По нашим местам дорог больше нет

      «С этого дня я возненавидела Вишню. Как я это поняла? — спросишь ты. Неожиданно и с потерей пары ударов сердца».       Тем утром, когда с моего «падения в глазах» класса прошел день, меня разбудил несвойственный запах для дома. Выпечка. Мама орудовала на кухне, видимо, совершенно не замечая дух горелого теста в воздухе.       К слову: мама не любила выпечку, собственно, булочки и прочие лакомства поддерживали взаимность антипатии. Потому, подобные ароматы не присущие для моего носа, если только я не нахожусь в пекарне.       Стыдно признаться, но встала с постели я не от необычного сладкого запаха, а из-за страха, что что-то где-то горит. Со слипающимися глазами я спустилась вниз, держа не проснувшееся тело за перила лестницы.       Но вся паника оказалась ложной, когда на кухонной столешнице меня встретил ароматный, излучающий жаркую дымку пирог. Мама только-только достала его из формы и теперь стояла в стороне — любовалась. Ее руки рыскали по столу, как оказалось, не для того, чтобы найти нож и разрезать мучное искусство, а в поисках телефона, чтобы сохранить этот момент для подружек в соц. сетях.       — Пахнет вкусно, — неуверенно, но громко оценила происходящее я, надеясь привлечь внимание мамы.       — О! — испугавшись, мама чуть не выронила телефон из рук, но вовремя сжала его в пальцах. — Не слышала, как ты спустилась. С добрым утром.       — Ага, тебя тоже, — зевая, я прошла на кухню, уже в ожидание попробовать мамино чудо.       Да, пирог на самом деле выглядел хорошо: блестел золотой коркой теста от яичного желтка, а над ним еще развивалась легкая дымка тепла и запаха. Мама сама осторожно орудовала ножом — сказала, что хочет позаботиться обо мне, когда на самом деле просто боялась, что я криво разрежу на куски.       Топленая начинка вываливалась из пирога, и я быстро отколола вилкой кусок, с аппетитом пряча его за губами. Но аппетит тут же иссяк, когда кислая ягода неприятно защипала во рту. Вишня. Поморщившись, я кое-как дожевала кусок и тяжело проглотила, пока мама стояла ко мне спиной, все также любуясь своим шедевром.       Но дело не во вкусе — просто стоило ощутить на языке кислую ягоду, как перед глазами всплыли отрывки дня, когда учитель обозвал меня перед всем классом, при этом весело улыбаясь, будто пришел на первый ряд в цирк. Теперь все, связанное с Вишней, ассоциировалась с тем днем, когда я возненавидела его.       Пока никто не видит, и я не рискую упасть в глазах мамы, — хотя я и в школе-то особо ничего для этого не сделала, — размазала вилкой пирог по тарелке и выбросила остатки в мусорку. Мама тут же обернулась, заглядывая через стол:       — Что ты там выбрасываешь? Надеюсь, не мой пирог? — я развернулась, показывая пустую, измазанную вишней тарелку, улыбаясь так, что видны такого же цвета зубы.       — Остатки, — оправдалась я, уже мысленно чистя себе зубы. — Просто этого оказалось слишком много. Но пирог очень вкусный!       «Так произошла моя первая ложь про Вишню. Потом я стану лгать уже без улыбки, но так убежденно, что сама начну верить. Но это ложь во благо, ибо знать про моего нового знакомого с экзотическим именем родителям не стоит» .       «С этого момента я говорила всем, что у меня аллергия на вишню. И не важно, что вечерами я, тайком от искусственного света в коридоре, съедала под одеялом все сообщения Вишни, написанные давным-давно, чтобы наутро прочесть новые» .       Папа снова довез меня до школы, будто не слыша всех просьб этого не делать. Первым уроком в расписании стояла спасительная литература, на которой я планировала молчать и выжидать момента, когда все забудут обо мне. Но не тут-то было!       Стоило пересечь порог класса, как десятки пар глаз обратились ко мне, замолкая. Учителя в классе я не обнаружила и не знаю, хорошо это или плохо. Но в любом случае делать нечего — я, подняв голову, прошла мимо всех издевательских насмешек в спину и заняла единственную свободную парту прямо в центре. Видимо, соклассники заранее договорились освободить для меня место, видное для всех. Цирк какой-то!       Вскоре пришла учительница по имени Миссис Маргарет Вуд, — миловидная старушка с круглыми, как глаза, очками и живой любовью к книгам. Голос ее был бодр, и каждый раз, произнося слова: «книга», «история» и «любовь», на лице учительницы начинает сиять морщинистая улыбка. И как директор позволил преподавать в одной школе Миссис Вуд и Вишне? Неужели он не понимает, как измывается над образованием?       В общем, день начался куда лучше, чем я ожидала. Спустя несколько часов все забыли про меня, возвращаясь в свои миры. И я радовалась этому, пока не наступил последний урок — алгебра.       «То, что я не пойду на урок Вишни, — ясно для всех. Но Вишня знал и то, что я приду».       Хоть я и не отличалась честным нравом, не пойти на урок я не могла — боялась, что директор тут же оповестит о прогуле родителям. А я не особо-то и хотела откровенничать с ними по поводу учителя и его слов, что до сих пор кровоточат в моей голове.       Не стану описывать, как я зашла в класс, заняла место — ничего нового. Но вот что произошло на самом уроке, стоит рассказать. Все началось с того, что Вишня опоздал на собственный урок. Как я поняла по тихому шепотку в классе: учитель очень редко когда опаздывал.       Опоздав на собственный урок, Вишня, проделывая большие шаги, характерные для своего роста, встал лицом к нам, обращая взор на стену в конце класса. Если бы у меня была возможность провалиться сквозь землю, ну или хотя бы выйти из класса, то я, несомненно, нашла туалет, где спокойно бы умерла. Вишня, заложив руки за спину, с безулыбчивыми губами и строгим взглядом посмотрел вниз — на меня, будто пытался вдавить вместе со стулом в линолеум.       — Хочу попросить прощение перед Викторией Уокер за вчерашние слова.       Я задержала дыхание, не веря ушам. Вишня пытался выпросить прощение вчера, сразу после обвинения в ложных качествах. Похоже, учитель специально решил повторить попытку, но на этот раз перед всем классом — чтобы я приняла его извинения. Он уверен: на публике я не стану играть сцену обиженной девочки, потому прощу все грехи, лишь бы никто не смеялся за спиной. Но я продолжала молчать, сложив руки на груди и опрокинув ногу на ногу.       — Я был не прав, говоря грязь про тебя, — словно виноватый ученик, которого заставили прилюдно просить прощения за шалость, Вишня зачесал рукой затылок, не теряя моего взгляда. — Но пойму, если не простишь. Поэтому прошу подойти ко мне после урока.       — А если не подойду? — впервые за день я что-то произнесла в стенах школы, но собственный голос показался чужим, чересчур уверенным и высоким.       — Тогда просить больше не стану, — улыбнувшись, Вишня спрятал руки в карманы брюк, не зная, куда их деть.       «Руки. Они никогда не принимают сторону человеческих чувств. Каждый раз, когда тебе необходимо признаться в очень важных и неприятных вещах — руки станут искать себе место подальше от тебя и эмоций, что ты так отчаянно скрываешь. Поэтому я всегда смотрю на руки человека — они не врут. В отличие от улыбки».       Не дождавшись ответа, Вишня резко вытащил пальцы из карманов и хлопнул в ладоши, возвращая внимание класса на себя, будто до этого кто-то не смотрел на него. Учитель начал урок, игнорирую все мои взгляды, которые целый час пылали на его темно-синей водолазке, но никак не достигали лица.       Время тянулось как свежая жвачка. А терпение мое лопалось, будто мыльный пузырь, когда стрелка на часах медленно, но очень громко отбивала стук моего сердца. Все стало синхронным — казалось, еще немного и на груди появятся синяки от ударов пульса.       Звонок опоздал на полминуты, за которые у меня вспотели ладони, и сжался от колебания мандража желудок. Все вяло собирали вещи, складывая каждую ручку и карандаши в пенал так трепетно и осторожно, будто обращались со стеклянным антиквариатом. А я просто продолжала ждать, сидя на месте и ничего не трогая, когда у любопытных ушей закончится время и терпение.       Как только все наконец-то ушли, я так и не встала. Продолжала сидеть и прожигать Вишню взглядом, как и он меня.       «Наверное, те меня не понимаешь, а точнее того: почему я все еще здесь? Почему все еще не ушла, не дав желаемого прощения обидчику. И вот в чем беда — ответа у меня нет по сей день».       — Ну так что, простишь? — Вишня поднялся с учительского стула и оперся руками об стол, будто пытался вдавить его в пол.       — Нет, — пожала плечами я, но сама уже злости не чувствовала. Мне просто было интересно, что произойдет дальше.       «Этим я и грешила всю жизнь: все действия мои ведомы интересом и любопытством. И лишь после них идет осознание и разумность. Вот и сейчас я не думала насчет последствий слов — это лишь отвлекало от скуки, что навлек на меня Сентфор. А злость моя остывает куда быстрее песка на пляже».       «Но сейчас, спустя восемь лет, понимаю, что просто простив Вишню, я лишила бы себя одновременно смысла жизни и желания умереть. Звучит странно, даже неправильно, но так оно и есть. Когда нет страсти жить, то и мечтать о смерти мне незачем».       — На это я и надеялся. И что я должен сделать, чтобы ты меня простила? — приподняв одну бровь, спросил Вишня.       Пускай он и пытался показать, что все происходящее для него — не больше, чем забава, но от меня не скрыть пальцев, что неосознанно сжали дерево крышки стола в нервном ожидании моего решения.       — Ну, не знаю… — задумалась я, наигранно спрятав зрачки вверх за веками. — А на что Вы готовы пойти, чтобы я простила Вас?       Казалось, мои слова заставили учителя передумать и пожалеть за всю затею. На это я и надеялась — пыталась обмануть себя, но руки сжались в кулаки, лежа на коленях, а глаза застыли в неморгании, ожидая, когда губы Вишни выпустят ответ, как дым сигарет, травящий небеса и туманящий мои мысли. Черт, я не должна так думать!       — На все, принцесса.       Принцесса. Что означает это слово? Особа, ради которой можно отдать свое сердце и честь? Девушка, что не нуждается в помощи, ведь проблем у нее и нет? Вариантов много, но ни один из них — не про меня.       «Это имя не всегда принадлежало мне. В понедельник Вишня видел во мне Тори, а в среду в девять утра за партой — Викторию. Но стоит наступить ночи, родителям выключить в гостиной телевизор и переключиться на сон, как Вишня вновь назовет меня, медленно, глотая каждую букву, как редкое вино — принцессой. Под этим именем можно найти многое, но Вишня нашел свою жизнь».       Мы зависли в немоте комнаты, каждый думая о своих оброненных словах — никто из нас не видел правильности момента, и уж тем более никто не понимал, почему подобные слова обрели жизнь. Он — учитель, опозоривший меня перед всем классом в первый день, заполучив мою ненависть, а я ученица, которую он невзлюбил в первый же взгляд. Но почему мы тогда улыбаемся друг другу, не в силах отвести взгляды?       — Докажите мне, что Сентфор не такой скучный, как я думаю, — тихо, будто мы находились в церкви во время службы, шептала я, зная и добровольно идя на грех. — Если сможете, то прощу.       — А если нет?       — То быть нам врагами до последних дней.       «Так все и началось. Потом память сотрет все слова, запахи, взгляды. Но при одном лишь упоминание о том дне в груди всегда, будто под алкоголем, зашелестят бабочки, крыльями разбиваясь об ребра и сумасшедший стук сердца. Тогда я обвинила в этом волнение от его слов. И не заметила, как стала обманывать себя».