с места. Наклоняется вниз, вытаскивая тяжеленный рундук с сердцем некогда любимого мужчины.              В это время Хонджун подходит к возлюбленному, опускаясь на колени рядом с кроватью. Сонхва поворачивает к нему голову, слабо улыбаясь. Он был похож на труп, и лишь ярко-красные щеки выдавали в нем живого человека. Пирату неистово хотелось поцеловать его бледные, пересохшие губы, чтобы увлажнить, чтобы вернуть им былую яркость. Хотелось прижать к себе как можно ближе, прошептать, что все будет хорошо. Но все это позже.              — Чего сидишь? — спрашивает Ынсон, упершись руками в бока. — Хватай ненаглядного и на выход! Ну что ты так смотришь, ты же не хочешь тут все кровью залить. Бегом!              Хонджуну остается лишь подчиниться, аккуратно подхватив мужчину на руки, поспешно покидая каюту. За которой неровной шеренгой его ждала команда, переговариваясь и кидая обеспокоенные взгляды на запертую дверь. И стоило капитану выйти, да еще и не одному, как все сразу же замолкли, вытаращив глаза.              — Эй, Минги, помоги-ка мне! — кричит из каюты богиня. Старпом, услышав свое имя из уст Ынсон, затрясся, как парус на ветру, но на призыв все же пошел, боясь даже представить, о чем его там могут попросить. — Хватай рундук, он слишком тяжелый, — командует женщина, выходя из каюты с ключом и кинжалом в руке.              — Может кто-нибудь все же объяснит, что происходит? — не выдерживает Ёсан, удивив всех таким большим количеством сказанных слов.              — О, ну, сейчас мы будем вырезать сердце любовничка вашего капитана, чтобы он не умер. Такой ответ тебя устроит? — спокойно выдает богиня, впихивая ключ Минги, только что поставившего рундук на палубу. — Открывай, но не трогай. Всем особо впечатлительным отвернуться. — командует Ынсон, подходя к Хонджуну и Сонхва.              Чонхо силой разворачивает Ёсана в обратную сторону, дополнительно прикрыв глаза своими ладонями. Уён с Саном же наоборот подходят ближе к старпому, чтобы увидеть, наконец, сердце их капитана.              — Я не могу! — пищит Минги, впихнув ключ Юнхо, и отходит к Ёсану и Чонхо, так же отвернувшись и уже собственноручно прикрыв себе глаза. Он еще ничего не видел, но его уже воротит!              Квартирмейстер снимает замок с рундука и откидывает крышку, с любопытством изучая бьющийся отдельно от тела орган. Сан плюхается в обморок сразу же. Уён еле сдерживает смех над другом, посчитав, что смеяться в данной ситуации будет неуместно, и лишь пинками перекатывает тело боцмана подальше.              Хонджун опускает Сонхва на палубу, и садится перед ним на колени, крепко обнимая.              — Все будет хорошо, слышишь меня? — шепчет куда-то в черную макушку, оставляя поцелуй за поцелуем.              — Я люблю тебя, — шепчет в ответ возлюбленный, слабыми руками поглаживая пирата по спине, словно он здесь переживает больше всех.              — И я тебя, милый, — капитан оставляет легкое касание губ на горячем лбу, и позволяет Ынсон приблизиться.              Та, недолго подумав, просто вручает кинжал Хонджуну, опускаясь рядом.              — Я не смогу…              — Это должен быть ты, — останавливает начавшего возмущаться капитана богиня, укладывая больного мужчину головой на свои колени. — Между пятым и шестым.              — Что?              — Между пятым и шестым ребрами режь, — спокойно повторяет Ынсон, прикрыв ладонью глаза больному. — Все будет хорошо, просто действуй. — и начинает шептать молитвы, закрыв глаза. Сонхва словно засыпает.              И капитан действует. Разрывает верх сорочки и, зажмурившись, дрожащей рукой разрезает кожу и мышцы, раздвинув ребра. Сердце практически сразу оказывается в его руке, и он спешит опустить его в рундук, закрыв крышку и наспех повесив замок. Окровавленной ладонью хватает руку Сонхва, замерев на месте.              Кровь не останавливалась, из рундука слышалось биение лишь одного органа, а дворянин не дышал. Капитан и не заметил, как по щекам ручьем начали течь слезы, пока из-за них мир вокруг не расплылся в одно непонятное пятно. Юнхо опустил свою огромную ладонь ему на плечо, сжав его, тем самым оказывая безмолвную поддержку. Уён не решился подойти ближе, оставаясь с валяющимся Саном в стороне, а Минги и Ёсан не имели ни малейшего представления, что происходит за их спинами. Чонхо опустил голову, поджав губы.              Мир на мгновение словно замер. Никто из них не шевелился, лишь ветер дул в паруса, и первые лучи восходящего солнца двигались по палубе. Замерло все, и даже сердце капитана «Летучего Голландца», великого Морского Дьявола, на долгие секунды прекратило свое биение, словно умерло вместе с Сонхва.              Но в тишине все же раздается громкий стук. И еще один, и еще. Хонджун замечает, как рана на груди возлюбленного начинает чудесным образом сама затягиваться, и в этот момент из рундука доносится еще один стук, прозвучавший одновременно с другим. Сердца. Они бьются. Оба.              — Ты мне сердце вырезал, — первое, что произносит Сонхва, сделав глубокий вдох. Хонджун прыскает от смеха, утерев щеки от слез.              — Ох, дорогой, ты сказал точно те же слова, что и Хонджун тогда, — со смешком произносит богиня, убирая руку с чужих глаз. — Как себя чувствуешь?              — Способным любить все живое, — произносит дворянин, принимая сидячее положение, сразу же набросившись на капитана с объятьями.              — Ну, вот и славненько, — хлопает в ладоши богиня, поднимаясь с пола. — Совет вам, да любовь, дорогие мои. И вам, Ёсан, Чонхо. Уже можно повернуться, кстати. — и исчезает, разливаясь лужей воды, уносящей с собой кровь с палубы корабля.              — Уже точно все? — спрашивает Минги, не решаясь повернуться и открыть глаза.              — Точно, — поворачивает его силой Чонхо. — Кэп, может, познакомишь для начала?              Хонджун громко цокает, помогая возлюбленному подняться с места, а затем снова подхватывает на руки и уходит в каюту. В это время в себя приходит Сан, рассказывая, какой странный сон ему снился. А затем, увидев рундук на прошлом месте, лишь замирает с застывшим на лице «А?» под громкий смех Уёна. Юнхо уверяет его, что это был не сон.              — Если не сон, то где тогда возлюбленный капитана? — с укором спрашивает боцман, скрещивая руки на груди. Из-за спины слышится тихий голос.              — Я здесь, — Сонхва, переодетый в чистую одежду, машет ладошкой и улыбается, пока Хонджун, тоже переодетый, держит его за вторую руку, ворча что-то себе под нос. — Меня зовут Сонхва, приятно познакомиться.              Команда сразу полюбила нового члена, несмотря на то, что они явно дольше него живут на земле, все же обращаясь к нему как к старшему. Сонхва еще долго не мог привыкнуть к морю, волнам, качающемуся кораблю и Кракену, предпочитая сидеть в каюте во время захватов. Зато он быстро нашел общий язык с каждым из парней, вызывая этим лютую ревность у Хонджуна, первое время не отходящим от него ни на секунду. Но бывший дворянин и не против, ведь быть рядом с капитаном «Летучего Голландца», держать его за руку, чувствовать его тепло и спать в обнимку, слушая синхронное биение их сердец, было лучше любой мирской дворянской жизни, любой загробной жизни (а он, несомненно, попал бы в рай, ведь он — настоящий ангел, по словам Хонджуна).              Однажды, проснувшись поздним утром, капитан застал довольно интересную картину, вызвавшую сильнейшее дежавю: Сонхва вот-вот даст Сану тряпкой по рукам, Уён и Минги громко хохочут, оставаясь в стороне, вся палуба залита водой, а на возлюбленном его свободная рубашка, идеально на нем сидящая. Но где он мог такое видеть, Хонджун вспомнить никак не смог.              И с тех пор у «Летучего Голландца» два бессмертных капитана, чьи сердца бьются в унисон, спрятанные в рундуке, ключ от которого всегда при одном из них. Ходят слухи, что один из капитанов искусен в рисовании, а кок готовит невероятно вкусные булочки, раздавая их детишками и всем желающим, когда корабль останавливается в каком-нибудь порту.              

Конец.

             

***

                    — Мам, а дядя Уён приготовит нам эти булочки? — спрашивает маленькая девочка, натянув одеяло до самого носа.              — Конечно, милая. Я обязательно попрошу его об этом, — Ынсон гладит дочь по темным волосам, а затем целует в открытый лоб.       — Мам, а почему именно капитан должен был вырезать сердце его возлюбленного? — снова задает вопрос ребенок, хватаясь за руку матери.       — Так работает проклятие, — объясняет богиня. — Сердце дворянина должен был вырезать капитан, ведь именно ему оно должно принадлежать, а не мне. Хотя, знаешь, милая, мне сейчас принадлежит лишь одно сердце...              — Ну все, дорогие, пора спать, — в комнату заходит высокий мужчина с длинной кудрявой бородой, и присаживается на кровать к сыну, щелкая слушавшего все это время молча маму и сестру, по носу.              — Ну пап! — пищит мальчишка, накрываясь одеялом с головой.              — Дэвид, милый, нельзя же так, — Ынсон хлопает ладонью по руке мужа. Просит сына открыть лицо и быстро дарит и ему поцелуй в лоб. — Доброй ночи. — и родители покидают комнату детей, потушив прикроватную лампу.              — А дядя Хонджун говорил, что никогда не плачет, — произносит мальчик, поворачиваясь лицом к кровати сестры.              — Дядя Хонджун умеет говорить что-то кроме того, как сильно любит дядю Сонхва? — скептично спрашивает девочка, повернувшись к брату. — Но я его понимаю. Дядя Сонхва очень красивый и добрый.              — Ты права, — соглашается ребенок. — Поскорее бы булочки попробовать.              Девочка угукает, и практически сразу засыпает, посапывая в подушку. Брат, устроившись поудобнее, тоже проваливается в сон, где вместе с командой «Летучего Голландца» топит корабли, наблюдая за тем, как огромные щупальца Кракена утягивают судно на дно. Когда-нибудь он точно станет членом их команды! Когда-нибудь… Нужно только чуточку подрасти…