Лисята

      Сначала Такао не понимает, в чем дело — да никто не понимает. Никаких потрясений в последнее время не случалось, на Островах Мэй гостила ещё летом, по случаю женитьбы внука Нгаи Ше. Сейчас же, в расцвете осени, у Мэй, накидывающей тонкий нагадзюбан, ткань вдруг топорщится сзади.       — Мэй? — вопросительно зовёт Такао.       Она оборачивается на его голос, прослеживает взгляд и заглядывает себе за спину. Хмурится и поднимает полу нагадзюбана; будто почуяв свободу, взвиваются два хвоста. Мэй растерянно хмурится, глубоко вдыхает, и хвосты исчезают. Такого раньше не случалось, проблемы с маскировкой обычно возникают у неопытных лис, плохо контролирующих магию. Мэй же пребывает в обличье человека практически с рождения, и вдруг — хвосты.       — Я не понимаю, — говорит Мэй, — перерасхода магии не было, нигде не нервничала, все как обычно.       Она надевает кимоно и ещё раз крутится перед зеркалом, проверяя, не возникнет ли ещё раз часть лисьего тела.       — Может быть, это означает появление третьего хвоста? — предполагает Такао.       Мэй слегка бледнеет от такого предположения, а затем смеётся:       — Куда ещё? Я едва научилась справляться с двумя! И то ещё вопрос, я с ними или они со мной…       Такао усмехается, притягивая ее в свои объятия, и обещает посмотреть, что есть в книгах по этому вопросу.       Магия кицунэ изучена не настолько хорошо, и ответа среди старинных трактатов Такао ожидаемо не находит. Третий хвост у Мэй не спешит отрастать, но и имеющиеся два больше не появляются.       Дела идут своим чередом, и Мэй отправляется работать вместе с Сатоши, предварительно добавив себе гримом пару десятков лет. Отпускает ее Такао без особого энтузиазма, хотя после ее возвращения в деревню прошло много месяцев — он все еще страшится, что она вдруг исчезнет.       Возвращаются они пару недель спустя, молчаливые и хмурые. Сатоши сразу передаёт Такао украденные документы и отправляется домой, оставляя за Мэй право отчитаться.       — В чем дело? — спрашивает Такао, пока Мэй смывает с себя маскировку.       Она качает головой и уходит мыться, а когда возвращается, над поясом хакама пушатся два хвоста.       — Меня переполняет магия, — негромко говорит Мэй, — спрятать не получается. Задание не завалили и ушли тихо только чудом.       Такао ведет ее к их обрыву и даёт возможность выплеснуть излишки волшебства. Мэй окружает плотное облако из огненных бабочек, и она перекидывается в лису. Огонь никак не вредит шкурке кицунэ, лишь отражается в ярко-желтых глазах. Она с заливистым тявканьем делает несколько кругов вокруг Такао, и он различает не только бабочек, но и звезды, и птиц, и лепестки. Мощная и изысканная магия, которая не просто не требует от Мэй усилий — сама льётся через край, нарушая человеческий облик. Такао вновь думает о третьем хвосте. После огненного представления Мэй перекидывается обратно, и хвостов у неё нет.       — Что-то ещё нашёл? — Мэй спрашивает по привычке, не особо надеясь на положительный ответ, и Такао качает головой.       — Кажется, мне пора самому писать практическое руководство по особенностям магии кицунэ, — усмехается Такао.       — И это будет тайный трактат от дзёнина тайного клана, а начинаться он будет так: «Я не понимал, что происходит», — Мэй шутливо толкает его в бок, и Такао перехватывает тонкую руку, чтобы поцеловать пальцы.       Темные глаза вспыхивают от удовольствия, и Такао наслаждается медовыми переливами в них. По пути назад Мэй снова обращается в лисицу, чтобы не перегружать повреждённую ногу. На четырёх лапах она практически не хромает, а Такао вновь получает возможность наблюдать два гордо вздернутых пушистых хвоста. В деревне они встречают Кадзу.       — Полегчало, пушистая? — он наклоняется к Мэй и беззаботно чешет ее за ухом. Мэй что-то скулит на лисьем языке и тычется носом в его ладонь. — В деревне-то и человеком можно, ленивая.       Лисица издаёт короткий возмущённый рык, и острые зубы щёлкают в опасной близости от пальцев Кадзу. Кадзу мгновенно убирает руку от пасти и щёлкает лисицу по носу. Такао не знает, то ли рассмеяться, то ли вломить лучшему другу затрещину. Но перед Кадзу уже выпрямляется Мэй и сама заносит руку для удара.       — Не обижайся, красивая, — смеётся тот, уворачиваясь и внимательно её оглядывая. Не обнаружив хвоста или лисьих ушей, удовлетворенно кивает, — работаешь?       — Нет, не работает, — Такао отрицательно качает головой, — мы до сих пор не знаем точно, что происходит. Из Мэй рвется магия, пока бесконтрольно.       Мэй с подозрением смотрит на Кадзу:       — Ты уезжаешь? Помощь нужна?       — Уезжаю, но один, — Кадзу коротко оглаживает рукав ее кимоно, — быстро справлюсь, беспокойная, не дергайся.       Мэй кивает. Пока ей действительно лучше оставаться в деревне — ни заказчики, ни подданные пока не готовы к принцессе-кицунэ, хотя определенная работа уже ведется, тот же Сатоши вдохновенно рассказывал про гремящую в столице постановку одного из самых популярных театров.       Третий хвост пока так и не появился, но, возможно, прошло слишком мало времени. Появление второго сдерживали остатки печати, да и Мэй была настолько погружена в политику и дворцовые дела, что могла просто пропустить моменты подобных демонстраций лисьей сущности — многослойные кимоно могут спрятать не только хвост или два. Такао раздумывает над тем, чтобы отправить разведчиков искать оставшихся в империи кицунэ — Привратница не могла уничтожить всю популяцию. Вполне возможно, что Мэй нужен опытный наставник среди ёкаев ее вида.       От жизни в клане Мэй буквально расцветает. Она и во время охоты за Привратницей была самой прекрасной женщиной из всех, кого Такао знал, но от более свободной жизни без топора палача, постоянно висящего над головой, Мэй будто ожила. Все реже темные глаза леденеют, все чаще в них вспыхивают лукавые медовые переливы. В последнее время кожа Мэй будто светится изнутри, а еще больше отросшие волосы тяжелой темной волной спускаются по спине.       Пока они ищут решение, Мэй заменяет Такао в освещении деревни. Теперь вместо голубых и фиолетовых фонарей у каждого дома горят яркие огненные шары, иногда превращая ночь в день. Кажется, Мэй не замечает этой нагрузки вовсе.       Проснувшись однажды незадолго до рассвета, Такао поворачивается на бок и замечает, что у Мэй вновь появилось два хвоста на человеческом теле. Мэй спит, едва прикрытая тонкой простыней, которая больше подчеркивает, чем скрывает. Возможно, ей снится погоня, потому что оба хвоста нервно подрагивают. Не до конца понимая, что делает, Такао протягивает руку и успокаивающе поглаживает один из хвостов. Второй незамедлительно проходится по бедру Такао, вызывая волну мурашек по всему телу, и Такао хрипло выдыхает. Лисий мех под пальцами завораживает, ведь вместо рыжей шкурки Такао видит перед собой гибкое изящное тело с белоснежной кожей, которая так и манит прикосновения. Такао почти пропускает момент, когда дыхание Мэй перестает быть поверхностным, а темные глаза распахиваются, опаляя его огнем.       — Знаешь, — шепчет Мэй, и ее шепот поднимает новую волну дрожи, — оказывается, я их чувствую будучи человеком.       Вместо ответа Такао с силой оглаживает оба хвоста, и Мэй выгибается на постели.       — Дзёнин решил меня подразнить? — она невольно тянется за рукой, стремясь продлить желанный контакт.       Такао чувствует, как остатки сонной одури сметает желание. Мэй только его, а он все никак не привыкнет, не насытится. Да и возможно ли это, когда она так призывно и сладко стонет?       — Это первый раз, когда я не жалею, что не могу спрятать свою сущность, — из-за сбившегося дыхания Мэй говорит прерывисто, а потом полностью перетекает на живот и сгибает ноги в коленях.       На краю сознания вспыхивает короткое беспокойство: выдержит ли поврежденная нога? Вспыхивает и тут же гаснет, стоит Мэй обернуться на Такао и обжечь его колдовским взглядом. Это не мираж, не видение, ее глаза действительно пылают лисьим огнём. Ее нетерпение мгновенно передаётся Такао, заставляя переместиться ей за спину. Торопится, как и всегда; разжигает кровь одним своим существованием. Рыжие хвосты движутся удивительно синхронно, оглаживая бок и бедро Такао, скользя шёлком по коже. Чувствуя себя безумцем, он охватывает их оба и тянет вверх, заставляя Мэй глухо простонать и переступить коленями на постели.       — Великолепная лисица Мэй, — он шепчет это в тысячный раз, но сегодня Мэй словно стала ближе к этому определению.       Такао аккуратно проверяет ее — между бёдер так влажно, будто он дразнил ее несколько часов. Мэй нетерпеливо шипит и подаётся назад, насаживаясь на пальцы.       — Не думай, дзёнин, делай, — в голосе слышны те самые властные нотки, которым хочется подчиниться, не раздумывая. Если Мэй будет таким голосом приказывать армиям своего отца, самураи пойдут на смерть с глупыми восторженными улыбками.       Хорошо, что воины никогда не услышат эту интонацию, думает Такао, медленно погружаясь в неё. А затем все мысли выметает начисто, потому что Мэй движется навстречу. Такао путается в ощущениях, опьяненный жаркой влажной теснотой внутри Мэй, гладкостью ее кожи и шёлком двух хвостов. Ее стоны оглушают, заставляя исчезнуть весь остальной мир за пределами кровати.       — Мэй, моя Мэй… — Такао бормочет не останавливаясь, будто опоенный. Мэй выгибается и кричит, когда Такао обматывает собственное запястье ее хвостами, и заставляет сорваться в пропасть вслед за ней.       Сыто вытягиваясь на постели, она тянет:       — Это великолепное «доброе утро», Такао, — глубокий чувственный голос обволакивает не хуже пушистых хвостов, которые исчезают, повинуясь ее воле.       Мэй не выходит за пределы деревни, но часто пропадает в лесу, бегая в лисьем обличье. Когда возвращается Кадзу, она выбегает со стороны пещер, зажав в зубах кролика. Пятна крови на кроличьей тушке не оставляют сомнений: охота удалась. Раньше Мэй никогда так не делала, но, зная ее всю жизнь, Такао разучился удивляться ее выходкам.       — Пушистая, ты сбрендила? — спрашивает Кадзу с нечитаемым выражением лица и, Такао готов поклясться, в лисьих глазах мелькает паника.       Лисица роняет добычу, и обернувшаяся человеком Мэй с побелевшим лицом прижимает к губам рукав. Увидев на нем пятна крови, она стремительно бросается прочь, зажимая рот ладонью. Проходившая неподалёку Кими задумчиво смотрит ей вслед, а потом переводит взгляд на Такао.       — Ничего не хочешь сказать, дзёнин? — непривычно сурово спрашивает она.       Такао переглядывается с Кадзу, чувствуя себя донельзя глупо.       — А что я должен сказать? Раньше Мэй так не делала.       — Что ещё она раньше не делала? — уточняет Кими, глядя на него, как на ребёнка, — ест она точно больше и лучше, ты посмотри, какая грива у неё отросла! И светится вся…       Взгляд Кадзу неожиданно становится очень острым.       — Ты хочешь сказать, что…       Тут возвращается все ещё бледная Мэй и виновато кланяется:       — Простите, я не знаю, что на меня нашло. Почуяла кролика и потеряла контроль. Боги, зачем? Я же даже не хочу его съесть, от одного вида мутит… — на последних словах Мэй слегка морщится.       Кими вдруг смягчается:       — Бедняжка, так ты не знаешь? Не поняла ещё?       — Не поняла чего? — глядя в растерянные глаза Мэй, Такао думает, что минуту назад выглядел точно так же, когда Кими отчитывала его непонятно за что.       — Ты же в положении, Мэй! — радостно восклицает Кими.       Мэй секунду смотрит на неё, а затем ее облик мгновенно меняется, и вот к ногам Кадзу потерянно жмётся лиса. В чем-то Такао ее понимает, оглушенный подобной новостью. Но мысль работает с бешеной скоростью, подставляя кусочки мозаики в цельную картину. Неконтролируемая магия, вырывающаяся из Мэй сплошным потоком, спонтанные превращения, ещё более цветущий, чем обычно, облик… Получается, Мэй носит под сердцем лисёнка. Или это магия Такао так влияет, кто знает. И поэтому ничего подобного нет ни в одной из книг, наверняка союз колдуна и кицунэ — вещь редкая, если не сказать, исключительная. Кадзу присаживается рядом с лисицей и успокаивающе гладит ее по ушам.       — Чего так распереживалась, пушистая? Новость же хорошая, — он вопросительно смотрит на Такао, и тот решительно кивает.       — Новость просто невероятная! Если Кими не ошиблась, конечно.       Кими складывает руки на груди:       — Да что ты понимаешь, дзёнин! Ещё и мужчина в придачу. Я тоже странно себя вела, когда носила Сатоши. Без лисьих хвостов конечно, но в остальном у меня глаз намётан! Даже Кадзу сообразил, верно?       — Сообразил, — Кадзу усмехается, — сильно туманно выходит, а такое объяснение все по местам расставляет.       Лисица коротко тявкает и бежит в сторону дома.       — Испугалась, — комментирует Кадзу, провожая ее взглядом.       Такао хмыкает. Происходящее слишком невероятно, чтобы найти подходящие слова, описывающие его чувства. Он не боится вовсе, но… Он будет отцом? Память услужливо подбрасывает картинки из собственного детства. К своей матери Такао не чувствует ничего, но отец-дзёнин… Он будет таким же? Мэй переворачивает его жизнь в очередной раз. Первая женщина, которую он полюбил, синоби-кицунэ, оказавшаяся принцессой… А теперь она будет матерью его ребёнка. В груди поднимается волна тепла, грозящая затопить все вокруг, и Такао понимает, что не в силах стереть счастливую улыбку с лица.       — Прошу простить, — он резко разворачивается, чтобы пойти следом за Мэй.       — Если ей что-то понадобится, пусть говорит, — в Кими просыпается мать-наседка. Мэй росла в ее доме и называет ее не иначе как «матушка Кими». Получается, на ее глазах будет расти следующее поколение ниндзя.       Такао находит Мэй в саду за домом. На яблонях еще остаются немногочисленные золотые и бордовые листья, много больших у корней. Мэй сидит под самой раскидистой, той самой, на которую регулярно забиралась в детстве, доводя этим отца до белого каления. В ее глазах — растерянность.       Такао медлит лишь секунду, а затем шагает вперёд и опускается рядом с Мэй, прижимая ее к себе. Мэй прячет лицо у него на плече, как делала это когда-то в прошлой жизни, перед отъездом в окия. Но теперь Такао никуда ее не отпустит.       — Боишься, лисичка Мэй? — шепотом спрашивает ее Такао.       Мэй молчит, лишь слегка кивает головой, соглашаясь.       — Ты будешь самой лучшей мамой, — убеждает Такао. Если он в чем-то и уверен в данный момент, так в правдивости этих слов. Мэй всегда замечательно ладила с детьми, что в человеческом, что в лисьем облике.       — Как? — в словах Мэй слышится неприкрытая горечь. — У меня матери не было, у тебя тоже. С кого мне брать пример? С наставниц в окия? Или с Эри?       — Тебя растила Кими, — напоминает Такао. — И твоя семья — весь клан. И я.       Взгляд Мэй немного светлеет, но она снова хмурится:       — Что, если во мне столько магии, потому что там… лисёнок?       — Боишься, что ещё одну кицунэ деревня не переживет? — Такао не выдерживает и смеётся, — лисёнок так лисёнок, какая разница? Его будет кому обучать и направлять вектор разрушения.       — Дзёнином он… или она не будет! — категорично заявляет Мэй, и, подумав, добавляет, — если не захочет.       Такао закатывает глаза:       — Вот об этом точно думать пока рано.       — Представляешь, мы будем родителями, — вот теперь глаза Мэй сияют, и Такао ощущает восторг и ужас одновременно, целуя ее.       — Мэй! Дзёнин! — со стороны дома слышится голос Сатоши, и через несколько секунд он влетает в сад.       Следом за ним бежит Хонг. Мэй поднимается им навстречу, чтобы спустя мгновение оказаться в объятиях Сатоши.       — Я буду дядей! — восторженно вопит Сатоши, кружась вместе с Мэй. Мэй смеётся и отбивается.       — Аккуратнее! — Такао бросается помочь, но Сатоши уже ставит Мэй на землю и расцеловывает в горящие щеки.       — Ты сам как ребёнок, — Хонг закатывает глаза, — а если будет кицунэ? Ты будешь лысым!       — Я буду лысым дядей! — Сатоши ничего не смущает, видно, что он очень рад.       — У него будет целая деревня родни, — усмехается Хонг, и Мэй охает.       — Не только деревня. Я должна сообщить отцу.       Эта идея Такао совсем не нравится, а воображение уже рисует картинку, как в деревню вламывается армия императора, чтобы забрать дочь Кина Хаттори и его внука. Ну, или внучку. Судя по меняющемуся выражению на лице Мэй, она думает о том же.       — Но, наверное не сейчас. Как минимум, моя магия должна стать стабильной. А ещё лучше подождать, пока отец обзаведётся наследником сам, — Мэй неосознанно делает шаг ближе к Такао, и он заключает ее в свои объятия, ничуть не смущаясь присутствия членов клана.