Забвение

      Помнится, всего несколько дней назад Трандуилу и Гелэдрет было горестно от того, что новые воспоминания не приходили к ним в голову. Однако сейчас всё было по-другому. Конечно, видения были полезны — они несли в себе частицу их самих, их жизни, их прошлого, однако также они приносили с собой и разрушения. Эльфы не желали испытывать все те чувства, что они ощущали в видениях да и после них, поскольку их жизнь и так приносила им не очень-то и много хорошего и радостного.       Гелэдрет боялась, что следующее воспоминание сокрушит её, как бы это глупо и смешно не звучало. Эльфийка не хотела знать, что было с ней там, вернее, конечно, хотела, но не всё. Это было невероятно, но теперь девушке спокойнее было находиться в неведении, и пусть это неправильно, пусть жалко и по-детски — убегать от проблем, но иначе, кажется, было нельзя — Гелэдрет вздрагивала, стоило ей вспомнить, что нашло на неё тогда.       Трандуил не боялся видений, однако больше не ждал их с тем трепетом и воодушевлением, как раньше. Сколько ещё смертей ему придётся пережить, когда он очнётся, придёт в себя от этого забвения? Сколько камней лягут ему на душу или, напротив, упадут с неё? Он будто ничего ещё не знал о себе прежнем, и эльфу иногда казалось, что он и не хотел бы знать. Темнота таилась там. Та же бездна окружала и Гелэдрет, и Трандуил теперь не сомневался в этом.       Может, им не стоит спешить? Может, не всё так плохо в той жизни, которой они сейчас живут? Может, знания в их случае совсем не сила?

***

      С каждым днём они влюблялись в друг друга всё с большей силой.       Тихие разговоры перед сном порой перетекали в сладкие тягучие поцелуи, кружившие голову получше всяких видений, в прикосновения, будоражащие кровь, сердце и душу.       Они дотрагивались друг до друга почти постоянно, ненароком касались запястий или плеч, спины или талии. Они нуждались друг в друге. Они любили друг друга, теперь уже точно.       В бурной реке будто бы нашёлся островок спокойствия. Однако ненадолго, всего лишь на семнадцать дней, пролетевших будто в одно мгновение, до того они были наполнены противоречием: мучением души и разума и сладостью тела и сердца, лаской взглядов и жестов и жестокостью судьбы, неизбежным, подавляющем ожиданием и невыразимой беспечностью, страхом перед грядущим и любовью, ко всему, что рядом, к тем, кто рядом.       Однажды воспоминания, долгое время будто бы сдерживаемые невидимой, но надёжной преградой, хлынули. Это был поток ужасающей силы, который мог бы запросто уничтожить или свести с ума, если бы был направлен существу слабому и безвольному. Но даже будь Трандуил и Гелэдрет таковыми, он не убил бы их. Только не их.       Эльфы стояли на берегу реки, с которой всё началось, а может, уже и закончилось. Они стояли друг к другу лицом — Трандуил, чуть склонив голову, Гелэдрет же наоборот, подняв её. Они стояли близко, настолько, что могли чувствовать дыхание друг друга. Это был хороший день, день признаний и уверений, день перемен.       Они любили друг друга настолько, что мучение, что было уготовано им, перестало быть таковым. Если они не найдут, не вспомнят себя, то сделают заново. Главное — вместе. Они стояли молча, ощущая необычайно остро близость друг друга. Они смотрели друг другу в глаза и казалось, что никто не мог любить другого столь же сильно, как они в ту минуту. Это был миг воскрешения. — Гватэлия...       Слово прозвучало неожиданно громко, разрушая всё то, что было построено. В первую секунду ничего не происходило, даже выражения на лицах возлюбленных не переменились. Но стоило пройти второй, как мир померк, остались лишь их глаза напротив друг друга, наполняющиеся осознанием. Реальным и полноценным.       Не осталось больше тёмных пятен или чего-то, что утаилось бы от их внутреннего взора и мыслей.       Это видение, казалось, было бесконечным.

***

      Она была простым лекарем, потерявшим обоих родителей ещё в детстве. В ней не было таланта, лишь упорность и настойчивость позволили ей научиться лечить так, как она это делала. Она училась сама по книгам, найденным у других эльфов или в лазарете, а также иногда подсматривала за работой других, настоящих лекарей. Она не мечтала стать такой как они, ей просто хотелось быть кем-то. Кем-то нужным, важным и полезным.       У неё была младшая сестра, маленькая Эстель, слабая как духовно, так и физически, зато обладающая той душевной чистотой, тем внутренним огнём, которых иногда так не хватало ей самой, чтобы почувствовать жизнь в полном её проявлении.       Это был праздник, один из многих, проводящихся в Зеленолесье, дабы повеселить заскучавших эльфов. Она и Эстель гуляли по парку, крепко взявшись за руки, чтобы не потеряться в толпе, к которой они обе были крайне непривычны — в их маленьком поселении, что находилось достаточно далеко от дворца, такого совсем не бывало. Всем было весело, веселились и они.       Внезапно на Эстель налетел эльф, до звёзд в глазах приятной наружности. Он извинился и поцеловал девушке руку, после чего исчез, будто его и ни бывало. Её сестра после этого стала непривычно молчаливой и больше не смеялась с другими.       На следующее утро тот эльф подошёл к ним уже умышленно, без следа былого хмеля и раскрепощённости.       Он назвался Леголасом. Увы или к счастью, но это имя знали все, даже те, кто жил в непроходимой глуши. Вот и они знали. Леголас, сын короля. Он был похож на Эстель, и это было видно невооружённым глазом. Две души, свет которых был ярче сияния звёзд.       Их исход был предрешён. Сначала робкие разговоры по праздникам, потом свидания в глубине сада. Затем знакомство с королём, который оказался, однако, не так уж и холоден и страшен, потом совместные обеды, а через время и тихие шепотки, твердившие о скорой свадьбе. Враньё.       Они с королём были похожи. У него не было никого кроме сына, у неё осталась лишь сестра. Они любили их с одинаковой силой, с одинаковым огнём. Король всегда был учтив с ней и ласков с Эстель, ни одного грубого слова не слетело с его губ по отношению к двум бедным сёстрам. По крайней мере, в лицо он не говорил ничего подобного.       А потом миг — и Эстель в слезах уезжает из дворца.       Ещё миг — и здоровье её рушится. Душа затухает.       А всё он. Всё он виноват. Принц сотворил с Эстель то, отчего клялся оберегать. Он искалечил, истерзал её душу. А тело погибло само собой.       В душе её в тот день затаилась злоба. Чёрная злоба, что зовётся ненавистью, которую притупить может только месть.       Ей было жаль его. Правда. Он был милым эльфом, светлым и счастливым. Без Эстель он и сам увял. Он раскаивался, он жалел, он просил у неё прощения. Но это всё не вернёт её сестру. Ничего не вернёт.       Она молча рыдала, идя позади принца по опушке на самой окраине леса, где они любили гулять с Эстель. В руке её был зажат кинжал, который едва ли не выскальзывал из её мокрой от пота ладони. — Прости, — прошептала она.       На мгновение шевельнулось в ней что-то знакомое, но тут же пропало. Свет её души угас вместе со смертью Эстель. — Прости! — вскричала она и, бросившись к принцу со спины, вонзила ему кинжал в грудь.       Капюшон его плаща спал с головы, глаза распахнулись, рот открылся в беззвучном крике.       Её слёзы капали на его щёки, её руки обнимали его безжизненное тело.       Она безумна?       Но будь у неё второй шанс, она бы сделала это снова. Сделала, во имя сестры или же собственного удовлетворения?.. Слёзы всё не высыхали на её глазах, и пальцы по-прежнему дрожали. Она выдернула кинжал из тела принца и, размахнувшись, бросила его в бурную реку.       Оружие тихо звякнуло о камни, и кинжал с поломанной от столь сильного удара рукоятью, пошёл ко дну.       Она закричала. С отчаянием. С болью. Она безумна.       Стражи нашли тело быстро. Быстрее, чем она ожидала. Она стояла перед королём, стараясь сдерживать дрожь в руках. Он страдал. Ей было жаль эльфа, ведь она понимала его. Но это было лишь сочувствие к тому, кто столь же несчастен, к тому, кто похож.       Она жила в страхе и волнении, впрочем, большего она и не была достойна. И наконец всем её метаниям пришёл конец. Король узнал о ней. И это неожиданно вместо ужаса принесло ей облегчение.

***

      Он не был королём по призванию своему, но ему пришлось им стать, ибо отец, ныне покойный, надеялся на него. Уже потом он нашёл необъяснимую прелесть в том, чтобы быть королём. Он полюбил силу, он полюбил власть. Он полюбил преклонение и всеобщее восхищение. Он полюбил то, что должен был любить по происхождению своему.       А затем он влюбился в Мелдесс. Влюбился без памяти, без стыда. Возможно, потому, что никто не говорил, что её любить он обязан. Впрочем, она была совсем не плоха собой, как внешне, так и душой.       Мелдесс была для него всем: звёздами, что никогда не гасли, луной и солнцем. Она была спокойствием, если он искал его, она была страстью, если он нуждался в ней, она была нежностью, если ему хотелось почувствовать её, она была мудростью, если ему её недоставало. Он не мыслил о себе без неё.       Однако пришлось. Увы, судьба благосклонна не ко всем, кто этого достоин.       Но он не остался один.       На время всем его миром стал его сын, которому он вознамерился подарить то, чего в своё время был лишён сам. Выбор. Принц не хотел быть королём. И пусть. Леголас не желал сидеть в королевстве безвылазно. Он был согласен. Принц выбрал себе девушку по душе, без богатств, без сильного рода, без влияния. Пусть так.       Наверное, поэтому Леголас так сильно любил его. А может, и потому, что его просто было за что любить.       Эстель с сестрой вошли в его жизнь мягко, но неотвратимо. Эстель расцветала и целыми днями гуляла в саду, ей пришлись по душе цветы, её сестра же училась лекарскому делу. Не потому что любила его, ей лишь нравилось то, какой она станет, когда наконец превзойдёт саму себя. Они были похожи больше, чем он хотел бы думать. Он привык к ним. Никогда не говорил ничего плохого ни в лицо, ни в спину, однако высокомерие порой брало над ним верх.       И зависть. Эта эльфийка была свободнее него. Во всём.       Он так и не понял, что произошло между Эстель и его сыном: Леголас говорить отказывался, а ни одна из сестёр не отвечала на письма. Принц несколько раз ездил туда, где жили эльфийки, однако всегда возвращался подавленным и одиноким. Лишь однажды вместе с Леголасом в Зеленолесье вернулась сама эльфийка, старшая из сестёр, измученная и усталая, в её чертах тогда появилась резкость и холодность.       Эстель умерла.       Он знал, что значит терять близкого и подумал, что понял её. Но нет. Понимание пришло позже, гораздо позже, через несколько месяцев, когда девушка вроде бы совсем обустроилась в его дворце, работая там лекарем. Она была лучшей, так что о нечестности и речи быть не могло.       Леголас был мёртв. Он был убит.       В тот момент, когда он увидел окровавленное тело сына, когда услышал крики и визги эльфов, тогда и только тогда, он понял её в полной мере. Они не просто потеряли близкого своего. Они потеряли последних из своей семьи. Это осознание било больнее кнута по обнажённой спине.       Когда он остался один, и лишь тело Леголаса лежало рядом, он почувствовал, что не только боль обретает силу в его сердце. Почти наравне с ней возрастало нечто иное. Злоба. Чёрная и мёртвая. Та, излечиться от которой можно только местью, ибо зовётся она ненавистью. Тогда, сидя на постели, скрючившись, он поклялся самому себе, поклялся всем богам, всему миру: — Клянусь… Клянусь… — шептал он в исступлении. — Клянусь, что я уничтожу того, кто сгубил моего сына, и никакие преграды не сломят, не остановят меня! А иначе! Иначе! — воскликнул он. — Пусть моё королевство, всё оно, каждый в нём, сгорит в огне!       За окном грянул гром. Он почти в бреду принял это за добрый, поощряющий знак. Глупец! Не отличил одобрения от гнева.       Он знал, что это она. Он, бродя по лесу, вышел на небольшую опушку, ту самую, и остановился перед обрывом. В свете солнца что-то сверкнуло в траве. Кольцо. Кольцо, обагрённое кровью. Её кольцо.       Месть вспыхнула в его сердце с новой неукротимой силой. Он готов был убить эту эльфийку. И он это сделает.       Он гнался за ней по лесу, подводя всё ближе и ближе к той опушке, где она вероломно лишила жизни его сына. Там потеряет свою и она. Ему было жаль эльфийку. Он привык к ней, проникся её историей, но этого было мало. Это не вернёт ему сына, как, впрочем, убийство Леголаса не вернуло ей сестру. Шёл дождь, скрывая следы их погони.       Он, поглощённый местью, кричал её имя то ли со смехом, то ли со слезами, кричал так, что ничего больше не слышал, не зная зачем: — Гватэлия! Гватэлия! Гватэлия!       Он вынул меч из ножен, когда понял, что настигает девушку. Взмах — и кровавая полоса на её спине заставляет эльфийку выгнуться от боли.       Миг триумфа ослепил его. Боль на мгновение лишила зрения её.       Грянул гром, вспыхнула молния, и они со всего разбега упали с обрыва в волнующуюся реку.

***

      Эльфы отпрянули друг от друга с непривычной резкостью. Они смотрели друг на друга и молчали. — Почему ты убила его? — наконец спросил Трандуил, покачнувшись. — А почему ты собирался убить меня? — Гватэлия сморгнула слёзы, тоже едва держась на ногах. — Потому что ты лишила жизни моего сына. — А он уничтожил мою сестру, — дрожащим голосом ответила эльфийка. — Пусть не своими руками, но он потушил в ней то, на чём держалась вся она.       Она была опустошена.       А он… — Я дал клятву.       Он ощущал себя полным глупцом.       Эльфы молчали ещё некоторое время. — Балрог! — крикнул он. — Как я могу продолжать любить тебя после всего?!       Гватэлия молчала. Ей хотелось спросить об этом и себя. Почему и она ещё любит его? Того, кто жаждал смертей, того кто жаждал возмездия.       Эльф вынул из-за пояса штанов кинжал с поломанной рукоятью. — Как он оказался там? В доме? — прошептала эльфийка, сжимая голову руками. — Что это за кинжал? — резко и требовательно спросил Трандуил, стараясь не обращать внимание на то, как терзается девушка, поскольку сердце его тоже начинало болеть всё сильнее. — Тот… Тот самый, — проговорила эльфийка и чуть не осела на землю. И поделом ей.       Мужчина подошёл к Гвателии, про себя с болью усмехаясь. А он называл её Гелэдрет — спасением. Светлым спасением. — Я должен исполнить клятву, хотя я не хочу этого. Ведь я люблю тебя, — с горькой усмешкой добавил он. — Но не тысячам гореть в мучительном огне из-за пламени нашей любви. — Я понимаю, — проговорила она, не двигаясь и, верно, даже не дыша.             Трандуил занёс над ней кинжал с поломанной рукоятью, будто бы девушка была простым оленем, неосторожно выскочевшим из глубин леса. Кинжал, забравший одну жизнь, скоро заберёт и вторую.       Он любил Гватэлию! Так сильно любил! Он не знал почему, но любовь ведь и не нужно объяснять, разве нет? Он боялся остаться один, совсем один. Ведь там, за лесом, далеко от их деревянной хижины нет никого, кого эльф мог бы назвать семьёй. Сам виноват. Ему вдруг вспомнился их разговор с эльфийкой, для которой не было ничего страшнее и омерзительнее братоубийства. Для Гелэдрет это было правдой, Гватэлия же поддалась себе, и, не сумев пересилить собственную боль, решилась на отчаянный шаг. И он решился.       Миг! И он, отвернувшись, вонзил кинжал возлюбленной прямо в сердце. Она закричала и упала на землю. Прошло несколько секунд и всё. Гватэлии больше не было.       Грянул гром.       Довольство это или гнев, Трандуил больше судить не решился.       Однако… смотря на лицо эльфийки, бледное, безжизненное, король вдруг осознал, что часть его, самая тёмная, самая маленькая, была наполнена удовлетворением.       Он думал, что не хотел убивать Гватэлию. Думал, что всё его существо сдавливало тисками мучений и накрывало волнами боли. Он говорил, что не хочет лишать её жизни.       Но он солгал. Вернее, ошибся. Одна часть его израненной души, пропитанная желанием мести, любви к девушке не испытывала. Только злобу, что зовётся ненавистью, и утоляется лишь отмщением. Он в самой глубине его существа продолжал хотеть отплатить эльфийке за её деяние, сам того не осознавая.       И он это сделал.       Он убил её и, кажется, в тот момент умер сам.