По нашим местам дорог больше нет

       Всего каких-то пять часов спустя изменилось все. Конечно, тогда я этого еще не заметила — перемены показывались медленно, незаметно для моего взгляда.       Подходя в десятый раз за час к зеркалу, мне ни разу не удавалось поймать мельчайшие изменения в себе. Да я их и не искала.       «Только потом, когда меня не станет прежней, я начну чувствовать, не глядя на отражение собственного лица, перемены, которые все эти годы уродовали то, что до этого сделали прекрасным».       Мы заключили сделку с Вишней: он должен заставить меня увидеть в Сентфоре что-то помимо серых и голубых оттенков. И действовать мы решили сразу, не выжидая, пока я окончательно не убедилась в реальности.       В семь вечера я уже готовая сидела на кровати, дожидаясь обещанных десяти часов Вишней. Мы договорились встретиться возле того самого магазина, где увиделись впервые. Было в этом что-то неправильное, но я так и не могла понять, в чем проблема. Или, честно говоря — не хотела.       Часы тянулись запредельно долго, и я пошла на хитрость — переводила часы в минуты, обнадеживая себя. Мне казалось, что так легче высидеть до вечера, но это лишь самообман. А работает он не очень.       В этот вечер все шло так, будто судьба существовала. Родители решили навестить театр с твердым намерением обрести новые знакомства, не догадываясь, что я их уже нашла и иду сегодня с ними бороть свое предубеждение. Но для мамы и папы я все же этим вечером сидела дома, в объятиях со старым учебником по геометрии.       Кое-как дожив до вечера, я, не чувствуя от волнения ног, проделывала тот же маршрут, что в первый день приезда. Только сейчас земля под ногами казалась ватной, а воздух острым, тяжелым, что застревает в горле при каждом вдохе.       И сколько сил мне потребовалось, чтобы не лишиться глотка этого тягучего кислорода, когда впереди показалась фигура учителя.       Черная кожанка, под которой светилась от темноты белая футболка, и простые джинсы, в которых он сегодня вел урок. Странно, но Вишням– первый учитель на моей памяти, что не различает школьной одежды от повседневной. Подходя ближе, заметила горящий огонек посреди бледных пальцев Вишни — снова он отравлял небеса ядом сигарет.       — А вот и ты! — улыбнувшись, Вишня бросил сигарету на землю и машинально прижал ее ногой, не боясь прожечь подошву.       — Здравствуйте, — лицо пылало, но я всеми силами старалась обвинить в этом духоту и еще не унесенный сигаретный дым.       — Давай на «ты»? А то ты первая ученица, что обзывает меня «Вы», — непринужденно Вишня делал ко мне шаги, когда ноги стояли на месте. И как это ему удаётся — быть лёгким, когда дышать практически невозможно? — Мне обидно чувствовать себя старым.       — Хорошо, — пожала плечами я, сама уже не помня, как несколько недель назад на этом же месте готова была послать его куда подальше, не применяя ни «Вы», ни «ты».       — Чуть не забыл! — всполошился Вишня, опомнившись, протянул мне небольшой букет ромашек. — Надеюсь, аллергии у тебя нет. А если даже и есть, то терпи — мне они тяжело достались.       — Зачем цветы? Мы не на свидание, — но все же приняла я цветы, тайком радуясь и прыгая в мечтах. Всего лишь ромашки, а такое ощущение, что во мне расцвел сад роз. Но об этом Вишне знать вовсе не обязательно.       — Они с городской клумбы, — прищурив глаза, как на губах вновь, будто и не проходя, засияла живая легкая улыбка. И мне пришлось отдать немало времени, чтобы разгадать: шутит ли он, или решил заставить меня пожалеть, что не простила раньше? — Подумал, девушки первым делом судят все по цветам. А в Сентфоре — самые красивые ромашки!       — Нельзя срывать цветы с клумб! — возмутилась я, внимательно разглядывая ромашки на наличие ответа: лепестки чересчур длинные и широкие для диких видов, а стебли обрезаны, но уверена, раньше длиной они доходили мне в руку. Сомневаюсь, что такие цветы растут в обычных клумбах.       — Ну, извини! — расправил руки в стороны Вишня, но тут же сложил их на груди, будто находился рядом с высокородной цацей. — Тогда пришлось бы воровать с кладбища. А мне врагов и на этом свете хватает.       Вишня предложил сразу направиться к главной достопримечательности — речному вокзалу. Да, для кого-то несколько старых пароходов и широкая река — повод для гордости. Должна признаться, но у Сентфора все же находились плюсы. Например, то, что из-за небольшого размера можно дойти пешком практически до любого места. И фраза: на другом конце города здесь означала — сорок пять минут ходьбы. Но это можно отнести и к минусам.       Но все же — это плюс. Рядом с Вишней все минусы становились плюсами. Может, это все его любовь к математике или, возможно, дело в его любви к Сентфору. Все, что слетало с его вечно улыбающихся губ, словно музыка в немом балете — если посмотреть на городские пейзажи без попутных слов Вишни, то балет превратиться в похоронную минуту молчания.       И сорок пять минут прошли как мгновение, проносящееся во сне — мимолетно, что я не успела ухватиться за что-то, что напомнило бы мне о ненависти к Вишне. Мне мало что нужно, чтобы невзлюбить его, но самое ужасное в том, что мне ничего не стоит забыть обиду.       «Я была еще слишком молода и наивна, чтобы долго хранить обиду на Вишню. Мне удавалось забыть про его удары, когда синяки еще не прошли; выходило улыбаться на его слова, когда еще вчера я, сомкнувшись в комок, рыдала на краю кровати от этого голоса. Тогда я просто не могла увидеть весь ужас своей любви и зависимости Вишни от нее. Он питался мной, убивал, чтобы чувствовать себя живым. А я верила, что так и рождается вечная любовь».       Когда мы дошли до набережной — зажглись фонари. Мы уже вовсю смеялись, и я на каком-то моменте забыла, куда шла. Мне уже не важно, что Вишня хотел показать — я готова полюбить город, как только он этого спросит. Наверное, если бы мне удалось посмотреть со стороны на себя, то, клянусь, — разбила все рядом стоящее, обвиняя во лжи матрицу! Ибо еще пару часов назад я обещала себе, что никогда не улыбнусь Вишне.       — Ну, как-то так, — скромно прошептал Вишня, заканчивая небольшой рассказ о городе, когда мы добрались до реки.       — Классно, — пожала плечами я, правда, не находя ничего плохо из всего им сказанного. Даже безлюдный речной вокзал казался не таким старым, как был на самом деле.       Оказалось, что набережная — это не все достояние города. Рядом, практически впритык, находилась и вторая гордость — нагорный парк. И от одного взгляда на гору, по склонам которой расстелилась лестница вверх, я мысленно давала себе отчет, что ноги не выдержат. Благо, Вишня оказался того же мнения, кратко пообещав подняться вверх в следующий раз.       «В следующий раз. Вишня бросил это небрежно, словно так оно и будет. А я поверила в это. И в какой-то миг перестала считать, что возможно как-то иначе. Именно это и заставляло меня всегда возвращаться, несмотря на прощания — его обещания и мою веру в них».       Дальше Вишня повел меня вниз, к самой реке. Я уже не припомню ее названия — тогда меня оно, по правде говоря, не волновало. Вода сияла темнотой, а потонувшие в ней звезды и луна будто всплыли на поверхность, а волны жадно качали их и пытались вновь поглотить на дно.       — Признаюсь, смотреть тут есть мало на что. Но, это и не имеет смысла, — загадочно ухмылялся Вишня, обращая взгляд к плавающим звездам.       — А что тогда имеет?       — Ничего, — поджав губы, покачал головой парень, отходя все ближе к воде. — Надо просто научиться находить его в пустоте. Это и есть самое главное, на мой взгляд, достоинство человека. Отыскивать всё в ничто.       «Мне нравились его слова — в них слышалась тайна, которую мне хотелось раскрыть. Тогда я видела в Вишне код, в котором кроился ключ от мировоздания. Жаль, что это оказалось не так. Мир просто уменьшился до одного Вишни, а я не видела новые границы. Мне и этого было предостаточно, чтобы жить, а не существовать».       Потом Вишня повел меня по бетонным плитам, что обрамили берега реки. Уже закончились интересные и не очень факты про город, и парень стал рассказывать о местных жителях. О людях, что и делают Сентфор любимым для Вишни. Так я узнала, что Вишня не такой ужасный, как я подумала при первой встречи. Потому что по-настоящему ужасный человек никогда бы не улыбался, говоря о вечной ссоре двух соседок, про которых даже написали в местной газете-сплетнице.       — Как насчет искупаться, принцесса? — поиграл бровями Вишня, уже снимая с себя куртку.       — У меня с собой ничего нет, — оправдалась я, прежде чем резко развернуться, когда Вишня снял еще и белую футболку, обнажая торс.       Однако я успела зацепить взглядом бледную, будто не знавшую солнце кожу Вишни и двух плоских сосков, что по какой-то неведомой мне причине можно различить в темноте. К щекам прилила кровь, но благо речному ветру я смогла не сгореть — лишь жадный до костей гром мурашек пробил меня, заставив словам застыть на языке.       Никогда бы не подумала, что мужское тело способно отнять у меня способность говорить. Нет, не так. Никогда бы не подумала, что обнаженный торс Вишни способен унести реальность из-под моих ног.       — Ничего страшного. Можешь залезть в воду в футболке, — все никак не принимая моего намека, Вишня за моей спиной снимал джинсы, а вскоре я услышала всплеск воды. — Вода теплая!       Даже в его крике слышалась улыбка. И как тут отказать? —спросила я саму себя, прекрасно зная, как. Просто не хотела признаваться и отказываться от небольшой шалости. Тем более никто не узнает. Если только звезды не упадут с небес и заговорят. Но мир просто не переживет всех тайн человечества, что уже много-много веков покоятся в темноте.       Вишня отвернулся, словно ему так нравилось смотреть на фонари с другого берега, стоял неподвижно, ожидая, когда сзади заживет вода.       Сбросив с себя джинсы и опустив футболку, во второй раз за вечер поверив в судьбу, что заставила меня надеть самую длинную футболку, что у меня есть, я кинула вещи рядом с одеждой Вишни и аккуратно, в отличие от прочего, положила букетик ромашек.       Вода и правда оказалась теплой. Я старалась не думать, что могло прятаться на дне — в темной реке невозможно отличить камень от осколка пивной бутылки. Но пока я осторожно шагала к Вишне, вода дошла до трусов, а после впиталась в край футболки и поползла вверх. Мягкая белая ткань прилипла к телу, отчего стала полупрозрачной. Пока Вишня все еще жадно врезал взгляд вдаль, я быстро подплыла к нему, чтобы вода скрыла уже просвечивающийся розовый лифчик. Судьба, спасибо тебе еще раз, что не позволила попасться красному белью на мои глаза!       Волосы тоже намокли, но это мелочь по сравнению с неловкой тишиной, что окутала нас. Вишня так и не повернулся ко мне, и я уверена, что в голове у него те же мысли. Интересно, скольких он так учениц водил «искупаться» ночью? Не думаю, что много, ибо Вишня бы так не молчал и нашел, что сказать, дабы я об этом и не подумала.       — Красивая сегодня луна, — шептал Вишня, однако луна не выделялась этим вечером красотой. Но я готова согласиться со всем, лишь бы не почувствовать сожаление за этот момент. Даже соврать.       — Да, очень. Никогда такой не видела.       И опять немота — будто вода захлебнула наши уши, и нам ничего больше не оставалось, как слушать галоп сердец. Сейчас все казалось глупым: эта ночь, мое согласие пойти с Вишней и даже то, что футболка намокла, а я понятия не имела, что буду делать на суши, если мне уже холодно и неуютно.       — Ты сейчас думаешь: а не зря ли я согласилась? — да? — Повернулся ко мне Вишня, и в глазах его отражался блеск луны. — Позволь, я отвечу: да, зря. Но ты не виновата. Это я не смог удержаться.       И снова его улыбка. Но на этот раз мне и солнце не нужно, чтобы понять в ней грусть. Вишня говорил то, о чем думала я, но боялась признаться. И ответы его правильные, не то, что мои попытки увериться в обратном.       — Да, об этом я и думаю, — тихо согласилась я, поглаживая гладь воды рукой. — Но ты не прав.       Вишня приподнял бровь, уже готовясь оспорить мои слова. Я знала, что он скажет, но так надеялась, что промолчит. Потому и не дала ему совершить ошибку:       — Это не зря, — попыталась улыбнуться я, но уголки губ задрожали и через пару секунд покрылись болью. — Сам же сказал: главное — уметь отыскивать все в ничто. Найди его здесь, в моих словах. Поверь, они ничто по сравнению с твоими.       Вишня сжал губы, покачивая головой. Я не могла сказать, что именно Вишня пытался донести до меня: несогласие? Он не верил мне или что-то иное? Что-то, что пока не подвластно моему разуму?       «Я не умела читать Вишню. А если бы и умела, то сделала вид, что в его сжатых в зубах губ нет тех не сказанных слов, что заставили бы меня уйти. Но, к счастью, Вишня так и остался для меня книгой на иностранном языке, похожей на учебник по геометрии. А я всегда пыталась понять смысл обеих книг. Это и заставляло меня не видеть сей ужас наших отношений, когда ничего кроме него там и не было — я просто искала ответ в его молчание».       — Я боюсь, — неожиданно признался Вишня, смотря на меня так, будто видел в первые. Так, словно после его слов я уйду и больше не вернусь. — Боюсь, что ты пожалеешь о своих словах утром.       — Не пожалею, — заверила его я и так спокойно, будто сама в это верила. — Даю обещание не плакать в подушку, вспоминая этот вечер.       Вишня закрыл ладонями лицо, глуша смех, а я мечтала провалиться сквозь речные камни, умереть на непробиваемом светом дне. Неужели мои слова такие глупые, что Вишня скрыл смех, когда до этого не стеснялся обидеть? Но потом я осознала, что никакого смеха нет — лишь борьба мелких волн с бетоном.       — Не говори так больше. Прошу, — Вишня спустил руки чуть ниже, открывая мне глаза.       Сейчас в темноте они казались куда темней, чем при свете дня. В них не гремел гром, не лил дождь — только вода, что затопила в себе свет звезд. И в эту минуту я готова была замерзнуть в реке в промокшей футболке, лишь бы Вишня так смотрел на меня всегда.       — Ты понятия не имеешь, что творится в моей голове. А этими словами ты делаешь так, что мне начинает это нравиться.       «Так начались наши беды. С его мыслей и моего молчания. Я часто задавалась вопросом: о чем он думал в тот вечер, когда уже забрал мое сердце? Тогда я сама этого еще не осознала или просто не хотела прислушиваться. Но сейчас это уже не так важно. Но я так хотела, чтобы его мысли сбылись. Ведь в них не могло быть того, что мне не понравилось бы. Ибо все, что говорил Вишня, несло мне счастье».       Мы вышли из воды, когда — не знаю, как я этого не заметила — Вишня указал на мои посиневшие губы. Даже оставшись в полной темноте, он видел то, чего я не могла почувствовать под носом. Озноб ударил по мне сразу, как только вода перестала доставать кожи. Вишня вежливо предложил мне свою сухую футболку, отвернувшись, чтобы я не смогла отказаться.       Сняв мокрую футболку, я расстелила ее на бетоне, чтобы хоть немного просохла, и осторожно, пока Вишня не смотрел, спрятала под нее намокший лифчик. Конечно, он все это заметил — это мне сказала насмешливая ухмылка, — но промолчал, отдавая мне еще и кожанку.       Пока я грелась в его вещах, Вишня закурил сигарету, отпугивая темноту ярким огоньком. Когда он стоял рядом, я не слышала запаха его одежды. Однако стоило мне прикоснуться к вещам Вишни, как запахи яблок и кондиционера для белья оглушили реальность. Так пахнет весна, когда снег почти растаял, и ты выходишь на улицу, понимая, что еще чуть-чуть и наступит лето.       — Ну так что, принцесса, как тебе Сентфор? — вздохнул Вишня, выдыхая белый дым сигарет в ночь.       Натянув его сухую футболку как можно ниже, чтобы прикрыть белье, хотя она была настолько большой мне, что могла сойти на платье. Не знаю, откуда это взялось, но мне стало страшно. Кожу покрыли мурашки, а в животе что-то отчаянно закрутилось, будто хотело выбраться из плена моей плоти. Я сжала руки на груди, подогнула колени к животу, лишь бы удержать в себе волнение. А все из-за того, что я боялась дать не тот ответ, который хотел услышать Вишня.       — Я еще не знаю ответа, чтобы не соврать, — больше не в силах решить, посмотрела на Вишню и тут же выдохнула, увидев тайную улыбку за сигаретой.       — Тогда нам придется повторить, — заключил Вишня, а я поджала улыбку в кулаке, чтобы не открыть правду, как я этому рада. Рада, что так и не полюбила город.       — Но мы так больше не можем, — печально шептал Вишня, будто рядом кто-то мог услышать. — Если мы с тобой не сможем терпеть друг друга, то ничего у нас не получится. Мир?       Вишня протянул мне мизинец, передав сигарету в левую руку. Я уже стала понемногу привыкать к яду, и протянуть дрожащую руку от холода казалось мне не таким страшным решением, как прыгнуть в реку снова.       — Мир.       — Я наврал. Цветы не с клумбы.       Мы вернулись к тому, с чего начали. Никто из нас не сказал этого, но каждый понял — сейчас мы пытались повторить знакомство, почти забыв наши имена. Я не знала, какой человек скрывается за Вишней, а он звал меня этим вечером исключительно принцессой. Два незнакомца, что пытались найти друг в друге что-то родное.       Докурив, Вишня неожиданного вспомнил про существование времени. Странно, но первыми его словами стало не беспокойство об обратной дороге, а проклятие тому, о чем должна подумать я.       Вишня подскочил с бетона, обвиняя загадочную «твою мать» матами — а речь не могла идти о моей маме — и заодно зацепил ругательствами комендантский час, который я нарушила из-за него. Я смеялась, когда пыталась вернуть Вишне куртку, уверяя его, что не такая большая вероятность заболеть, чем шанс, что нас не впустят в автобус из-за его голого торса.       Я тихо порочила Богородицу, когда пыталась втиснуться в проклятые штаны с влажными ногами под тихие смешки Вишни, стоявший ко мне спиной. Кое-как приведя себя в порядок, если так можно назвать зачесанные пальцами мокрые волосы на плечо и всученные края футболки Вишни, что из-за размера больше походили на подол короткого платья, в джинсы, мы побежали к остановке, питая надежду успеть на последний автобус.       Я бежала со всех последних сил, пытаясь нагнать Вишню, что вечно оборачивался назад и бросал «подбадривающие» слова мне в лицо. И когда ноги подкашивались, задыхаясь от тяжелого дыхания, мимо нас проехал автобус к остановке, до которой нам еще бежать и бежать. Вишня остановился, и стоило мне нагнать его, как парень схватил мою руку и понесся за автобусом, когда я, глупо смеясь, с отдышкой пополам, готова была упасть.       С горем пополам нам удалось не только успеть, но и втиснуться в заполненный автобус. Видел Бог — хотя нет, Ему на это смотреть не стоит — знал дьявол, что это не я прижалась к Вишне, когда какая-то дамочка уперлась сумкой мне в спину. Не слышал дьявол моего гулкого сердца, что неслось в груди, оставляя синяки на коже, когда Вишня наклонялся лицом вниз ко мне, тихо смеясь в ухо. И не знал никто, что творилось в голове, когда дыхание Вишни шелестело в моих волосах.       «Боже, какие мы тогда были наивные! Ведь мы еще не знали, чем все это обернется. Глупые! Прекрасные беды всегда начинается с его улыбки и моей мысли: какая противная у него улыбка! Жаль, что тогда единственная мысль, существовавшая во мне — какие у него все же красивые глаза».       И когда автобус опустел, оставив нас одних, мы так и стояли рядом, впритык, делили один глоток воздуха на двоих. И не важно, что мы проехали мою остановку — все стало бессмысленным, когда я неожиданно поняла: нам ни за что нельзя ненавидеть друг друга. Иначе я этого больше не вынесу.