Тяжесть мира покоится на его плечах

Keep going . Английская фраза, выведенная незамысловатым мелким почерком, появилась на треснутом экране, когда Хенджин разблокировал свой смартфон. Хвана, однако, интересовала вовсе не надпись на заставке (он поставил ее неделю назад, в целях мотивации, но вскоре же забыл о ней), а время и список покупок в заметках, который он сам составлял утром. 9 вечера. Сперва зайти в аптеку, потом в продуктовый – купить продукты для ужина. «Не так уж и сложно» - пытается убедить себя Хенджин, который с 8 до 2 сидел на парах, а с 3 до 9 проработал в кафе, полном не всегда приятных и вежливых посетителей. Разминая напряженную шею, Хван шумно выдыхает и направляется к аптеке по слишком хорошо знакомой ему дороге. — Тебе как обычно? — устало спрашивает женщина за наполненной самыми разнообразными лекарствами витриной. — Да. И еще обезболивающее, пожалуйста. Спасибо. Длинные тонкие пальцы берут маленькую упаковку с крошечными таблетками. Крошечными, но такими дорогими и такими… ненавистными. Затем другую упаковку – подешевле – в последнее время у него слишком часто болит голова, без обезболивающего никак. — Хенджин. — Хван поднимает голову, несколько удивленный. — Ему не становится лучше? — Голос женщины участливый, заботливый. Хотелось бы сказать что-то хорошее, но… — Нет. Пока нет. «И уже никогда не станет». Терпеть можно долго. На самом деле терпеть можно всю жизнь и Хенджину кажется, что его ждет именно эта участь. Сжимая в руках пакеты с продуктами и шагая по направлению к дому, черные и тягучие, как смола, мысли бурлят и пенятся в голове парня. Вот бы они ушли. Испарились, высохли, вытекли через уши, да как угодно! Только оставили бы его наедине со звенящей блаженной пустотой. А пока Хван плетется по освещенной фонарями улице и рассчитывает, сколько ему еще нужно взять смен на работе, на сколько часов сократить сон и сколько времени уделять такой обязательной домашней работе для универа – он сильно отстал. И кажется, не только в учебе, а, в целом, в жизни. Ему 23, однако молодость, такая насыщенная, веселая и разноцветная у некоторых, оставила Хенджину только скучную рутину, каждый день сдавливающую грудь тисками, вызывающую тошноту серость и неподъемный груз ответственности. Может быть на нем у Молодости закончились краски? Закончились идеи, как приятно разнообразить жизнь довольно привлекательного (почти стройного и подтянутого, если бы не вызванная стрессом и недоеданием худоба) парня. Даже если и так, Молодость сука. Потому что это все совершенно точно, определенно и абсолютно нечестно. Хенджин не выбирал такую Молодость. Она сама выбрала его. — Папа, я дома. — Щелкает выключатель, и узкий коридор заполняет тусклый мигающий свет – нужно будет поменять лампочку. Хенджин тут же прислушивается – телевизор не работает…. Ни единого звука, кроме настойчивого тикания часов. Оставив пакеты рядом с тумбочкой, Хван торопится в гостиную, где через пару секунд обнаруживает отца, сидящего в кресле – там же, где Хенджин оставил его утром, уходя на учебу. — А, сынок! — Облегченный выдох. Значит, сегодня не забыл. — Папа, почему ты в тишине? — Я не смог найти пульт от телевизора. — Чуть улыбающееся, покрытое морщинами лицо мужчины освещала лишь большая лампа, одиноко стоящая в углу небольшой комнаты. Хенджину часто думалось, что весь этот дом, в частности гостиная – тюрьма, а отец – ее узник, обреченный на вечное заточение. Тогда кто же сам Хван? Надзиратель, что приносит еду и следит за тюремщиком, чтоб тот не наделал бед? Или же заботливый и любящий сын, дающий отцу необходимые лекарства, регулярно поддерживающий теплыми словами и читающий ему книги по вечерам? Хенджин окинул быстрым взглядом комнату и обнаружил причину этой давящей на слух тишины на полке с книгами правее от телевизора. — Пап, вот же он, — молодая широкая ладонь бережно взяла сухую, слегка трясущуюся, а другая аккуратно вложила в нее пульт. — Его нужно всегда класть в одно место. Где оно? Сын смотрел на отца, терпеливо ожидая и мягко улыбаясь краешками губ, словно учитель, который задал вопрос не особо преуспевающему ученику, но все же верящий в его правильный ответ. — Прости, я… я не помню. — Взгляд отца стал рассеянно блуждать по комнате в поисках того самого заветного места, но не находя его. — Ничего, ничего. Пульт всегда лежит на тумбочке рядом с телевизором. Вот тут. — Учитель Хван подошел к указанному месту и после уверенного кивка обрадовавшегося ученика, вернул тому пульт. Телевизор можно было включить еще большой кнопкой на экране сбоку, но про нее отец забывал гораздо чаще, чем про пульт, поэтому Хенджин уже просто устал напоминать про нее – совершенно безуспешно. Из экрана наконец посыпались различные звуки, и вспышками полился свет. Продукты из коридора наконец отправились на кухню. Хенджин наконец приступил к приготовлению запоздалого ужина. К 11 был сварен рис, пожарена курица и протушены овощи. Усталый повар щедро наполнил тарелку горящей, аппетитно пахнущей едой и отнес ее в гостиную. — Выглядит отлично, Джинни! Спасибо! — Бодрый голос отца вызвал благодарную смущенную улыбку. — Кушай побольше. Извини, что так поздно. После работы пришел так быстро, как смог. — Как работа? Много игрушек продал? Небось, детишек порадовал! У Хенджина на несколько секунд пропало дыхание. Затем вернулось. — Ммм, пап, я недавно уволился из магазина игрушек (на самом деле 2 месяца назад). Сейчас я работаю в кафе. — Ааа, точно. — В голосе отца можно было обнаружить как минимум 10 тонов разочарования. Висящая на стене левее от телевизора белая доска пестрила очень важными стикерами с очень важными надписями. Однако один очень важный стикер желтого цвета Хван обнаружил на полу надписью вниз – видимо, отклеился от доски. Теперь понятно, почему отец не вспомнил. Хенджин сдул с бумажки пыль и вернул ее на законное место. Теперь надпись «Сын работает в кафе» делила левый угол доски с надписями «Моего сына зовут Хенджин» и «Мне нужно обедать в час дня». В центре и в другой стороне ютились вместе «Газеты лежат на нижней полке с книгами», «Сын приходит домой не раньше 9», «Новости идут по 1 каналу в 12 часов» и многие другие. С каждым днем стикеров становилось больше не только на этой доске, но и на стенах по всему дому. Врач еще давно сказал, что это проверенный способ помочь человеку с деменцией – обклеить весь дом важными напоминаниями. Хенджин грустно посмотрел на стикер с «Пульт нужно класть на тумбочку с телевизором» - некоторые стикеры постепенно теряют свою силу и становятся бесполезными. Хван отчаянно надеялся, что «У меня есть сын» и «Моего сына зовут Хенджин» будут всегда служить верой и правдой. Теперь уж точно. Поэтому он приклеил их очень надежным клеем – постараешься – все равно не сорвешь. Так-то. Оставив отца в компании с ужином и диктором, вещающим про удивительный мир дикой природы, Хенджин направляется за своей порцией еды и несет ее в свою комнату – он съест ее, пока будет читать параграф по истории Англии, а доев, нужно будет написать эссе. Это лишь малая часть домашней работы, но Хван надеется успеть хотя бы это до того, как вырубится. Комната встречает его привычным беспорядком, незаправленной постелью (какой смысл заправлять?) и вечно витающим в воздухе запахом одиночества. Здесь все всегда одинаково – предметы, цвета, отдающее болью в груди желание сбежать. Проглотив ужин и параграф по истории, Хенджин откидывается на спинку противно скрипящего стула, убирая черные, как ночь за окном, пряди порядком отросших волос – он все время забывает про стрижку. Взгляд из полуприкрытых век находит белоснежно-чистый мольберт с набором акварели, что вот уже долгое время покоятся в углу комнаты. Когда он последний раз брал в руку кисть? Когда на его полотне в последний раз появлялись нежно-бархатные розы, фиалки и пионы или раскидистые ветви изумрудных дубов? Хенджин не помнил. А ведь это было так важно. Прогнав совершенно непрошенные слезы, отбросив в сторону совершенно ненужные сейчас желания, он обреченно открыл тетрадь и неровным, слишком мелким почерком вывел «Essay» на середине строки. Когда-нибудь все изменится. Когда-нибудь все его проблемы будут гореть в огромной, возвышающейся до небес, куче, а он будет улыбаться, глядя на то, как эта куча становится все меньше и меньше, а потом и вовсе исчезает, оставляя от себя лишь пепел, разлетающийся по ветру.