светопись

– фотография – это буквально 'светопись', если переводить с латыни. эйджи бы сказать: 'я знаю, глупый', но вместо этого пальцы отбивают по темному корпусу камеры ритм, улыбка расплывается нежно-сладким, а с языка срывается: — правда? эшу бы сказать: 'я знаю, что ты знаешь, но это так прекрасно звучит, и так хорошо подходит тебе, такому замечательному, и..' , но вместо этого он отряхивает мятую рубашку и молчит. что за глупость! отворачивается к окну, огромному и разбитому, прикрывает глаза. не позирует даже – встраивается в кадр интуитивно, необходимый, будто свет. без лишней лирики, – окумура немного смущается, – только технические факты: камере свет нужен. и эйджи он нужен. эш слышит щелчок. и ещё один. и ещё. эйджи танцует вокруг – сосредоточенный такой, творящий что-то настоящее, прекрасный-прекрасный в этом моменте. эйджи замирает над настройками, эш тонко улыбается и достает телефон. быстро-быстро делает несколько кадров – линксу нужна память. (и эйджи она нужна) (и эйджи ему нужен) окумура убеждается в этом, когда пересматривает сделанные сделанные за последний месяц снимки. ни один без эша не обходится – ну, разумеется. эйджи, так серьезно относящийся к фотографии, на смазанные снимки с солнечно-светлым посередине смотрит не с снисхождением даже, но.. с теплом? нежностью? любовью, может? – здесь нет ничего интересного, кроме меня, – фыркает эш смешливо и немного презрительно, — нью-йорк – дрянной город. не понимаю, что ты в нём нашел. эйджи бы сказать 'тебя', но вместо этого делает очередной снимок. линкс, конечно, успевает среагировать: залезть в кадр, скорчить смешное лицо, спрятать за собой необъятный город с необъятным небом. он не знает, конечно, что окумура специально выдержку подольше ставит – смазанно, ну и пусть, – чтобы линкс в кадр забрался, глупое что-то сделал, доказал, что нью-йорк красивый на самом деле, даже если обратное утверждает. камера, будь она трижды проклята, только на эше и фокусируется. ни на небе, ни на солнце, – в америке самые красивые закаты, правда? – ни на цветах, будто сломана. эйджи снимает объектив, осторожными, ювелирными почти движениями очищает его от пыли. возвращает на место, пытается сделать фото, получает размытое серо-небесное. пока в кадре линкс не появляется – кривляясь, конечно. окумура напамять знает движения, которым эш ограничен в своем озорстве: показать язык, знак 'peace', изобразить рокера, встряхнуть головой, чтобы свет весь-весь в волосах золотистых запутался, застрял, ничего фотографии не оставив. фотографу зато – целую вселенную взаимодействий, материю облачно-белую, атласно-нежную и светло-прозрачную, как яблочный сок. ни до, ни после эйджи не делал таких кадров. ни до, ни после эйджи так свои кадры не любил. он не знает, конечно, сколько было сломано камер и телефонов в попытках линкса сфотографировать. не знает, как он ненавидит это, когда чьими-то чужими руками. не знает – видит только, как очередной кадр, которому полноценным пейзажем следовало быть, превращается в портрет. в этом была какая-то мысль, какая-то очень глупая и предельно смущающая мысль, что-то вроде: 'очередное потверждение, что этот город красив настолько, насколько твою красоту оттеняет'; мысль, которую эйджи не скажет, конечно, хотя для себя почти честно формулирует. – у тебя же фотоаппарат пленочный? окумура подчеркнуто вежливо кашляет. у эша такое выражение лица такое забавное – додумался спросить только в самый последний момент, уже стоя с подарком в руках, – и кашель переходит во вполне себе обычный смех. эйджи разворачивает к линксу фотоаппарат. – неужели, и куда же она вставляется? эшу совсем как-то грустно. протягивает пленку, хорошую, вполне даже неплохо упакованную – и обиженно хмурится, когда эйджи хохочет – искренне, громко, с легко уловимыми издевательскими нотками. эшу не так грустно, когда эйджи берёт его за руку – в качестве утешительного жеста, разумеется, – и тащит на ярмарку, чтобы купить подходящий фотоаппарат. линкс старается не улыбаться слишком сильно, когда окумура очень серьёзно щебечет о том, что с пленкой работать тяжело, и кадров мало, потому на них не кривляйся, а лучше вообще не лезь; эш не послушает, конечно, и эйджи, конечно, на это и не рассчитывает. линкс влюбляется понемногу – в фотографию, конечно, – и просит научить и его. снимает практически всегда небо, и практически всегда его кадры чудовищно пересвечены. 'есть в этом что-то,' – смеется про себя эйджи, забирая камеру и понижая iso, – 'что-то очень правильное и предсказуемое в том, что у него на фото так много света'. мысль окунается в красным-красное, проявляется, будто плёнка – несмелыми штрихами, очертаниями, наливаясь понемногу красками; мысль расцветает, как одуванчики, чудом выживающие в каменной гробнице америки; мысль горит, как солнце в самых-красивых-на-самом-грязном-небе закатах: эш не хочет, чтобы его забывали. или хочет, чтобы его помнили? весь-весь свет хочет забрать, чтобы отразить и эйджи передать в ладони. хочет каждый момент поймать, хочет быть этими моментами пойман, хочет знать: это всё взаправду было. будет ли впредь – кому известно? щурится, когда эйджи тащит его в фотопроявочную студию, и немеет немного, когда снимки, ещё теплые, мягко ложатся в руки. будто потверждение – настоящее, настоящее, всё такое до боли-дрожи-слёз настоящее, и эйджи, и он сам, и нью-йорк, неожиданно-ожидаемо красивый. – не такой красивый, как ты, — окумура тоже учится в шутку бросать то, чего напрямую не скажет с течением времени эйджи многому учится: фотографировать без модели, фокусироваться и фокусировать на чем-то незначительном; учится тому, как хранить пленочные снимки и пленочно-бесконечные воспоминания. учится делать снимки на короткой выдержке – зачем ему смазанные фото? света не хватает, ибэ ругается, что кадры выходят слишком темными. окумура пожимает плечами. какими ещё они могут быть? эйджи слышал о том, что такое светлая печаль, но едва ли её испытает. смирение? удушье? проявка последней пленки растягивается на много-много теней, дней и лет, в которые окумура ощущает себя слепым. будь эш рядом, он бы за руку его повел. но эша нет, и оба фотоаппарата покрываются – пеплом? – пылью. в японии начинается ханами. эйджи смотрит на сакуру равнодушно и сухо, как никогда раньше не смотрел. ещё в америке они говорили о том, чтобы сделать в её цвету небольшую съемку – эш упирался и фыркал, говоря, что такие глупости ему не к лицу, и его стиль, дикий, рваный и небрежный, не сочитается с нежностью сакуры совершенно. эйджи думал, что цветовой гармонии кадру добавит румянец, который он непременно у эша вызовет такими же глупостями, какими линкс смущает его. когда последний лепесток сакуры касается обласканной солнцем земли, окумура, так и не сделав ни единого кадра, думает, что пора бы проявить их последнюю плёнку. заправляет отросшую прядь за ухо, надевает перчатки, глубоко вздыхает. – фотография – это 'светопись'? – спрашивает, и кристаллы соли жгут горло, – а если света не осталось? снимки безмолвны, но даже те, кто имеет голос, не смогут ему ответить. не смогут искусство в небрежность жестов уместить, не смогут на его снимки смотреть, как на откровение, как на что-то, от чего щемит и чувствуется. не смогут – никто не сможет. все говорят, что нью-йорк – восхитительно красивый город, не лезут в кадр, безошибочно отличают пленочные камеры от цифровых. все фотографируют правильно, правильно до отвращения: кадры не смазаны, и работа с цветом идеальная, и модели профессиональные, и такие хорошие, вроде бы, и эйджи всё равно не может их запомнить. никого запомнить не может, и увидеть ничего не может – ни солнца, ни лиц, ни отражения.  только кажется иногда, что светлые пятна на обратной стороне век – силуэт. открывает глаза и по-прежнему ничего не видит, но теперь они и ещё и слезятся почему-то. на все вопросы, которые можно было бы задать эшу, окумура и сам ответы знает. давно уже сказано, без лишней лирики, с усердным отрицанием того, что отрицать невозможно: камере нужен свет. и эйджи он, будь всё проклято, он тоже нужен. впервые пленка проявляется настолько плохо. из всех кадров только один имеет достаточно цвета и чёткости, чтобы его рассмотреть. эш на нём к окну отвернулся, огромному и разбитому, всматриваясь во что-то из-под опущенных век. закрытыми глазами или невидящими, как у окумуры? в фотопроявочной студии невозможно отследить время. когда юноша выходит на улицу, сжимая единственный уцелевший кадр, внутри снова что-то ломается. эйджи не знал, что закаты могут быть такими тёмными. эйджи не знал, что темными могут быть рассветы.