Когда цветет вереск

— Да поляк он, точно говорю, — лениво тянул Родни. Юрка мотнул головой, отросшие волосы мешали, щекотали нос, и продолжил шнуровать ботинок. — Или еврей. Ты как думаешь? Этой тупой шутке уже сто лет, кто-то купится, что ли? — Почему еврей? — удивился над Юркиной головой Саймон. А, ну этот всегда готов. — Они вообще не такие, у нас соседи евреи, я знаю. — Потому что фамилия на “цки”, — в голосе Родни звучало самодовольство. — Первый признак, или поляк, или еврей. Все они знали, что Плисецкий русский, и Родни знал не хуже прочих, только он передний зуб сколол прошлой осенью, вот и старался теперь избегать букву “С”. Он на ней присвистывал и брызгал слюной, как сопливый малолетка. — Мне мама говорила, что евреи бывают рыжими. А кто тут рыжий? И это кто влез такой умный, думал Юрка, не поднимая головы. Наверняка какая-то из старшеклассниц, это ж только им позволено общаться с мальчиками и посещать тренировки других классов. И наверняка фанатка Родни. Почему-то за других болеть девчонки редко приходят, а эти иногда даже парами, и все такие сю-сю-сю, на плечах у него виснут, глазками хлопают. Только все равно он из юниорской команды вылетит, слишком медленный. Сильный, конечно, не отнять, но сильных полно, а быстрых мало. Юрка сморщил нос. Волосы надо было за уши заправить, уже почти до подбородка доросли, ничего за ними не видно. Но черта с два он их намажет бриолином, липкая дрянь, буэээ. Юрка обмотал шнурками голень, затянул двойной узел, убрал концы и распрямился. Сдул волосы с лица. — Плисецкий значит русский, — сказал он Родни в глаза и ухмыльнулся. — Давай, посвисти. Родни выдвинул челюсть и сделал вид, что вскакивает с лавки, девчонка рядом с ним взвизгнула, и Юрка качнулся навстречу — а? а? Давай? И ухмыльнулся снова, когда Родни только пихнул его от себя и снова уселся, колени развалил. Этот жирный боров давно уже не пытался с ним драться, слишком хлопотно. Юрке его не победить, конечно, проверено, ни разу не побеждал, он ведь на голову ниже и весит в полтора раза меньше. Зато он злой, а Родни ленивый. Так что клюшку в конек сунуть или дверь душевой подпереть — это он может, а дальше давно уже не заходит. — Хорошо зашнуровал, — Родни проехался взглядом от юркиных коньков к лицу. — Только не пойму, зачем. Я же тебе говорю, тебя директор зовет. Ты глухой? Девчонки захихикали, Юрка махнул факом, повернулся выйти на лед и почти вышел, но сначала стук каблуков, потом голос миссис Стафсон эхом отбились от высокого потолка. — Мистер Плисецкий, вы заставляете себя ждать! Семнадцать минут! Пришлось плестись обратно на скамью и снимать коньки. Хихикать при миссис Стафсон никто не решился, понятно, но потешаться ведь можно и молча. Это только сейчас они заткнулись, продолжение себя ждать не заставит. Миссис Стафсон довела Юрку до двери директорского кабинета, и лицо у нее всю дорогу было такое, что ясно было — сейчас опять начнут про волосы и драгоценные правила школы Сент-Джонс. Прошлый раз мистер Брейди смог убедить всех, что Юркина прическа не означает небрежения или фрондерства, волосы он отращивает для роли в спектакле, потому что играть ему предстоит Ричарда Третьего, а тот как раз такой и был, невысокий блондин с волосами до плеч. В театральной мастерской не нашлось подходящего парика, портить женский ради одного спектакля сочли нецелесообразным, потому пришлось пойти на некоторое исключение для Плисецкого. Временное. И до плеч он доращивать не собирается, после спектакля прическа будет приведена в надлежащий вид. Ну решили же, что опять? Юрка зыркал из-за волос на поджатые губы миссис Стафсон. Наверняка это ее работа. И специально выбрала день, когда у мистера Брейди нет занятий. Юрка тоже сжал губы, с волосами расставаться не хотелось. Понятно, они всем покоя не давали, шуточки всякие, замечания, но Юрке нравилось. Никогда прежде не удавалось побыть особенным, правила-порядки, а оказалось, это классно, выделяться. Выкусите, он особенный. И что вы сделаете? Заставите постричься? Да пофиг, он ещё что-нибудь придумает. Секретарь директора сделала знак, что можно войти, и миссис Стафсон шагнула в дверь первой, Юрка следом. Встал на то же место, где стоял неделю назад, губы не разжимал. — Мистер Плисецкий, присаживайтесь, — директор, к удивлению Юрки, сделал знак миссис Стафсон выйти, и только когда дверь закрылась, выложил перед собой на стол сцепленные руки, посмотрел Юрке в глаза. — Боюсь, у меня плохие новости. Ваш опекун, мистер Фельцман, прибудет завтра утром за тем, чтобы забрать вас из школы. Дело в том, что ваши родители погибли, и именно мне приходится вам об этом сообщить. Я приношу свои соболезнования. Разумеется, вам следует присутствовать на их похоронах. Вопрос вашего дальнейшего обучения в школе мы обсудим с вашим опекуном, о решении вы будете уведомлены. У вас есть вопросы? Есть, хотелось сказать Юрке. Как же матч? Это же его шанс попасть в юниоры. И Ричард Третий… Что значит погибли??? — Нет, — сказал он вслух. — Хорошо. В таком случае можете отправляться к себе, собирайте вещи. От занятий на сегодня вы освобождены. Я не хочу, думал Юрка, шагая в дортуар. Всего этого не надо, заберите обратно. Так не договаривались. Нужно закончить школу, разве нет? И выиграть для команды матч, а не ехать неизвестно куда с каким-то опекуном. Сейчас даже не каникулы, до них ещё две недели! И на них его ни разу не забирали из школы, почему сейчас? Где дедушка? — Я их и не видел никогда, — говорил вечером он Жан-Жаку, соседу по комнате, потому что молчать больше было невозможно, он и так весь день молчал, сидел в дортуаре один. — Ну то есть маленький видел, но не помню! Вообще! Только фотки иногда, дедушка привозил, показывал. Зачем мне ехать, чтобы посмотреть на них мертвых, скажи? Жан-Жак пожимал плечами. — Они же родители. Так положено. — Зачем? Я не хочу. Я могу не хотеть? Я даже не знаю, где они сейчас! Ну то есть… Где их будут хоронить. Жан-Жак посопел, заворачиваясь в одеяло плотнее. — Тебе совсем не жаль их? Юрка пожал плечами. Как можно жалеть тех, кого не знал? Нет, ну жалко… В общем. Мама была красивая. Дедушка показывал фотографии и афиши — платья, как у принцесс в книжках, и все сияет — серьги, диадемы, улыбка. Отец же всегда был строг и сух — фрак, трость, старомодные усы. Оливия и Чарльз Глостер. Когда Юрка был маленький, он думал, что их в самом деле так зовут и они живут где-то в красивом замке. А ещё думал, что однажды они приедут, как приезжали прочие родители, чтобы забирать сыновей на каникулы домой или просто навестить, поздравить с днем рождения. Но приезжал только дедушка. Они бы очень хотели навестить тебя, говорил он. Они очень тебя любят. Но у них нет возможности, они всегда на гастролях. — Они сюда даже ни разу не приехали, — сказал он шепотом. И зовут их на самом деле совсем не так. Ольга и Сергей Плисецкие, вот как по-настоящему. Просто англичане не любят иностранцев, пришлось для выступлений взять псевдоним. Так нужно было для работы, сказал дедушка. А Глостер это город, в который они эмигрировали когда-то давно, между мировыми войнами.. — К Джеймсону тоже не приезжают, у него родители в Гонолулу. И к Картрайтам, только про них я не помню. Да знаю я, думал Юрка, про Картрайтов, про Джеймсона, про Олби. Мы тут остаемся каждые каникулы, отборные неудачники, мы все друг про друга знаем. Но их же не забирают на какие-то дурацкие похороны! Он вздохнул, подобрал под себя ноги, сделал одеяло шалашиком. Чего так холодно вообще, уже апрель. — И что за опекун. — Ну вы же иностранцы, у вас у всех должен быть британский опекун. На всякий случай, вот как сейчас. Какой я иностранец, думал Юрка, если тут родился и всю жизнь живу. Просто паспорт не британский, а нансеновский. — Я его даже не видел! — Ладно тебе, — Жан-Жак тоже повозился, кутаясь — Зато побываешь в новом городе. Или даже стране. Может, встретится симпатичная девчонка... — Где? — вытаращился на него Юрка. — На похоронах? — Ну, где-нибудь, чего ты сразу. Вот я бы хотел куда-нибудь съездить, мне тут осточертело… А ты просто боишься, вот и все. — Чего ты, блядь, несешь, — Юрка пнул соседа босой ногой и быстро вернул ее на место, в тепло. — Ты хотел бы на похороны родителей? А я боюсь, да? Ну тебя в жопу. — Не на похороны, а вообще! Отсюда, куда-нибудь. Все ты понял. Юрка молча повалился на бок, как был, кульком. Вот кто хочет, пусть и едет, а он никуда отсюда не хотел. *** Опекун оказался похожим на шкаф. Юрка хмуро рассматривал широченную спину, пока Фельцман говорил с директором. Шкаф и на нем шляпа. Из-под шляпы седые волосы, странно длинные, кто так носит. Чудак какой-то. И пальто затерто на локтях. Фельцман повернулся, оборачивая к Юрке хмурое, с резкими морщинами и продубленой кожей лицо. Надо же, волосы такие длинные, а бровей нет. — Здравствуй, Юра, — сказал он по-русски, и Юрка от неожиданности моргнул. На этом языке с ним говорил только дедушка. — Меня зовут Яков. Ты готов ехать? — Да. Как будто он мог сказать нет и его бы оставили. Юрка оглянулся на колледж только когда они с Фельцманом отошли достаточно далеко. Краснокирпичные башенки, трубы, плющ. Он никогда не видел школу Сент-Джонс с такого расстояния. Хотя нет, видел! Но ему было шесть, и он этого не помнил. Что он вообще помнил. — Мы так и будем идти пешком? — спросил Юрка, когда заметил, что Фельцман за ним наблюдает. Ну а чего, почему нет машины? Или сейчас выяснится, что все эти годы он жил совсем рядом с родительским домом? — Дойдем до вокзала. Тут недалеко. Идти пришлось больше получаса, Фельцман молчал, Юрку это устраивало. Он тащил фанерный чемодан и разглядывал новый для себя мир — магазинчики, женщин на велосипедах, мальчишек, собак. Вокзал оказался небольшим, но интересным, здесь все было ново — запахи, униформа служащих, картон билетов. Хотелось и самому сунуться в окошко кассы, посмотреть, что вкусного в буфете, но денег у него не было, просить у Фельцмана — слишком уж по-детски, к тому же скучающая публика интересовалась Юркой не меньше, чем он — вокзалом. Сочетание формы школы Сент-Джонс и странной прически всех озадачивало, фуражка не помогала. Вот и пришлось сидеть с каменным лицом, пока не объявили нужный им поезд. Здесь пальто отправилось на вешалку, фуражка — на полку, и Юрка посмотрел на соседей с вызовом, но никто и не думал задавать ему вопросы. Пожилой мужчина взглянул на него поверх очков и снова уткнулся в газету, две женщины переговаривались тихонько о чем-то своем и никем не интересовались. Фельцман тоже снял шляпу, потер обширную лысину и посмотрел без всякого выражения, но Юрка чувствовал — изучает. Хотелось показать язык. Не показал, конечно, уставился в окно. До Глостера они добрались уже вечером, и тут наконец выяснилось, что машина у Фельцмана есть, серый “бьюик”. Юрка прищурился, разглядывая его — так, дополнительные окошки, решетка “зубцами”, но пороги уже начали ржаветь. Скорее всего, сорок второй год выпуска. Или сорок пятый? Его-то машины интересовали мало, а вот Жан-Жак по ним с ума сходил, вся комната в его рисунках, не хочешь, а запомнишь. Был бы он тут, мигом бы все определил, но и без него было ясно, что машина у Фельцмана, как и пальто, знала лучшие времена. И направлялась она вовсе не в центр города, на что Юрка надеялся, а куда-то в поля. Разве его родители не знаменитости? И разве не в отеле должны жить участники шоу? Может быть, они предпочли отдельный дом? Их машину догнал мотоцикл. Он зачем-то ехал не по дороге, а рядом, то и дело подлетая на кочках, в такие моменты мотоциклист спрямлял ноги, приподнимаясь над сидением, и выглядело все так, будто происходящее ему нравится. А ещё у него был странный шлем, Юрка таких не видел. Не обычная каска, а с боковыми частями, закрывающими щеки и подбородок. Это зачем, интересно? Немного похоже на нащечники римских легионеров. Юрка покосился на Фельцмана. Он тоже следил за мотоциклистом, и выражение лица у него было непонятное. Доволен? Или это он так любопытничает? Но вот мотоциклист отстал, а потом появился уже позади и на дороге. Поравнявшись с бьюиком, он махнул рукой Фельцману, и тот ответил тем же. Мотор затрещал громче, и мотоцикл умчался далеко вперед. Юрка проводил его завистливым взглядом. Хорошо вот так, наверное, один и на скорости. А тут сиди со шкафом в шляпе. Дом, к которому они подъехали, действительно оказался отдельным, вросшим в землю, с замшелой крышей. Из точно такого же серого дырчатого камня, как и все остальные в округе, только большой и с огороженным двором. Юрка закусил палец, когда “бьюик” въехал в ворота. За высокой оградой стояли фургоны, и на боку одного из них были нарисованы два силуэта — мужчина в цилиндре и женщина в платье, как у принцессы. Пальцу стало больно. — Приехали, — проворчал Фельцман, выбираясь из машины. Юрка стоял на пыльной брусчатке двора с чемоданом в руке и слышал в голове голос мистера Вествуда: «Будьте добры свой норов, Плисецкий, оставить для спорта и театра, где он уместен, в прочее же время ведите себя сообразно приличиям”. Он, конечно, не на льду сейчас был, и не в театре, нет. Он в цирке. Здесь ведь можно орать? А если очень хочется? *** Бровей не было и у дедушки. Усов тоже, а лицо было непривычно красным, блестящим, и Юрка от растерянности сделал шаг назад. — Обжегся, Юрочка. — Дедушка отложил бумаги, которыми занимался, улыбнулся и снова стал знакомым. — У нас случился пожар. Так вот почему он не поехал сам! И вот почему движется так скованно. — Ты сиди! — спохватился Юрка, увидев, что дедушка собирается ставить чайник. — Я сам могу, не маленький. — Хорошо, что вы успели добраться сегодня, — говорил дедушка, пока Юрка наливал в чайник воду и чиркал спичками, пытаясь зажечь маленькую плиту. Здесь, в фургоне, все было маленькое. — Похороны уже утром. Как вы добрались? — Нормально, — Юрка наконец победил плиту и стал искать кружки. — Слева дверка. А чай чуть выше, зеленая баночка. Где-то там ещё сахар. Чайник шумел, пахло газом и чем-то незнакомым, на улице темнело. Юрка все приготовил и теперь смотрел в окно. Не знал, что ещё делать. Дедушка сложил бумаги и убрал в картонную папку. — Тебе пока все здесь непривычно, — сказал он. — Это ничего. Я думаю, сегодня ты уже слишком устал, нам лучше будет поговорить завтра. Просто отдыхай, Юрочка. — И где я… — он запнулся. — Буду спать? — Если ты не против, я бы предложил тебе вот эту кровать, — дедушка указал рукой на стену. — Она откидывается. Небольшая, но тебе должно быть удобно. А у меня вон там диванчик, видишь, за шторкой? Как считаешь, кровать тебе подойдет? А какие у меня варианты, подумал Юрка, кивнул. К его облегчению, вода наконец закипела и дедушка взялся заваривать чай. В дверь постучали, вошел Фельцман с небольшой кастрюлькой в руках. — Ужин, — сказал он, поставил принесенное на стол и тут же вышел. Похоже, он не только с Юркой, он со всеми такой молчун. — Тарелки в том же шкафчике, Юрочка. Картошка была горячей и вкусной, после еды стало как-то спокойнее, Юрка потихоньку пил чай и осматривался. В фургончике было полно всяких необычных и непонятных штук, но спрашивать о них сейчас было неловко. Зачем у двери деревянная кошка? А на потолке птичка странного вида, с крылышками веером. — Кочевая жизнь, — улыбнулся дедушка. Он взял с этажерки металлический диск загадочного вида с солнцем и маленькими звездами. Выглядел он очень старинным, даже волшебным. — Это вечный календарь, Юрочка. Смотри, здесь совмещается год, на это колесико нанесены месяцы. Устанавливаем апрель тысяча девятьсот пятьдесят четвертого. Вуаля, сегодня среда. Юрка проверил пару дат сам, улыбнулся. Работает! — А почему вы не живете в гостинице? — решился спросить он. — Мы это артисты? Ну почему же, некоторые живут, это ведь удобно. Но видишь ли… Именно мы, те, кто здесь собрались, давно лишились дома и не по своей воле. Мы многое теряли, и не раз… Должно быть, поэтому нам кажется важным иметь что-то свое. Фургон это не совсем дом, но какой-то островок постоянства, — дедушка печально улыбнулся. — Тебя это пугает? Должно быть, кажется, ужасно старомодным. — Не старомодным, просто…— Юрка помялся. — Я не ожидал. Я как-то… — Потому что мы тебя обманывали. — Дедушка выложил на стол руки и долго смотрел на них. Юрка тоже посмотрел, красные и припухшие, совсем без волос. — Мы поговорим, Юрочка, я постараюсь тебе объяснить. Но это большой разговор. Давай его отложим. Хорошо? Юрка поспешил кивнуть. Этого разговора ему совершенно не хотелось. И ещё меньше хотелось того, что предстояло утром. *** Может, поэтому он и проснулся ночью, чтобы утро подольше не наступало. Долго лежал, смотрел в окно, но никак не засыпалось обратно. Потом заметил, что он в фургончике один, сел, покрутил колесико лампы — ну да, диван дедушки был пуст. Озадаченный Юрка высунулся наружу и увидел, что в соседних двух фургонах горит свет. Сунул босые ноги в ботинки, завернулся в пальто и вывалился в холодную тишину ночи. Постоял, прислушиваясь. Где-то лаяли собаки. Пахло дымом. В фургоне слева говорили, будто даже спорили. Юрка тихонько подошел к окну с желтой занавеской и заглянул в щелочку. В этом фургоне был такой же белый стол, как у них, и дедушка передвигал листы бумаги, на нем разложенные, иногда что-то на них чиркал толстым красно-синим карандашом. Листы те самые, из папки? Рядом сидел Фельцман, как обычно, широкий и мрачный. Иногда он резко тыкал в листы пальцем, но говорил одно-два слова. Высокая худая женщина слева от него говорила больше всех, она тоже хмурилась, куталась в шаль. Юрка не мог разобрать слов, но ясно было, что разговор тяжелый. — Подсматривать некрасиво, — раздалось за Юркиной спиной, и он подскочил. Человек, который это сказал, легко взбежал по ступенькам лестницы и открыл дверь. Прямоугольник желтого света упал на землю и тут же исчез, потому что дверь быстро закрылась за спиной любителя нравоучений. Юрка увидел, как окно потемнело — человек сел так, чтобы заслонить его спиной. — Сука, — сказал Юрка тихо. Разговор возобновился с новой силой, будто все только этого человека и ждали. Юрка вернулся в свой фургон, забрался в остывшую постель и зажмурился. Скорей бы это все кончилось. *** Похорон он, кажется, дольше боялся, чем они длились. Кладбище оказалось совсем недалеко и выглядело в точности так, как Юрка себе представлял кладбище — зеленое, пустынное, со старинного вида часовней. Людей собралось совсем немного, человек с широкой бородой говорил и пел на непонятном языке. Юрка прежде не видел православных священников, но решил, что это один из них. Потом заметил, что щеки дедушки мокры от слез, и стало ужасно неловко от того, что он не плачет, глядя на два закрытых гроба. Все-таки это мама и папа, а у него не получается. Юрка завесился волосами и так стоял, ни на кого не глядя. Люди по очереди говорили хорошие слова о его родителях, а он думал о том, что услышал от дедушки. Что значит обманывали, в чем? Ну да, он был уверен, что его родители богаты и знамениты, а это оказалось совершенно не так. Разве столько людей приходят проводить знаменитостей? И гробы обтянуты простой черной материей. Но если подумать, никто ему не врал. Юрка не мог припомнить, чтобы дедушка говорил ему о богатстве или славе родителей. Он всего лишь привозил фотографии и подарки, а Юрка сам все придумал по его скупым рассказам и красивым картинкам, но это ведь не ложь. Это… Что-то другое. А что они там вчера обсуждали? Почему ночь, зачем эта таинственность? Чтобы он не узнал? Будто нужны ему их тайны! Похороны пройдут и он вернется в свою нормальную жизнь. — Брось немного земли, Юрочка, — сказал дедушка тихо, и он бросил. Потихоньку вытер о брюки испачканную руку. До свиданья, мечты о замке, в котором живет красивая женщина в блестящем платье и строгий мужчина в цилиндре. После похорон они все вернулись в тот двор с фургонами, вынесли несколько столов и сели есть прямо на улице. Это было странно. И еда была странной — холодная сладкая каша, большие блины с дырочками. Два места за столами оставались пустыми, там стояли стопки, накрытые сверху кусочками хлеба. Юрка ни на кого не смотрел, он ждал, когда это все кончится. И рад был, что с ним никто не заговаривал и даже, кажется, не обращал внимания. А ещё все много пили, и дедушка пил. Кажется, их с ним разговор откладывался, и значит отъезд тоже. Не зная, чем себя занять, когда дедушка уснул и все разошлись кто куда, Юрка решил разойтись тоже и выскользнул за ворота. Он уже был в курсе, что деревушка называется Кранхам и ничего примечательного в ней нет, но все равно обошел ее всю, каждую кривую улочку. Поглазел на магазины, потоптался на маленькой площади, поразмышлял, зачем на окраине большая квадратная пустошь. Спортивные соревнования какие-то проводят, что ли? Или тут просто ничего не растет? Меж полей погулял тоже, поля весело зеленели даже в этот пасмурный день, но ничего интересного на них не было. Потом он снова кружил по деревне, но уже не затем, чтобы чем-то себя занять, а в поисках дороги к дому, он не потрудился ее запомнить. Из примет в голове была только близость леса, но он окружал деревню с трех сторон. Юрка решил начать с крайнего левого дома и пошагать вдоль опушки, спешить ему все равно было некуда. Здесь, вблизи леса, пели птицы, иногда вспархивали прямо из-под ног. Паслись две рыжих лошади. Пару раз мелькали белки. В целом было неплохо, Юрке все нравилось, кроме дороги — очень уж неровная, на такой навернуться нечего делать. То корни торчат, то камни, а ещё лужи и норки какие-то. Там, где дорога шла вдоль заборов, она была получше утоптана, но если уворачивала к лесу, там под ноги только и смотри. Ничего похожего на нужный ему дом Юрка пока не обнаружил, зато вдруг услышал нечто похожее на… Вайнони Харрис? Он замер, прислушиваясь. Точно, это его “Машина любви”. Но откуда здесь быть радио? Из жилья поблизости только дом без крыши, других даже не видно. Да и он, кажется, не жилой? Юрка на пробу двинулся в сторону дома — ну да, музыка шла из развалюхи. Стен осталась половина, забора вовсе нет, а радио есть? Что за ерунда? Юрка пробежал к ближайшей стене, заглянул внутрь. Пусто, но музыка очень громко. И шарканье. Осторожно пробрался дальше, туда, где раньше были комнаты. “Машина любви” кончилась и зазвучала та самая песня, из “Анны, королевы пиратов”. Юрка тихонько заглянул в пролом. Там, в большой комнате, на земляном полу, танцевал человек, и маленький коричневый радиоприемник стоял в проеме бывшего окна. Ну ничего себе, батарейный! Юрка знал, что такие бывают, но близко не видел. Пела Сильвана Мангана, человек танцевал тот же танец, что и она, и Юрка замер, таращась во все глаза. Это было невозможно! Он дважды смотрел “Анну” и прекрасно помнил необычный танец героини, она там в бриджах и пляжной блузке, такая гибкая, обольстительная, пиздец, весь колледж с ума по ней сходил! Да что колледж, все, наверное! А в этой комнате танцевал мужчина, и делал те же самые движения, Юрка отлично их помнил, но выходило не кривляние или передразнивание, выходило так здорово, что не хотелось моргать, даже эту секунду пропустить было жалко. Юрка сглотнул. Не мужчина, нет, ещё не взрослый. Высокий, тонкий сам и шея тонкая, с острым кадыком, он качал бедрами и двигал плечами, выставив перед собой ладони, подпрыгивал на одной ноге и округлял руки, но в этом не было ничего женского. Оно исчезло. Он превратил танец Сильваны Манганы во что-то другое, такое же притягательное, но совсем свое, и только там, где актриса бросала соблазнительные взгляды и изгибала бровь, не было ничего — человек сосредоточенно смотрел в пол и надвинутая на глаза кепка скрывала половину лица. Увлеченный, Юрка пропустил момент, когда песня кончилась, и не спрятался, но человек не поднял головы. Он стоял, дожидаясь следующей песни, и только когда Эмма Фитцжеральд запела “Мне подходит”, снова ожил. Но теперь он танцевал совершенно иначе, отбивал каблуками и щелчками пальцев джазовый ритм, движения его стали широкими и свободными. Юрка едва не хлопнул себя по лбу — Джин Келли! Точно, это он так танцует! Лучше бы он все же по лбу себя бил, чем в увлечении делать шаг назад: кирпич под ногой качнулся, и Юрка чуть не грохнулся. Не упал, но пока восстанавливал равновесие, шуму вышло много, музыка его не заглушила, а потом и вовсе смолкла. Пытаться прятаться было глупо. Юрка полез в тот проем, через который подсматривал. — Простите, — сказал он в спину незнакомцу. — Я шел мимо, услышал музыку… — Ничего страшного, — человек и не подумал обернуться. Он склонился к приемнику, что-то с ним делая. Нужно было срочно что-то сказать, но хвалить танец казалось неправильным, все равно что брякнуть: м-м-м какую вкусную конфету я у вас спер. Юрка сделал ещё шаг, успел увидеть буквы “Dewa” на розовато-коричневом бакелите корпуса приемника и родинку на шее танцора — прямо под линией жестких черных волос. — Никогда батарейных не видел. Немецкий? — он указал на радио. Dewald, вот что на нем было написано. — Американский. Мне пора, — человек подобрал куртку, сунул подмышку приемник и быстро, Юрка не успел ничего сказать, вышел в другой пролом, так и не обернувшись. Странный тип. Должно быть, не любит, когда на него смотрят. Как Хампри, тот вроде нормальный человек, пока не заметит, что за ним наблюдают. А как только заметит — все, начинает путаться в ногах, краснеет и даже почерк у него меняется. Такой у него бзик. И этот наверняка шибанутый, ведь человек, умеющий танцевать как Джин Келли, не занимался бы этим в заброшенном доме! И не драпал бы, будто его застали с голой жопой в женской спальне. Юрка вышел на середину пустой комнаты без потолка, задрал голову в небо, посвистел. Неплохой тут звук. — Не то место, не то время, — пропел он шепотом и попытался сделать так, как человек до него, проехаться, раскинув руки, потом щелкнуть пальцами. Не, ничего не выйдет. На коньках быстро не повернуться. А если ноги ближе? — И ты вроде ничего, но тоже не тот… Слишком мелкий частый ритм, ничего не получается. Ему просто нечем себя занять, пока он катится. Выглядит глупо! Юрка с досады пнул коробку, на которой стояло радио. Блин, что делать, не кататься же под тягомотину! Он выбрался из руин и повертел головой, осматриваясь. Так, вон оттуда он шел, потом свернул, значит, сейчас ему туда. И кстати, тот дом с каменным забором похож на нужный. *** — А, ты вернулся, — дедушка оглянулся на него, надел рубашку и принялся застегивать пуговицы. — Очень хорошо. Юрка во все глаза смотрел, как дедушка открыл жестяную коробку, достал из нее воротничок и какое-то железное приспособление. Прикрепил воротник перед зеркалом, щелкнул запонками и повязал старомодный мягкий галстук. Такие штуки ещё носят? Ну ничего себе. Как в кино. — Не могу ходить в одной одежде весь день. — дедушка виновато улыбнулся — Остатки прежних привычек, знаешь ли. Это добавляет хлопот, но дает нечто более важное. Юрка кивнул, хотя не понял, о чем речь. Больше хлопот это больше стирки, понятно, а что взамен? Наверное, он очень заметно не понял, потому что дедушка улыбнулся снова. — Самоуважение, Юрочка. Я могу себе позволить. Пускай немного, но могу. Бывают моменты, когда это важнее всего, знаешь. Даже если это всего лишь чистая рубашка или пачка сигарет. Ты не куришь? Конечно, нет, о чем я, в школе за этим следят… — дедушка сел за стол напротив Юрки. — Мне немного трудно начинать этот разговор. Тебе тоже, думаю? Конечно. Но раз отложить его стало совершенно невозможно, приступим. Позволь я начну издалека? Мне это кажется важным, но возможно, только потому, что это мое прошлое… Дедушка вздохнул, расцепил и снова сцепил пальцы. — Я не буду рассказывать тебе всю мою жизнь, не пугайся. Начну вот с чего, немного истории. Думаю, ты что-то об этих событиях уже знаешь из школьных занятий, но там они изложены чуточку иначе. Итак, Первая мировая. Когда под напором Германии едва не пал Париж, маршал Жоффр принялся умолять Николая Второго двинуть войска в Восточную Пруссию, чтобы оттянуть на себя силы немцев от французской столицы. Мы с Яковом служили, ротмистр Фельцман и штабс-капитан Плисецкий, оба в том самом экспедиционном корпусе, что стоял на границе с Германией, и который в конце концов и был послан Николаем на выручку французам. И Париж устоял. Потом они, эти французы, назовут произошедшее “чудом на Марне”, “чудом таксистов”. Наверняка про это ты слышал. Якобы парижские добровольцы, в том числе таксисты, влились в ряды армии и спасли родной город. Будто и не было русского корпуса, который отвлек на себя врага, попал в окружение и был уничтожен почти полностью. Конечно, нам, выжившим, потом говорили, как велик наш подвиг, и Франция никогда этого не забудет… Говорили много красивых слов. Зачем я начал именно с этого? Чтобы ты понимал, Юрочка, что за люди здесь собрались. Мы были прекраснодушными идиотами, и та история нас ничему не научила. А когда в двадцать первом году части Белой гвардии были эвакуированы в Стамбул, оказалось, что обещания французов помним только мы, русские. А они у нас отобрали все. В счет оплаты за право находиться на французской территории ушло все наше продовольствие, уголь, оружие, пароходы. Все. — Дедушка невесело улыбнулся. — Они предложили нам отправиться в Иностранный легион и на рудники Родезии, Юрочка.Так мы узнали, что жертва порождает не благодарность, а ненависть. Это равно касается и людей, и стран. Тот, кто тебе обязан, тебе этого не простит… С этого урока в двадцать первом году начался наш путь вниз. Мы были лишены средств, лишены гражданства, Лига Наций придала нам статус много позже, годами никого вовсе не интересовало, как мы выживаем. Но мы не сразу сдались. А может быть, не сразу осознали произошедшее. Довольно долго ещё мы цеплялись за прошлую жизнь, делили занятия на достойные и недостойные. Потом эта граница стерлась. Мы бедствовали и пришли к тому, что согласны были работать уже только за еду. В то время умерла твоя бабушка, Зоя Трофимовна, я остался с Ольгой, которой было всего шестнадцать. И когда она решила выйти замуж за Сергея, я был в ужасе, ведь он был человек совсем не нашего круга, к тому же в моих глазах дочь была почти ребенком. Но теперь я понимаю, что твой отец всех нас тогда спас. Это он придумал Шоу иллюзий. Шоу Глостер. Дедушка поднялся, чтобы достать из ящика туго связанный рулон. — Смотри, это афиши, — он развязал шнурок и придвинул рулон пыльных, пожелтевших бумаг Юрке. — Может быть, тебе любопытно. Все афиши за двадцать два года.Ох, как мы стыдились поначалу, Юрочка. Лицедействовать в таком роде это ведь даже не актерство, это почти цирк… Но Сергей оказался чрезвычайно талантливым иллюзионистом, и твоя мать ему ассистировала. Яков тогда женился на Лилии Барановской, бывшей балерине императорского театра.Ты наверняка обратил на нее внимание, Юрочка, высокая женщина. Она тоже с успехом выступала. Я же, не поверишь, сделался антрепренером и инженером, мне хорошо даются конструкции и механизмы. Мы трое это не все участники шоу, конечно, в лучшие времена в нем работало до сорока человек, у нас даже были собственные музыканты, потому что слабость музыкального сопровождения это большая беда для шоу, а мы держали марку и имели значительный успех. Казалось бы, далекие от подобного рода деятельности, мы смогли вырваться из нищеты и обрести уверенность в будущем. В эти годы родился ты, Юрочка, и твои родители категорически заявили — никаких артистических династий. Ты должен был получить достойное образование и занять положение в обществе. Поэтому тебя очень рано отправили в пансионат хорошей школы. Это было непростым решением, поверь, для всех нас. Но мы все считали его лучшим из возможных. Нам казалось, что наше будущее достаточно надежно, но… Дедушка замолчал, в раздумьи перебирая уголки старых афиш. — Сначала, как ты знаешь, пришла Вторая мировая война. Жизнь изменилась, людям сделалось не до трат на развлечения. Но мы не отчаивались, мы ждали победу, и она пришла. Но едва мы уверились, что все налаживается, случилось несчастье с Сергеем. Он упал и очень неудачно сломал ногу. Она гноилась, не срасталась, он с трудом передвигался и ни о каких выступлениях не могло быть речи. Конечно, мы пытались выступать без него, но успеха не имели, от нас ждали именно шоу иллюзий, а равных ему не сыскать. Нога Сергея в конце концов срослась криво, потом он начал пить… И не только он. Все начало рушиться. Как-то враз обнаружилось, что все мы постарели, а шоу это всегда молодость, Юрочка, это праздник. Никому не нужна чужая немощь и дряблость тел, этого добра у зрителей хватает без нас. — Можно ведь набрать молодых актеров? — Конечно, мы это сделали. Чудесный Витенька Никифоров, Георгий Попович, Милочка Бабич. Прекрасные, талантливые артисты. Юрка попытался припомнить видел ли он тут хоть кого-то молодого. Нет, не видел. И где эти чудесные Милочки-Витеньки? — Видишь ли,— дедушка снова долго подбирал слова. — Молодежь всегда торит свою дорогу. Они выбрали несколько иное направление, в котором мы не сильны, потому мы приняли решение разделиться. Слиняли, мрачно констатировал про себя Юрка. Стали известными и сбросили балласт. — Я ни в коем случае их не виню, Юрочка, — поспешил добавить дедушка. — Птенцы должны встать на крыло, к тому же они тяготеют к акробатике, а это не наш профиль. Мы бы набрали новых, только и всего, имя Шоу Глостер все ещё чего-то стоит. И замолчал. Юрка смотрел на его морщинистые руки, на изношенные манжеты чистой рубашки. Шоу Глостер больше не было, вот в чем дело. Ничего это имя уже не стоило. — Сергея я не виню тоже, — сказал дедушка тихо. — Он нес тяжелый груз. Нес, сколько мог, но силы человеческие не безграничны. Последние годы он тяжело пил, ссорился с Ольгой, да и со всеми. Мы знали, что это добром не кончится, конечно, мы знали. Но не думали, что так внезапно и тяжело. Взорвался газовый баллон, Юрочка. Ночью, когда все уже спали. Мы едва успели оттащить другие фургоны, но никого не спасли… Вот так. История замкнулась, и тебе почти столько же лет, как когда-то было Ольге. Я не собираюсь жениться на фокуснике, подумал Юрка. И вообще, что значит замкнулась? И вдруг понял — резко, будто увидел на афише крупными буквами с завитками — ПИЗДЕЦ. Сглотнул. Дедушка имеет в виду…? — Скажу как есть, Юрочка. Мы ничего не накопили. Даже по этому триместру у нас задолженность, но директор школы пошел навстречу и согласился принять в счет оплаты часть залога… Юрка закрыл глаза. Пиздец. — Я не вернусь в школу? — спросил хрипло. Дедушка не стал отводить глаза. Потянулся к руке Юрки, положил свою сверху. — До каникул две недели, не так ли? Думаю, имеет смысл закончить год, сдать экзамены, чтобы иметь общий аттестат. Используй оставшееся время, чтобы определиться со своим будущим. Подумай. Хотелось орать. О чем тут думать? Какие варианты? Университета ему не видать, о хоккее можно забыть! — Что тут думать, — буркнул он, выдергивая руку. — Государственная школа или искать работу? — Тебе трудно, — признал дедушка, но ладонь не убрал, она так и лежала перед Юркой. — Ты уже взрослый, но такие решения тяжелы и для взрослых. Всем нам сейчас нелегко, Юрочка. Но помни главное — ты не один, у тебя есть мы. Старые и почти бесполезные, конечно, но ты не один. Мы ещё поборемся, Юрочка. И я бы предложил тебе обдумать все варианты. Может быть, удастся получить место в гимназии, ты ведь хорошо учишься. Или договориться об экстернате в твоей школе. Академический отпуск… — А потом мы разбогатеем? — выпалил Юрка зло и прикусил губу. Нахрена ляпнул? Дедушка говорит как со взрослым, а он… — Не думаю, что разбогатеем, — дедушка улыбнулся. — Но все мы сейчас думаем о будущем, люди в целом неглупые… Может, и придумаем ещё, а? Юрка долго молчал. — А сколько стоит учеба в моей школе? — спросил тихо. — Две тысячи фунтов за триместр. Родители выбирали из лучших школ, Юрочка. Выбирали они. Выбирали! А сами умерли! Слезы навернулись на глаза, склеили ресницы, Юрка поспешил стереть, но они почему-то лились и лились, он уткнулся в рукав, всхлипнул и глупо, в голос, заревел. — Вот и правильно, — шептал дедушка, поглаживая его по плечу. — И поплачь.