Лисята

      С полевой работы Такао снимает Мэй окончательно. Будь его воля, он бы запер ее в доме, не выпуская вообще никуда, но разум берет верх. Ребёнок внутри Мэй явно набирает силы, и периодически Такао просыпается в одной кровати с лисицей, поскуливающей во сне. Впрочем, обратно она перекидывается без особых проблем, а в человеческом облике хвосты появляются все реже.       Других кицунэ найти пока не удаётся, и Такао решает связаться с колдуном-врачевателем, который лечил Мэй после бойни у Врат. Вести его в клан — плохая идея, несмотря на исключительность ситуации, и Кадзу отправляется в столицу, чтобы связаться с Йоко без лишнего шума.       Спустя неделю прилетает сокол от Кадзу: колдун согласен помочь снова. По первому снегу легко бежит лисица, принюхиваясь к запахам леса и внимательно осматриваясь по сторонам. Периодически вокруг неё вспыхивают огненные бабочки и птицы, и Такао не может не любоваться искусной магией. Получается, колдует даже не сама Мэй, а ребёнок у неё под сердцем. Каким вырастет тот, кто проявляет способности к магии уже в материнской утробе?       У входа в убежище их встречает Кадзу и тот самый сухонький старичок. Подбежав совсем близко, Мэй перекидывается в человеческое обличье и легко ему кланяется.       — Уже двухвостая кицунэ! И это всего в двадцать лет! — старик восхищенно прищелкивает языком, — госпожа, рад видеть тебя в добром здравии.       Он раскланивается и с подошедшим Такао. Войдя в убежище и наблюдая, как Мэй заваривает чай, колдун хитро прищуривается:       — Полагаю, я не должен интересоваться, как так вышло, что синоби и принцесса говорят со мной в убежище клана ниндзя?       — Не должен, — спокойно улыбается в ответ Мэй, — ты уже бывал в подобных местах, господин?       — Доводилось, — колдун усмехается в бороду, напоминая этим Чонгана.       — Значит, объяснять лишний раз не придется, — Такао улыбается искренне, колдун уже доказал свою верность и навыки, излечив Мэй.       — Конечно, — колдун принимает чашечку из рук Мэй. — Дальше меня знания не уйдут.       — Император в курсе, — негромко подчеркивает Мэй, — и не возражает. Ты наверняка и сам мог убедиться в его здравом уме. А о моем… Интересном положении и расскажу ему сама.       — Разумеется, принцесса, — колдун с поклоном кивает, — ты позволишь?       Мэй ложится и погружается в медитативное состояние без посторонней помощи. Колдун одобрительно кивает, разминая сухие пальцы. Когда он складывает над Мэй уже знакомый Такао пасс, Мэй окутывает золотисто-медовое сияние. Но на этот раз оно не в пример ярче.       — Сильна лисица, ох сильна… — колдун не перестает бормотать, проводя над ней руками.       — Это из-за ребенка такой яркий свет? — спрашивает Такао, — или из-за второго хвоста? Когда ты лечил ее ногу, сияло не так ярко.       — Все вместе, — на лице колдуна неподдельный интерес, — сам знаешь, у людей магия больше забирает, чем дает, у тебя вообще детей не должно было случиться. Но магия кицунэ… Да еще и такая мощная, огненная, дала возможность и зачать, и выносить даст. Ты погляди, как сверкает!       Повинуясь движению пальцев колдуна, золотистое сияние вокруг Мэй складывается в облик лисы с двумя хвостами, словно щитом закрывая ее полностью. Присмотревшись, Такао замечает, что в области призрачного лисьего живота сияние становится ярче, будто там разгорается маленькое солнце.       — Уникальная, — Кадзу тепло хмыкает, тоже замечая усиливающийся свет.       — Это действительно уникальный случай, — соглашается колдун и смотрит на Такао, — я бы на твоем месте это описал, господин. Кицунэ, зачавшая от волшебника, да еще и не одного, а сразу двух лисят!       Дальше происходит одновременно две вещи: Мэй резко распахивает глаза, горящие колдовским огнем, а комната перед глазами Такао стремительно темнеет. На ногах он удерживается только благодаря сразу оказавшемуся рядом Кадзу.       — Двух?... — севшим голосом уточняет Мэй.       — А что тебя удивляет? У лисицы и больше щенков может быть, — глаза Мэй распахиваются еще сильнее, — но в вашем конкретном случае это чудо природы, не иначе.       Мэй переводит растерянный взгляд на Такао. “Не бойся”, — шепчет он ей одними губами.       — Через пару недель магия стабилизируется, — говорит колдун, — внезапных всплесков не будет, будет практически обычная беременность с близнецами. По крайней мере, должна быть. Как развиваются дети мага и кицунэ, вам никто не расскажет. По крайней мере, я за свою жизнь ни с чем подобным не сталкивался, даже не слышал. Предположу, что рожать в облике лисицы будет намного проще, тело зверя больше адаптировано к подобному.       Итак, Мэй даже в ситуации с беременностью умудрилась выбрать свой, ни на чей не похожий, путь, думает Такао, когда они возвращаются домой. Кадзу отправился провожать колдуна, который заверил, что готов помочь в любое время. Лисица трусит рядом с Такао, явно не готовая к новому разговору. Такао чувствует ту неуверенность, которая посещает его достаточно редко — ему не хватает информации. В глубине души он до конца не верил, что Мэй беременна, ведь когда-то читал, что у колдунов детей быть не может. Впрочем, до Мэй Такао был уверен, что у него не будет не только детей, но и семьи. Но лисица перевернула его жизнь, проникла под кожу, в самую душу, и теперь помимо постоянных мыслей и забот о делах клана в душе Такао беспрестанно цветут хризантемы — Мэй подарила ему любовь и научила ей.       В деревне их встречают Кими и Чонган, не скрывающие своего беспокойства.       — Все в порядке, — успокаивает их Такао, наблюдая за лисицей, явно не собирающейся становиться человеком, — Кадзу пошел провожать нашего гостя. Кими, ты оказалась почти права.       — Почти? — удивленно уточняет Кими.       — Мэй, ты не могла бы?..       — Их двое, — Мэй все же перекидывается человеком. — У нас будут близнецы-лисята. Кто, пока неясно, да и не так важно, наверное…       Кими с Чонганом обнимают ее с двух сторон.       — Одну лисицу деревня уже выдержала, выдержит и еще двух, — смеется Чонган.

***

      На исходе зимы Мэй ощутимо округляется, что в человеческом, что в лисьем обличье. Неожиданно ей, огненной кицунэ, начинает легко даваться магия иллюзий.       — Я чувствую, что это не я, — говорит Мэй, стоя на обрыве и наблюдая за призрачным послушником-соколом, описывающим дугу над деревьями, — сама я бы так не смогла.       Такао подходит ближе и укладывает забинтованную ладонь на ее живот.       — Значит, как минимум один лисенок будет жемчужной кицунэ, — улыбается он.       Продвигаться на ощупь — совершенно не в духе Такао, привыкшего собирать и систематизировать всю возможную информацию. Однако это вполне в духе Мэй, которая прекрасно себя чувствует, хоть и тоскует без привычных нагрузок, поэтому от поиска других кицунэ Такао спустя несколько месяцев бесплодных попыток все же отказывается.       Идею с написанием книги Мэй забраковывает сразу, мотивируя это тем, что она не подопытный кролик, а другие колдуны и лисицы вполне справятся и без нее, случись что-то подобное еще раз с кем-то другим.       Сущность лисицы перестает проявляться в самые неожиданные моменты, и, когда все вокруг по-весеннему расцветает, Мэй решает все же отправиться в столицу. Такао не может ее сопровождать — с установившимся в империи миром его присутствие в деревне стало еще более необходимым. чем раньше. Успокаивает его лишь то, что Мэй будет сопровождать Кадзу, а во дворце все так же служит верная ей сотня и Азуми.       — Не тревожься, дзёнин, — говорит Мэй утром перед отъездом, — если что-то пойдет не так, моей магии хватит, чтобы спалить дворец. Но пойми меня: я должна поехать.       — Гладко все будет, — уверенно бросает Кадзу.       — Сведения каждый день, — негромко приказывает Такао, пока Мэй отходит попрощаться с Сатоши, — если что-то случится, я прилечу.       Кадзу лишь дергает щекой, демонстрируя свое отношение к беспокойству Такао.

***

      Следующие пара месяцев становятся едва ли не самыми долгими в жизни Такао. Кажется, медленнее тянулись только дни, когда он был уверен, что Мэй взошла на трон, и плавал в мареве собственных мыслей и воспоминаний. Теперь он чувствует не тоску, а мешающее разумно мыслить беспокойство и тревогу. Ежедневные весточки от Кадзу, в которых иногда мелькает летящий почерк Мэй, и донесения соглядатаев не успокаивают в должной мере.       Такао немного отвлекается, когда Сатоши притаскивает большую люльку — в нее точно поместится больше одного младенца.       — Что это? — поднимает брови Такао.       — Это мы с Хонгом сделали, — гордо отвечает Сатоши, — раз детей будет двое…       — То твои шансы стать лысым удваиваются, — Такао ухмыляется возмущенному Сатоши и поспешно добавляет, — зато и дядей ты станешь дважды.       Сатоши лишь качает головой:       — Время — удивительная штука, правда? Ведь я хорошо помню, как возился с малышкой Мэй…       — И помогал ей пакостить всем вокруг, — подсказывает Такао.       — …а теперь у нее самой будут малыши, — Сатоши успешно делает вид, что не заметил ехидную ремарку Такао.       — Я тоже помню малышку Мэй, — напоминает он Сатоши, — и малыша Сатоши, к слову, хоть и сам был ребенком. Но посмотри — вот они мы, выходим на следующий круг жизни.       — Лучшей жизни, — уверенно заключает Сатоши.       — Утром жду вас с Хонгом, — говорит Такао, — есть работа.       — Тоже за Мэй следить, чтобы точно вернулась в клан? — Сатоши ухмыляется.       — Пошел вон, остряк, — возвращает ухмылку Такао, — с этим справятся и без вас.       Как-то само собой выходит, что клан практически перестает брать заказы на убийства и переключается на шпионаж. С мелкими бандитами они никогда не работали, а власть Кина Хаттори и его тайной службы с Азуми во главе простирается настолько далеко, что самым ценным ресурсом становится именно информация. Но, несмотря на некоторую смену рода деятельности, ниндзя клана продолжают ежедневно тренироваться, и Такао тоже.       Поняв, что создал иллюзию лисы с двумя лисятами, Такао чертыхается и отправляется обратно домой. Там его уже ждет почтовый сокол. Мэй с Кадзу возвращаются.       Такао не видел ее почти всю весну — теперь ее живот не скрывает даже роскошное многослойное кимоно — явно отцовский подарок.       — Издержки жизни императорской дочки, — Мэй с усмешкой комментирует его взгляд.       — Нет, Мэй, ты совершенно очаровательна, — Такао говорит абсолютно искренне.       Кадзу кидает на него короткий взгляд, бросает “порядок” и покидает их, собираясь отдохнуть после дороги.       — Как протекает жизнь во дворце? — спрашивает Такао, пока Мэй освобождается от слоев ткани, чтобы переодеться в более удобный наряд.       — Все без ума от благословенного обладателя и владетеля, единоличной волей и властью правителя империи Нойрё, — смеется Мэй, — то есть, ничего нового. Интриги скучные и мелкие, особенно после того как в столице не осталось и следа от рэйки и других враждебных ёкаев. Азуми, Сино и Йоко крепко сдружились, можешь себе представить? И берегут императора от всех невзгод.       Это Такао знает и без Мэй — вести из столицы приходят регулярно, по большей части, благостные. Мэй замечает его взгляд и приближается, подставляя губы для долгожданного поцелуя. Такао осторожно обнимает ее, и Мэй охает, чуть отстранившись, а затем берет его ладонь и укладывает на свой живот. Сначала ничего не происходит, а затем Такао чувствует это. Уверенный толчок прямо в его пальцы. Мэй поднимает на него сияющие медовыми всполохами глаза, и Такао, не сдержавшись, снова ее целует.       — Отец был… Удивлен, — говорит Мэй, — но Кин Хаттори держит свое слово, а обещал он свободу. Никакой политики для меня или моих детей. К тому же, я рассказала, что это не люди. Не думаю, что он готов рушить уклад своей только-только устоявшейся жизни ради двух бесенят, которые могут поджечь его императорское кимоно. Но передавал тебе поздравления.       — А ты сама? Что думаешь?       — А что я должна думать? — Мэй с легким удивлением смотрит на него, — я дома. Мое место здесь, по правую руку от моего дзёнина.       Такао чувствует, как его накрывает волна тепла и счастья от этих слов. У них все получится.

***

      В середине лета, когда вовсю бушуют июльские грозы, Такао внезапно просыпается посреди ночи. Рядом с ним — лисица, нервно скулящая и машущая обоими хвостами.       — Ты в порядке? — встревоженно спрашивает Такао, забыв, что лисьи интонации хоть как-то понимает лишь Кадзу.       Под очередной раскат грома лисица сворачивается калачиком и скулит. Прикинув дату и чувствуя, как сердце начинает биться сильнее, Такао вскакивает с постели.       — Потерпи немного, ладно? Я быстро, – накинув кимоно и на ходу повязывая пояс. Такао мчится к дому Кими.       Когда они возвращаются, Кими растерянно смотрит на Мэй:       — И что я должна делать, дзёнин? Я знаю, как принять роды у человека, а не у лисицы! — она осекается, когда Мэй снова скулит, и бросается к ней, командуя на ходу, — принеси полотенца и горячую воду. И не мешайся. Попробуем…       Такао нервно разминает пальцы, сидя в саду и тренируя заученные наизусть пассы, когда появляется Кадзу.       — Я понимаю, что вы неразлучники, но ты ее чуешь, что ли? — невольно вырывается у Такао.       — Недогадливый, скоро здесь половина деревни будет, — усмехается Кадзу, — оглянись: светло, как днем.       Такао осекается, осматриваясь: фонари, волшебство в которых по-прежнему поддерживает Мэй, сияют ослепительным светом, а воздух буквально пульсирует от магии. Такао, за много месяцев привыкший к подобным перепадам и погруженный в собственные переживания, действительно не заметил. Вскоре подтягиваются Хонг с зевающим Сатоши.       — Смотри-ка, ты был прав! — восклицает Сатоши, обращаясь к Хонгу, — а я думал, зря проснулись…       — Не зря, — коротко отвечает Кадзу, — с Мэй Кими.       — А, тогда все в порядке, — успокаивается Сатоши. Про то, что Мэй находится в обличье лисицы, Такао решает не упоминать.       Проходит какое-то бесконечное длинное время, тянущееся, как смола в жару, и фонари, вспыхнув ярким, почти белым светом, гаснут, возвращаясь в свое нормальное состояние.       Ноги сами несут Такао обратно в дом. В огромной колыбели он видит удивительную картину: лисица лежит, обвив себя хвостами, а за ними… К ее боку прижимаются два крохотных мокрых комочка, серый и белоснежный. Лисица поднимает голову, и в свете Такао видит, как мерцают золотым светом ее глаза.       — Великолепная лисица Мэй, — шепчет Такао, проводя кончиками пальцев по шелковистому боку.       — Это самые странные роды в моей жизни, — устало говорит Кими, — но, судя по всему, все прошло хорошо. Ты видел фонари? Сбежались все кто мог?       — Не все. — Такао усмехается, — Кадзу и твой сын с Хонгом пришли, это правда.       — Пойду скажу, чтобы расходились, — Кими машет рукой, — завтра пусть приходят. Тоже мне, нашли развлечение…       Такао благодарно кивает ей.       Мэй с лисятами спит, Такао же еще долго не может сомкнуть глаз, рассматривая их и осторожно, невесомо прикасаясь к маленьким сопящим комочкам. Его дети… Мэй выносила и родила от него двух маленьких кицунэ, сплетя их судьбы в совсем уж нерушимый узел.       Видимо, он все же засыпает, потому что, открыв глаза, видит утренние лучи солнца, обнимающие склонившуюся над колыбелью Мэй.       — Хочешь посмотреть? — шепотом спрашивает она, и Такао кивает, не вполне понимая, о чем идет речь.       Мэй наклоняется еще ниже и прикасается руками к обоим лисятам сразу. Неуловимое движение пальцев, и по крохотным комочкам будто рябь проходит, превращая их в двух младенцев, неотличимых от обычных детей. Мэй с улыбкой выпрямляется.       — Я думаю, мы найдем баланс между обликом кицунэ и человека, — тихо говорит она, повернувшись к Такао.       Он стискивает ее в объятиях и шепчет “спасибо” ей в волосы.       Когда члены клана приходят посмотреть на детей дзёнина, те уже не спят. Они не капризничают и не плачут, как не плакала и маленькая Мэй, и лишь смотрят по сторонам, ни на чем не фокусируясь.       — Синие, — комментирует Кадзу, заглядывая малышам в глаза.       У обоих глаза действительно ровно того же цвета, что и у самого Такао.       — Имена уже придумала? — спрашивает у Мэй Сатоши, и она кивает, коротко взглянув на Такао.       — Все что захочешь, — одними губами произносит он, и Мэй дарит ему легкую улыбку.       — Девочка — Морико, в честь моей мамы, — говорит Мэй, а затем чуть медлит, — мальчик — Тэцуо.       Такао вздрагивает. Он не слышал это имя много лет и уверен, что некоторые члены клана не слышали его вовсе, предпочитая обращаться к нему исключительно “дзёнин”. Его отец.       Все присутствующие это имя знают, и Кадзу удовлетворенно кивает. Для него, как и для Мэй, да и для остальных членов клана, дзёнин был и отцом тоже.       — Уверена? — спрашивает Такао, Мэй кивает, и в ее сияющих золотом глазах Такао видит целый мир. P.S. деревня уцелела, несмотря на двух белоснежных лисят P.P.S. шевелюра осталась при Сатоши, хотя они очень старались. fin.