Изумрудный детектив

      Порой ему хотелось, не просыпаться каждые два часа и проверять свой телефон на время. Это излишне методично и верно, отступ на минуту-пять, ставил на следующем сне крест. Разлом сломан, выспаться не удавалось не при каком раскладе, игра проиграна с самого начала, с первого решения встать и проверить телефон.       Паранойя — изрядный гость в его «храме». Будь воля его, называл бы ее сосудом для его бессмертной души, каким былом являлось тело.       Очередной заход ко времени давал понять не выспавшимся глазам, и еще не способному загрузить все программы обеспечения мозгу, что вставать пора и будить маленькое существо, раскинувшегося поперек кровати, которое успело прижать его спиной к стене, а игрушку оставить свисать лапами вниз.       Слегка потрепав белоснежные волосы, нежно распутывал колтуны, завязавшиеся в узлы, нашептывая девочке, под ворчание ее, что пора вставать.       Стоило справиться с противниками мягких волн, волны вод облили его лицо угрюмое, замарав каплями тяжелый взгляд зеленых глаз, что с предупреждением смотрели со стороны чужого мира — зазеркалья. Пьеса в большой комнате проста, он один, тишина и легкий мрак, которые разрывали топотливые шажки в сторону его. Безвольный силуэт светом появился в проеме, выглянув из-за угла, не сказав ни слова.       Сместив глаза к свету, произнес слова:       — Я все, по едим и пойдем.       Выходя из ванной пропустил ее, на кухню следуя в преунылом настроении. Голова за десять минут только вставать начала, мысли полезли из всех щелей, убежать от них было некуда, оставалось терпеть их сожительство.       Получас прошел, еда магазинная распределилась по шести тарелкам, в неравном соотношении количества пищи. Эри еще давно на стуле сидела, покачиваясь вперед да взад, ожидая завтрак мультики смотрела. Изуку не стал бы признавать никогда, что этот раздражитель явный бил по ушам и спутывал рассуждения в голове. Не успел разложить все на столе и налить напитки, как девочка уже уплетала за обе щеки, смешивая все примеси в палочках. Неравенство в порциях странное: две чаши у него, и четыре у девочки маленькой. Изуку убеждал себя при этом, что сидячая работа не так много сил потребует.       Едва сел, спрашивает дочь:       — Как себя чувствуешь? Ты поздно легла. — Облокотившись об стол рукой, а головой о руку, умилился набитый доверху щекам, и невинно-глуповатому взгляду больших глаз. Легкая улыбка теснилась на лице, пока дожёвывала она порцию еды.       — О-о-очень вкусно! — вскрикнула она, закинув голову мыча довольно. — Пап, — протянула Эри, вернув взгляд на него, — А ты пил таблетки? — Взгляд совсем не свойственен вопросу, и уж больно напоминал человека одного ему.       — Да-да, ты как себя чувствуешь? — отмахивался он, повторяя вопрос, начав яйца жевать.       Взглядом, определенным надарили его, который был свойственный всем из их семьи, подразумевающий некий предмет в руках.       — Блистер проверяй сколько хочешь, к остальному лекарству не пущу тебя, счет потренируешь свой и память, — пробурчал раздраженно он, вытаскивая из кармана его, отдавая девочке, что с интересом его крутила и шевеля губами пересчитывала. Изуку наблюдал за этим не отрываясь.              Трапеза окончена, закутывая Эри в шарф большой и одевая на нее перчатки, он стряхивал пылинки, отчужденно осматривая свой образ в зеркале. Девочка тупилась на месте, в ботиночках маленьких, переминаясь с ноги на ногу, даже когда он вышел из дому, придерживая для нее дверь. Вопрос на его лице читался четко, и ее испуг в глазах и неуверенность говорили сами за себя, сопутствуя вопросу еле слышному:       — Пап, можно я с тобой пойду на работу? — На глазах образовывались слезы, голос дрожал на последних словах: — Я мешать не буду! Правда! Можно я с тобой пойду?       Изуку вздохнул тяжко, повторяя одни и те же слова:       — Я же говорил зайчонок, что ты со мной пойти не сможешь, у меня много важных дел, оставлять тебя одну в офисе идея не хорошая, лучше ты с детьми другими побудешь. Я же после обеда сразу прибегу и заберу тебя и буду только с тобой.       Слезы что накапливались с пущей силой, убивали всю уверенность в нем, делали его покорным, но он боролся до конца:       — Нет, зайчонок, я не могу тебя с собой взять. Они же не кусаются, они тебя не обидят, правда. Но тебе нужно туда пойти, пообщаешься с ребятами, со своими сверстниками. Если будут обижать твой папа начнёт разбираться, ты же знаешь какой папа бывает страшный, когда кто-то обижает его зайчонка? — Такие слова действовали всегда, тем более с приправой правды. Было сложно объяснить все причины почему нельзя идти ей с ним, силком тащить, тоже не желал он, а такие разговоры хоть и сложны для него, даже с опытом большим, но действенны. — Твой папа защитит тебя никто не посмеет даже пальцем тронуть, а если попробует… — Обнимает её целуя висок       — Ты откусишь им не то что пальцы, а руку, не подавившись — закончила за него она.       — Да, малышка все верно, — второй поцелуй в лоб, и в путь отправились они, что прошел успешно.              * * *       Папкой застучав по столу, расплылся в позе легкой на стуле. Дыхание холодное ударилось в затылок, компаньон возле стены стоял, молчком. Белые стены пустые окружали маленькую комнатку со столом и стульями двумя, камера подмигивала красным огоньком, диктофон лег на стол быстрым махом руки. Напротив восселся подозреваемый, в странном маневре завернув руки-ноги, склонив голову, то на правый бок, то на левый. Улыбнувшись, он завел допрос на свой лад:       — Прошу представиться вас, имя фамилия, возраст и должность.              — Савел Ирвинг, двадцать восемь лет, менеджер по продажам, — твердый тон речи, сцепленные пальцы и посадка говорили о офисном человеке, мужчине черноволосом, и темноглазом, однако, глаза отражали грусть, уж больно опущенные уголки. Немного расплывшемуся лицу, противопоставлялся усталый томный взгляд, в отражение которого Изуку видел себя. Эмоции «зашкаливали» у претендента.       «Думал Ирвинг, это река, а не имя».       — В какой компании вы работает? — слова таковы, подобны тому, как работодатели работников берут к себе.       — Международные продажи, у нас в Японии один из отделов.              — Я Андас Белл, двадцать пять годов, лингвист и учитель английского языка, — горластость слов юноши заметна сразу, не будь это допросом, а знакомством вне, улыбка отражалась бы на лице. Узковатое лицо украшали кучерявый нос и губы еле заметные, глаза заметные: бледно-бледно голубые, такие что зрачок выглядит странновато в таком глазу.       «Американский типаж, поэтому и учитель ты?»       — Как давно вы тут живете? — спросил он вальяжно устроившись на сиденье.       — Живу здесь уже пять лет.              — Меня зовут Силентия Дефункторум, мне двадцать четыре года, работаю бухгалтером, — девушку узнал он сразу с фотографии одноименной с телефона, светлые волосы прямыми прядками очерчивали ее лицо прямым срезом каре, прямые брови и губы в полосу сложились, голова чуть наклонена влево — глядела на часы.       — Звучит знакомо, прям как Silentio Defunctorum — занятное имя. Вы из Италии синьорина? — поинтересовался Изуку вспоминая, что такие имена с истоком из латыни, чаще дают в риме.       Девушки кивнула одобрительно.              — Корпус безопасности Японии, Кидо Хаджиме, двадцать два года, Акатани-си, — голос спокоен, говорит, как учили. Парень наклонен чуть вперед, руки поставлены на стол, смотрит не отводя глаза. Они знакомы косвенно не так давно, и полугода не прошло со знакомства. Короткая каштановая причёска, мягкие черты лица и прямой нос отражались в первую очередь на его лице.       — Я должен сказать тебе о твоих правах…       — Хорошо, — перебил парень его.       — Этой бряхне должен настать конец, — серьезный непреклонный тон его, и взгляд прямой, поза напряжённая, повторяет позу паренька: — Я смогу помочь тебе, только тогда, когда ты скажешь мне правду.       Стоило парню начать его перебивать, как Изуку оспаривает это, твердя:       — Послушай, улики мне говорят совсем о ином, и большая часть твоей истории — полная фигня.              Каждый человек не видел второго, встреча всех их отделялось часом от следующего подозреваемого. Изуку сидел с каждым из персонажей по-разному, говорил по-разному, пока в голове кружилась одна и та же шарманка из вопросов:       — Как вы думаете, почему вы тут?       — Я не знаю, — коротко ответил Ирвинг.       — Я его последний видел, — четко обозначил Андас.       — Я соседка их.       — Я первым нашел тело, — пожал плечами полицейский резервный.              Изуку улыбнулся уголком губ, продолжая:       — Хорошо, тогда кто вы Давиду Люфу?              — Мы с ним работали в одном отделе.       — Сколько по времени? — уточнил он.       — Около двух лет, — ответил мужчина.       — И в каких вы были с ним отношениях?       — Не более чем коллеги, долгое общения бывало только на корпоративах.              — Давид мой друг, хороший друг, прискорбно то, что случилось с ним, — уныло прошептал юноша.       — Соболезную вашей утрате, — быстро протараторил Изуку, выдержав паузу перед словами: — Вам нужен перерыв?       Отрицательный моток головы.       — Хорошо, тогда, как давно вы с ним знакомы?       — Почти год, познакомились в баре.              — Я их соседка.       — Соседка? — переспросил Изуку.       — Да, у нас квартиры на одном этаже, отношения достаточно хорошие.       Изуку усмехнулся, кивая головой, записывая это к себе:       — Их соседка, он жил не один?       — Да, сожительница — девушка.              — Я ему никто, я первый нашел его тело, стоило выйти на смену, как нашел его и вызвал подкрепление. В какой части истории — это ложь?       — Может ты и пришел тогда, и нашел тело его первым, но ты ушел с позиции на перекрёстке, твой напарник сказал, что это было очень внезапно, в самом начале смены, — сказал Изуку, чуть бегая глазами по чужим заметкам, — Так почему…       — Я за кофе пошел! — перебил паренек его, — Я не хотел его специально находить, я уже говорил об этом.       — Тише-тише, — пытался успокоить его Изуку, хоть и в глубине мантрой звучала мысль: «Порой, эмоция лучший доказательство твоего аргумента». — Давай сейчас подумаем в другом ключе, я это время повторял, что ты хороший парень, ведь так? Ведь ты очень сильно помог тогда нам, но сейчас, я жду объяснений, не хочу, чтобы мое лицо в этом деле выставилось в плохом свете.              Оставив свои мысли позади, он открыл папку с фотографией Розмари, готовясь сообщить о кончине девушки. И смотреть на реакцию людей, от нее зависело, будет и кто-то выпровожен из кабинета этого, где с ним продолжат другие люди, подчинённые его. Изуку сомневался, что двое людей убило бы этих двоих, но видя перед собой двух друзей разных сторон отношений задумался об этом. Уж больно частоваты случаи желания занять место в чужих отношениях. Лучшие друзья убитого желают стать опорой для скорбящей вдовы, а лучшие подруги убитой вдовцу.       Но и полицейский не оставлял его в покое, отметины на теле Давида и Розмари, помимо цепей и веревок напоминали и наручники. Пока похищение Давида было очевидным, то Розмари, не так очевидно, но связывание также видно. Возможно Андас снисходительно отнесся к девушке. Похитить двоих тоже удобно, и как хорошо отпуск вкладывался в эту картину: с двадцать третье, по двадцать пятое число.       Вопрос составлен быстро, фотография с хлопком ладони на стол легла:       — Вы узнаете ее?              Мужчина наклонился, рассматривая фотографию, смаковал губами слова:       — Неуверен… Возможно видел, возможно нет, ни имени, ничего не припомню. Как понимаю, это кто-то у Давида-куна?       — Его девушка, ее убили более гуманным способом. Два дня прошло с обнаружения тела, так почему их убили, мистер Ирвинг? — спросил он, ужесточив тон внимательно всматриваясь в лицо, вспоминая слова одного из работников своих: «Они за место на работе сражались, сокращение проводилось, а в таком бою любые способы применяют».       — Я-я… — голос дрогнул, — Не знаю, я уже говорил, что я тут не причастен! — потерял самообладание мужчина.       — У Давида были враги?       — Он хороший парень, просто поймите меня правильно, я… Мы боролись на место на работе! Хорошей работе, я был бы готов на все, но не на убийство, я даже не знал о девушке его.       — Расскажите об этом мистеру Карпису, — взмахул рукой Изуку, кивнув компаньону, — Выпроводите господина из комнаты.              Парнишка кивнул головой:       — Это Розмари, мы знакомы с ней, это девушка Давида… Она, наверное, без ума от горя, как она? Вы с ней говорили? — забеспокоился лингвист.       Изуку доставая несколько фотографий девушки, где та лежит лицом вверх на воде озерка, говорит:       — Ее нашли два дня назад мертвой, также в озере, узнаете это место?       Глаза парня на лоб полезли, он с отвращением к фотографии приблизился, лицо побледнело, с губ срывался шепот сожаления, типичные высказывания «О, боже»:       — Не ошибаюсь если, это Йоцукайдо, он не так далеко отсюда…       Изуку сам взглянул на фото и задал вопрос:       — Как вы узнали это место?       — Я туда возил детей на экскурсию, правда, у меня есть все документы до сих пор.       — Хорошо, я вам верю, — пожал плечами он, показывая на телефон фотографию троих людей, указывает на девушку слева: — Вы ее узнаете?       — Да, но я ее видел только на фотографиях, мы пытались собраться вместе, но не получалось.       — Лично с ней вы не говорили?       — Нет, особа она не общительна, понимаете? На контакт не идет вообще.       — Я вас услышал, — обратился следом к мужчине, — Карпису передай, что у него еще один на очередь.       «Пусть он разбирается с этими двумя, заковыристей найдет, и хорошо, проверим их еще раз» — раздумывал Изуку, делая пометки в своем блокноте, он не верил никому, но слушать некоторых значили услышать тоже самое, что написано в его бумагах, с самых первых допросов.       «Если не будет никаких улик на дне и на суще, на телах, то будем действовать иначе», — постукивая ручкой по столу прищурил взгляд, не зная точно, как расценивать двоих убитых, и виновника происшествия. Стоило бы поначалу составить психологический портрет, но в их реалиях — такое может усложнить процесс на самом начале. Застопориться все, назвав неверный пол и возраст, неверный типаж внешности и причуды. «Точно, в реестр надо следом пойти», — вспомнил Изуку, поднимая взгляд, как только щелкнула защёлка позади.       Револьвер в кармане теплился тяжестью на бедре.              — Это девушка Давида, — отозвалась девушка.       — И только? — Изуку прищурился, вперед двинулся, используя прием, как на паспортном контроле. Он не хотел увидеть схожесть, а одну из эмоций на ее лице, когда вынес все свои тузы на стол: фотографии убитой.       А эмоцию он хотел увидеть простую: На мимолетное мгновение то нижнее веко должно было подняться, создав прищур, то верхнее с бровями образовав испуг. Но увидеть что-либо ему и шанса не оставили, нагнулись к фотографии за секунду, рассматривая ее. Тяжелое дыхание доносилось до ушей, он не знал заплачет ли она, но рот прикрыла рукой, сжимая щеки. Глаза светлые вниз направлены, прямиком на фотографии, где девушка красивая и молодая утопала среди обрывков льда, подсыпанные снегом, на котором следы по кругу вокруг нее выстроились в ряд. Под пятами растрескивался лед, паутиной трещин, черной расселиной превращались в ползущие плети.       — Вы узнаете ее синьорина? — переспрашивает.       Она замешкалась, но ответила еле слышно:       — Д-да, — голос ее дрожал, — Она моя подруга.       — Почему вы не рассказали об этом?       — Мы говорили о Давиде.       — И вы сказали, что вас связывает только соседство, а не дружба с его невесткой. — Да… — прошептал посмертно, с тяжким придыханием гласящее все ужасные промашки.       — Мне сказали ты в поисковой группе состоял тогда, ты не первым ее нашел, но тебя вызвали туда. Почему ты поехал, зная, что ты подозреваемый?       — Людей не хватает, — вздохнул тяжко парень, — все в герои подаются, такая работа расчитаная на десятерых достается пятерым, один из которых вообще отстранен от дел, а это я, до тех пор, пока не докажу невиновность.       — Но это далеко не моя работа, — отметил с серьезность, вперед смотря. — Так почему ты мне лжешь? — Его поза непреклонна, на нее нельзя ответить нет, нельзя и промолчать. Зеленые радужки слишком ярки, их темный оттенок становился зеркалом для страха в глазах смотрящего.       Узнал он предостаточно и после, документов много разбирать придется, это единственные мысли что крутились в голове. От происходящего тошнило, слишком много лиц и слишком много слов брошено из уст, наверное, от этого не избавиться ему и к старости.       Его пометки умещались в маленькой записной книжке, номера телефон, места, адреса, предложения и речи целые мог записывать он. Но при условии одном — подписи согласия листка, со знанием прав своих. Собрав сборник документов, в открытую дверь выходит, говоря одному из мужчин, Наоки:       — Мне не нравится это все, нужно достать ордер на обыск, — слова резки, а лицо уставшее.       — Еще нет результатов чтобы доказывать, что-то суду. — Пошел за ним Наоки.       — Это подделать легко, потом сказать можно, что экспертиза ошиблась.       — На кого мне ордер брать?       — На Силентию, но не плохо бы слушок пустить что ордер на Хаджиме был взят, — подмигнул Изуку, со смешком сказав. — Наблюдения тоже не прочь бы пустить за двумя, но и о первых забывать не нужно, хоть и такая команда с логикой ни капли не вяжутся у меня.       Они прошли в молчании странном по коридору до лестницы, пока пальцы его спутника бегали по клавиатуре смартфона. Изуку чувствовал опустошение внутри, так и хотелось запереться в кабинете и не впускать никого и никогда. Повседневное корания себя и выбора профессии тут ни к чему, уж больно нравится это ему. Но слова такие — оправдание себя, не более. Будь он детективом на фронт не выходил бы никогда, но душа так и тянет его спасать. Геройская лицензия и костюм подтверждения тому, а звание и место — отмазка для людей других. Ведь для них он не герой уж точно, да и речи все его то и дело, что сводились к этому.       «Я отчасти даже не герой, будь я им, возненавидел бы себя и звание свое еще давно…»       Пролет по телу пронёсся уколом в бедро, скривившись, кидает раздраженно:       — Чуть приврем суду, иль копаю я колодец во дворе. Объяснятся все равно не впервой, поймут, — делает шаг, останавливая Наоки перед дверью, говорит: — А может я окажусь и прав, и экспертиза на моей стороне заиграет, куски кожи под ногтями дело зарулят, если уж только перед нами не растерзатель собственных покровов.       Наконец открыв перед парнем дверь, пропускает того вперед, пока сам следует за ним, заточив взгляд на спине чужой. Мысли в голове крутились, все так на поверхности лежало, со стороны решишь за пару минут, но будь все так просто, сидели бы многие поголовно еще лет сто назад. Жаль одно — «многие» это человек один, за которым и следует цепочка за цепочкой, решишь главное звено, все черные карты выплывут на поверхность.       Слухи, домыслы, свидетели — доказательство не из лучших. Это как оговорка, подействует в аргументах только в паре с действием доказанным.       А сесть в Тартар, не такая уж и хорошая идея, года три назад — возможно, но не когда уже совершенно, то что поменяло конструкцию здания и систему защиты.       «Такой прорыв, а «жулика» посадили все равно».       Глаза закрывались от усталости, а голова резко начинала давать сбой — неприятная тяжесть, заставляющая наклонятся вперед в порыве упасть, в такие моменты ноги не помощник, только руки. Тяжко вздохнув спирающего грудь воздуха, дальше шел, дверь за дверью, человек за человеком, приветствием за приветствием. Сбежать хотел до жути, бросить все и за дочерью пойти. А ведь он обещал, терзался в бою с совестью, уже за час дня показывали красные часы, а работы пруд пруди. В этом он убедился, вывалив все документы на стол. Только усевшись в кресло, на ум пришло, что мотив неизвестен ему. Ничего на ум не приходило…       «Как и почему убил бы за брата, когда тому был всего лишь год», — нашептало назойливое сознание.       От этой мысли не отмахнуться, как от мухи.       «А тот мужчина, который убил беременную жену друга, оказался наемным убийцей из группировки большой, сознался сам, все улики на него, и машина, и причуда, и даже та видеокарта», — напоминал злосчастный друг.       — А она тогда двоих разом, да? — хотелось проворчать ему, в ответ самому себе, но промолчать решил, сказав взамен:       — На детектор лжи бы скинуть их, но согласие не получишь просто так, — откинувшись на спинку, сурово глядел на бумаги, — Иль в клетку посадить.       «И огонька подать, заговорят мгновенно».       От такой мысли смех сдержать не мог, но измотанные мозги подговорили его глаза и читали текст. Где все сказано черным по белому, такими буквами обычными, что надавить придется маленько. А то, убого получается, ему три слова нужны, или словечко, пусть одно, но такое, что аргумент ему в копилку падет, такое, что игра заиграет к нему лицом.       Но ему не хватало знаний, парня и девицу только по облику знал, а уж он то сначала в душу залезает и после покровы исследует. «Может они просто плохо говорят? Запутали меня и себя болтовнёй не к месту, а цепочка событий началась не с одного из них? Все же не мои подозреваемы тут сидят», — размышлял, на фотографий кучку глядя.              Один махов в охапку их собрав, понес к стене любимой и своей, к той одноликой монолитной стене. С цепочек сняв остатки дела прошлого, цепляет новое, не соединяя связей, не помечая надписями прикрепил к ним и листок с домыслами своими. Нахмурившись, всю картину оглядел отшагнув назад. Руки так и чесались все это утащить к себе домой, развесить все по углам комнаты своей, сдернуть уже рожу черта со стены. Но маленькое чудо, бегающее по дому, не должно лицезреть это все ежедень.       «Не хватает знаний, и чудо вмешивать ненужно… — повторяет он себе в голове, — Но работы много в реалиях чтоб запираться дома».       Решение пришагало на ум, а руки телефон схватили, набирая сообщение немногословное: С родителями жертвы мне встретиться сегодня нужно, номер есть? Вы к ним ходили на допрос?       — Здравствуйте, да. Они в квартале возле универмага живут, частный дом пятнадцать. На заборе табличка синяя весит с фамилией семьи, — ответ быстро пришел и минуты не прошло, а в конце голубыми цифрами горел номер, будь то матери, или отца.       Записная книжка в сумку полетела, вслед за вещами не многочисленными.       Такси на малой скорости пыхтело, ползя по косогору, такие усилия прикладывая, что загадкой оставалось, как не покатились бампером назад они. Уставившись в окно, вглядывался в хлопьях танцующих с ветром снежинок, в огни города густонаселённого, где переулочки сквозили чем-то недосягаемым. Ларьки в таких местах настолько пропахли вкусностями, что от вдоха пряностей насыщаешься до краев. Там люди выглядели более простыми, более живыми, ведь в огромной скорости жизни где погоня идет за должность высокую, позабываешь и улыбнуться. Но «там» не так уж и радушно, как кажется из слов.       Двигаясь в сторону одинокого и мрачного массива проезжали мимо аллее длинной, за которой углядывался простор далекий, в конце которого сияло множество огней машин, едущих на небывалой, для них, скорости по мосту.       Склон, усеянный россыпью многоэтажек, перерастал в особняки, спуская все ниже и ниже по этажам. Их крыши углядывались за горстями сугробов, пеленою укрывшие дома. Зеленая роща, заполонившая сад дома, смотрелась неуклюже, все время колышущаяся от ветра, как кораблик на плаву, на темных волнах бухты. На ветках голых сидели птички невзирая на зелень возле, перекликались меж собой. Через маленькую щель в окне Изуку слышал щебетания их, пока безжалостный ветерок в щеки сокрушил удар, холодом их обдав. Вздрогнув, отвернулся от окна.       Эри сидела под боком, полностью укутанная, но все равно, греющаяся о него. День тяжеловат для встречи с кем-то помимо близких и знакомых ей людей, но поделать ничего не мог, уж тем более тогда, когда высадили их у дома, стоящего на самой вершине горы. Вышли они поочередно, под шум далеких волн и гудков машин. Без долгих раздумий направились к дому, как и описывали ему: синяя табличка, чуть укрытая снегом, висела на заборе высоком. Чуть тронув ручку кольцо, ударил ей о дверь. Дверь приоткрылась. Это не понравилось ему, как и тишь вокруг. Оглянувшись за плечо Изуку понял, что они в мгновения ока оказались совершенно одни. Ни души, ни такси, ни активно преследующих их машин. Не слышно ни шума волн, ни птичек, чирикающих без умолку.       «Куда поток подевался весь?»       Девочка взглянула вопросительно на него, дернув за рукав, спросила:       — Пап? — тихим голоском, пока глаза метались по округе, ожидала реакции его, чтоб знать, как реагировать на это.       Изуку в спокойствии мотнув головой в ответ, постучал в дверь ограды, растворив до конца ее. Первым заглянув внутрь, охватил взглядом дом двухэтажный и участок весь. «Недурно», — подумал он.       На участок ступив, огляделся по сторонам, цепляясь за вяхлость и запущенность дворика небольшого. Больше шага не ступив прислушивался с усилием, глядя девочку и калитку раскрытую, за которой дорога продолжала пустовать. Подозвав к себе ее, забрал свой телефон, подхватив ее на руки. Не торопясь в гости на допрос, жильцам возжелал набрать, планы разрушились опять, связи не оказалось под рукой.       «И мультиков не слышал я давно…» — уж больно странно осознавать такое на пороге дома стоя, который службу охранную нес над призрачным городом и аллеей у подножья. Постучав скромно в дверь, ответа ожидал в мучительной тиши. Эри тоже не спокойно стало, все время оглядывалась да в волосах его пряталась. Но дверь растворилась, заставив вздрогнуть их обоих, неуверенность продлилась до момента ощущения сладковатого аромата, текущего из дома и теплой, отдающей легкой грустью, улыбки женщины пожилой.       — Здравствуйте мистер Акатани, как вижу, вы не одни, — произнесла женщина.       Изуку заторопился, доставая из сумки служебное удостоверение представился:       — Акатани Микумо, следователь, мне нужно задать вам пару вопросов, можно войти?       — Да, конечно проходите. — Растворила она дверь перед ними, все былое напряжение спало, — Чай, кофе?       — Нет, спасибо, — поставив дочь на пол, закрывает за собой дверь, шепчет Эри, снимая свое пальто, — посидишь немного? Я недолго, обещаю.       Он, внимательно следя за женщиной, слегка выглядывающей из проема кухни, где носилась кругами, принимал верхнюю одежду дочери вещая поверх своей. Вытащив документы из сумки зашагал на кухню, а за ним и Эри, быстро шагая, пытаясь поспеть за ним.       Окружала их особая атмосфера европейской планировки, где множество элементов небольших, заполняющих пространство пустое, стояло на полках и столах. Отличалось сильно от квартиры его, где все пропахло бумаги, минимализмом и небольшим количеством вещей. Живя долгое время один захламлял пространство не цветами, а новыми делами, папками, да коробками большими. Кухня дома отличалась удивительным уютом и теплом, не особо большое помещение, пропитанное запахом готовки, преображалось под примесью излишества картин на стенах, милых цветках и расписных тарелок. Среди этого всего бегала женщина, носясь от к столу, к шкафу кухонному, с небывалой скорость и шепотом под нос.       Изуку не обращая внимания на хлопоты женщины, держа за руку девочку, заговорил:       — Мне нужно задать вам пару вопросов миссис Люфу. Я не отниму у вас много времени, — чуть потупившись на месте под кивок женщины перевёл взгляд на дочь, спросив: — Можно она в гостинной посидит?       Очередной кивок без слов, и проверка сети удачной оказалась, всучив в руки Эри телефон к выходу из кухни подтолкнул её ободряюще улыбаясь. «Не такое уж и захолустье чтоб связь не ловила во дворике», — нашептывал в голове себе, ближе к женщине ступая, за плечом левым прозвучал гудок. Обернувшись Изуку окно увидел небольшое, за ним весь двор и та тропинка, а за ней забор и кипа машин. Замерев на месте по спине пробежал холодный пот, слухом улавливать он начал всё новые и новые шумы, пропала тишь злосчастная. Схватившись рукой за стул, обратился в женщине:       — И как часто бывает так?       — Как? — удивилась она, поднимая взгляд.       Изуку заморгал поспешно, в голове крутились шестерёнки, удивлённые вопросом никуда не меньше.       — Такая тишина и пустота, при чем не на такой большой промежуток пропадают все.       — Не понимаю, о чем вы говорите, — ответила достаточно спокойно на стол поставив чашки две, — присядете?       Он присел, но отказал в присоединение к чаепитию. Водя глазами по столу и сладости заметил и на вид безвкусное печенье. Женщина присела и пригубила напиток, пальцы, стертые в мозоли, потряхивали, жидкость за ободком летала от губ к противоположному краю чашки, как будто разорился шторм сильнейший и затонуло печенье по волнам не успев проплыть.       — Я сочувствую вашей утрате миссис Люфу, но мне нужно задать вам пару разъясняющих вопросов, — открыв блокнот и включив диктофон начал он, после успев перечислить права допрашиваемого. — Ваш сын живет с вами или отдельно?       — Отдельно, еще со студенчества, — ответила не замедлив, поставив на стол чашку.       — Хорошо, какая причуда у него?       — Ох, не скажу, что прям вас впечатлит, — замямлила женщина, — не пригодная к чему-то, он просто…       Изуку изогнул бровь, вопросительно на женщину смотря, заерзавшуюся на стуле. «Настроение не порть пожалуйста своими словами…» — взмолился, не желая принимать простую истину в их мире.       — Просто меняет цвет глаз, я конечно понимаю, что…       Перебил слегка пренебрежительно ее:       — Можно было сказать сразу, что за причуда, — чуть кашлянув прервал себя, перед следующим вопросом: — Розмари Лакус невестка его, давно они знакомы?       — Со студенчества… А, откуда? — задала она вопрос, удивленно на него смотря, назад отклонившись.       Изуку вытащил документации о смерти прискорбно говоря:       — Ее тело нашли в одном из прудов города Йоцукайдо, сожалею об утрате, но мне интересно узнать стало, в каких отношениях они и кто бы мог такое сотворить?       Женщина замолчала, вчитываясь в текст, не поднимая глаз, прозвучал дрожащий голос:       — Мы Давида забрали только… Розмари… — пауза секундная, длившаяся вечность, — Когда мы сможем ее забрать?       — Я бы хотел и с ее родственниками связаться миссис, сможете дать их номера?       — Она сирота, мы сможем похоронить ее?       Изуку вздохнул кивая, сообщая, что те могут забрать свидетельства о смерти вместе с телами и вновь повторяет ранее звучавший вопрос:       — Как вы думаете, были ли люди, которые смогли бы совершить такое? Просто не думаю, что это «злодей» какой-то, склоняюсь больше к тому, что случай единичный.       — Я даже не знаю, что и говорить… — зашептала женщина, неуверенно отводя взгляд. — Точно не злодей?       Мотнув головой, он вскочил с места, откинув стул. Хватаясь за столешницу, так что стол затрясся, наклонился к даме пожилой, спрашивая ее:       — Какова сила Розмари Лакус? — Голова склонилась в сторону, повисло облако, гнетущая тишина текла из щелей стен, непроглядная темнота крови по полу текла.       «Слушай внимательно, — пророчил голос за ухом, шепотом оскорбляя пространство лично, — я хочу показать тебе кое-что, очень интересное».       Обернувшись со страхом на душе, взглянул за спину, в то окно. За ним белоснежные покровы, и она — пустота. Исчезли все, грудь холодела, под пальцами тепло от сжатия руки. В сторону взгляд, его дочь на диванчике сидит, качая головой, только в гостиной горела лампа, тем самым темным огнем. Точно не случайно, дыхание его слышно.       — Вы тоже видели ее? — спросил невзначай, но уж больно резко обжигая душу.       — Ч-что? — голос дрогнул у мадам, — Не понимаю, о чем вы.       — Какая причуда у Розмари Лакус, вы видели ее? — сообразил в одну секунду он, прыжком тональность сменив свою.       — Воздушная подушка, так она зовет ее. Она спасла ею жизнь себе, — начала рассказывать, — ей было пять, как в путешествие поехали они, машина сошла с дороги под дождем, и упали они в озеро.       — И причуда проявилась… — словно во сне пророчил концовку он.       «Она может дышать под водой, не прелесть ли? Девушка, загнившая заживо, но почему же умерла? И как долго плавала она?»       — Не меньше суток шести… — Изуку прищурился на женщину смотря, — Когда вы там похороны организовали миссис?       * * *       Тишина.       Мертвая тишина затопила светлую комнатушку, по уши погрузив в темноту. Прекрасный голосок не улавливался не с первого, ни с пятого раза. Та родная хрипота дыханье не слышна, не слышны посторонние шумы, другие звуки испарились в одночасье, по щелчку пальцев призрачных. Все действия, словно забытки прошлого, предстали перед ним. Его кошмар наяву, но уж точно знал, что это не оно. Одно успокаивало его, красные силуэты за стеклом.       Сидя на цепи, зашептал:       — Я тебя не слышу, почему?       Но голоса не услышал он своего. Неужто все вернулось восвояси? Показалось поначалу, что и не сказал вовсе ничего, успел только подумать. Но губы шевелились, это чувствовал то он, как и онемевшие конечности.       Пропитанным холодом до костей сидел не шевелясь, однако вперед смотря, ухмыльнулся улыбкой кровавой.       * * *       Тяжело ступая за порог, прощается с женщиной, за руку Эри держа. Та смотрела на него с интересом, с нетерпением желая узнать о деле. Да и ее личико прежде появляющийся из проема кухни, уж больно часто, так и кричало любопытством.       Но он то уж точно не скажет, о чем допрашивал женщину. Говорить с родственниками погибших и говорить о них — самые сложные и тягостные темы для него. Но мозг всегда мог переплюнуть все сказанное выше, подав ситуацию на подносе от которой он скривился то ли в отвращение, то ли во злости. Отбросив все мысли мрачные, за калитку выходит, доставая телефон. Быстро набрав номер и позвонив, попросил знакомого заехать за ними, чтобы отвести по работе его.       Как раз в этот момент и прошла мимо них миссис Люфу, устремившись к такси.       «Не много замороки вышло конечно у нее с телом, даже удивлен».       План уж больно простой в голове рисовался, при виде машины устремившейся в далекий путь: Прийти на похороны, наблюдая за гостями. Уж часты случаи прихода убийц к жертвам своим на похороны, даже более известные злодеи согрешают с этим.       Сначала эта идея обрадовала Изуку, но потом в голову пришла другая, навязчивая мысль. Звание ее просто: поход к пруду, на окраине города, а может и ко дну. Никаких преград, никакой опасности, пойти с утра в парке погулять, спозаранку прям, Эри не встанет еще. Наверняка будут бегуны и люди там. И никто не узнает…       Только кто гуляет там, где труп нашли с неделю назад?       Видимо никто, а иначе, как оправдать маленькую ручку, дернувшую его за рукав пальто.       — Пап, а когда мы поедим домой? — смущённо спросила Эри, надувая щеки, этим самым напоминая пухлощёкого зайчонка, зрелище умиляло его.       — Скоро малышка, у меня еще дел немного осталось, поедим и поедем, устала небось да? — Гладит дочь по голове, на что та довольно мычит. — Хочешь, чего-нибудь купим тебе?       Он хмыкал, замечая блеск в глазах.       — Краски! Они у меня закончились. — Недовольно дуется Эри как будто обиделась на них за то, что те кончились.       Пообещав ей, что купит их, за руку взял, пальцами поглаживая маленькую ладошку. Приятные воспоминания волной нахлынули на него, те десятки блокнотов изрисованных и исписанных от корки до корки, стоящие на полках, то обмундирование, дизайн которого предлагал всегда он сам.       Гудок прервал наслаждением прошлым. Улыбнувшись, повел девочку к машине, вместе с ней усаживаясь сзади под радостный говори Эри:       — Привет дядя Цукаучи!       — Привет Эри-чан, как поживаешь? — Мужчина за рулём улыбнулся, оглядев их двоих.       Многого не нужно было девочке, чтобы начать пересказывать весь день от начала до конца, пока Изуку хмуро раздумывал над прошедшими часами работы. Музыка, бившаяся в уши успокаивала разум, тот был готов поплыть от количества людей и от страха тишины. «Не подумал бы, однако, что тишина бывает так страшна и однолика, интересно на пруду такая же тишь?» Изуку понимал, что это странно, но чем больше думал он об этом, тем больше ему хотелось эту авантюру прокрутить. Он не знал почему, но тянуло жутко, да и понимал, нельзя возможность упускать такую… Голова сыграла с ним плохую шутку, представилась картина перед глазами: Паренек помоложе его хватается за воду, пытаясь всплыть, он весь растерзанный, борется за свою жизнь.       «Знал ли ты, что и Розмари в беде?»       Его хмурые мысли прервала Эри:       -Пап, мы ведь в кафе или в кондитерскую сходим?       На что он улыбнулся, повернувшись к ней:       — Да, сходим, и дядя Цукаучи нас отведёт верно?       Тот тяжело вздыхает, остановившись на светофоре:       — Микумо… Ты ведь понимаешь, что я не могу.       Однако Изуку то увидел, как вздернулся мужчина, смотря на их глаза, через зеркало. Девочка не лучше стала запевать:       — Ну дядя Цукаучи, пожалуста! Папа очень устал, — Схватила за руку его, — Ему настроение поднять нужно.       Изуку недоуменно смотрел на Эри, думая, как она умудрялась уловить его настроение. Усмехнувшись, кладет руки свои на сиденье сзади, сцепляя пальцы предупредительно на плечах:       — Как тебе меня не жалко? Работаю столько и тружусь… — голос тише стал, а взгляд сочней пропитан странным огоньком, — Поворачивай на право, а то я возьмусь за руль и поведу.       — Тем более, мы обещаем, что купим не так много, даже я чуть-чуть возьму.       Им вымучено ответили, включая поворотник, склонив голову к рулю в отчаянье:       — Хорошо… То… Твой отец меня точно отправит в могилу с одного удара.       «Ох, не палимся, а то уж больно просто я закончу, не использовал я все из этого преимущества».       — Как раз и движем путь мы, после, к кладбищу, — засмеялся чуть нервно он, пока совершали поворот.       Он вышел из машины, затемнеть успело, одни хлопья снега оставались белым и чистыми. Низкие темные тучи ползли по еще более темному небу, задевая крыши и стирая краски с улиц. Оживленность улиц и заставленность парковки о многом говорило. Неся букетик из двух веточек лаванды, осматривался, выискивая из могильных досок лица. Но в глаза попадались только даты. Плечи содрогались с каждою секундой, от дорожек и новых плит. Сжав в руках цветы, к толпе сзади подошел, натянув повыше шарф, закрыл лицо свое, только одни зеленые глаза видны, бегающие по чужой толпе.       Изуку не любил города мёртвых. Ему не нравились кладбища…       Он ненавидел кладбища, выглядящие как жуткие кукольные театры. В морге, трупы разговаривают, усопший рассказывает свою историю. Там то мертвый сможет тебя спасти.       Он ненавидел кладбища.       Ненавидел, что тело там молчит. Где-то там, под ногами, глубоко в неведомой тишине.       Изуку желал оказаться где угодно, лишь бы не покончить тут. В этом театре, говорящий пришедшим посетителям, что знатный род и звучащее имя, не теряют значимости даже во мраке вечности.       Цветы подтверждали намеренья и мысли его, встав в позу статуи в конце толпы впереди стоящей, он взглядом замкнул ловушку на макушке девушки одной. Глаза прищурились в сомнениях, уши улавливали легкие шумы и трепета скорбящих. Светлая шевелюра, короткое каре, под прямым углом отрезанное.       Сжав в руках букет огибал людей, как в танце закружившись подлетел к девице за плечо ее схватив. Они уже знакомы, имя вертелось на языке, милая латынь. Девушка обернулась от приветствия его, испугано глядя на него синими глазами. На лице ее бледном расстелился словно мох, зеленый налет, по щекам ползя, от подбородка до виска.       Изуку раскрыл глаза не лучше нее, спрятав ладони в карманы пальто. Отшатнувшись, спрятался в шарфе, извиняясь перед ней:       — Обознался, прощу прощения мадам.       «Это не она!» — Одна мысль в голове раскричалась на повторе.       Его шаги стремились и стремились все назад, глаза он чувствовал на лбу, макушке и затылке. Все тело пронизало клинками глаз, безжалостные ножи, сотни и сотни глаз.              Застопорившись на месте, развернулся на все сто восемьдесят градусов, в бега пустившись пожелав.       «Да к черту эти лица и тела! Они мертвы, мертвы все до одного!» — кричал он сам.       «Да видел же ты, это она сюда пришла! Обознался ну и пусть, тут есть убийца, за спиной твоей сбежит и пуститься в бега!» — ответил уже кто-то за той стороной зеркала его.       Но теперь, рука на плече его, прервала порыв сбежать.       — Так и думал, что ты окажешься тут, — услышал парень знакомый сонный голос.       Обернувшись улыбнулся чуть, здороваясь, твердит:       — Здравствуй Мера, я-то ясно почему «гуляю» тут, а вот ты, какой дорогой сюда попал?       — Ты в Тартаре оказывается был? — уж больно спокойно, но резко произнес мужчина, засунув руки в карманы коричневой куртки.       Он застыл на месте, сквозь непроглядную тьму глядя, туда где дорожка разделяла мира два. Руки чуть потряхивало от раздражения, губы скривились, Изуку процедил с недовольством:       — А ты откуда знаешь?! Ах, понятно, вот от кого расходиться по комиссии все, мне ждать хороших новостей по утру на прессе? — Ругался на старшего мужчину он, ногой притоптывая, размышляя все:       «Да откуда знать ему?! Дядя Цуки не мог сказать, он не работает с ним. Те кому я дал работу? Навряд ли… Хотя…»       — Не думал, что ты пойдешь туда, тем более никому не сообщив, — ловко, словно крыс, ускользает снова от вопроса.       — Я сообщил, — более грозно шепнув, оглянулся кругом Мидория, по макушкам незнакомых пробегая.       Мера отозвался сразу на такое, вздернув бровь вверх, спросил:       — Ну и кому же?       — Цукаучи, он меня туда и пригласил, к чему ты это спрашиваешь, разве не разузнал все?       — Тебя что-то беспокоит? — якобы невзначай беспокоиться Мера, чуть ближе к парню шагая.       — Я работаю. А ты, мне мешаешь, — уже раздраженно процедил сквозь зубы, пытаясь обойти его. — Сам не понятно зачем пришел сюда, а меня допрашивать решил.       — За тобой пришел, я забираю всегда отсюда тебя, — довольно тихо сказал Мера, положив руку на плечо, — Я тут Микумо.       — Я вижу.       Он уперся и махнул рукой, отгоняя жест с себя и побежал в сторону толпы. «Я не для этого собрался тут! Мои цели совсем иные, как узнал он черт возьми где меня найти?!» Изуку ругался без конца то на него, то на себя, тем более, когда услышал за спиною зевок и фразу:       — А я вижу, что не до дела тебе, мысли уползли куда-то не туда.       На этом моменте он то и сбежал, сделал круг по парковке с цветами под рукой. Ворчать не переставал он все, не дали сделать ничего, пришел не зачем сюда. Развернувшись, не увидев за собою след, в темноту сбежал, озираясь по сторонам:       — Я далеко не ребенок чтобы за мной присматривать всегда…              Изуку пробирался по дорожке, сквозь толпу умерших в кружевной тени деревьев. Там, где макушки не смыкались, его омывал со всех сторон золотистое свечение фонарей, плывущих вдоль тропы. Ветер облизывал лицо, кожу умывая духом холодного порыва. Где-то за спиной, удалялся грохот голосов, за которыми в декабрьской ночи светили фары странствующих машин. Он знал, что ждут его, и будут ждать, даже если все заполонит туман.       Пробираясь дальше, в середину чащи, натыкался на свечи, горящие черствым огнем, на плиты огромные, высокие и толстые, но худые, где в строчку одну бежали иероглифы по столбику спускаясь вниз. Пройдя через арку, понял, что не далеко осталось шагать ему.       Но птички перестали петь, ускользнул от ушей трепет чужих речей, не слышно было и машин и трещания ветвей.       «Опять намылился ты никуда не глядя в темноту!» — кричало что-то внутри него панически, вспоминая сотни похожих ситуаций.       Ускорив шаг, чуть ли не бежал от тишины, идущей по следам, ноги подкосились на одной из троп. Колени утонули в горстке снега и песка, когда к земле прильнул он поклонясь. Земля измазано вдоль и поперек чернильным всём пятно.       На могиле выведено, черным при черным шрифтом, имя, замазана другая надпись под низом. Доказательств нет, и фактов тоже, по цепочке одной шагает он. Нахмурившись, но успокоившись, шепчет себе под нос, обращаясь к другому существу:       — Здравствуйте, не понимаю за что его можно тут поймать, точнее, где мне доказательства найти… — Голова поднялась чуть выше плит, сзаи хруст послышался внезапный, глаза смотрели куда-то вдаль, рука к часам потянулась мигом, под его голос, чарующий округу: — Но я же знаю, что вы тут.       Под двумя словами на плите, проскользнуло на языке имя:

      Акатани Микумо.