Когда цветет вереск

Сначала они не говорили об успехе, боялись спугнуть. Юрка-то думал, Джейн суеверная! Да что он знал! Все эти “не бросай одежду на кровать!”, “фотографии только после выступления!”, “запнулся — выйди и войди снова”. А топтания ногами афиш? А красные ленточки на запястье? Они вываживали удачу, как огромную рыбину. И вот сначала курзал расширил контракт до трех выступлений в неделю, два из которых приходились на выходные, пускай даже воскресное — днем, это все равно считалось престижным. Следом Харрингей-холл предложил сотрудничество. Эти заинтересовались небольшими, около часа, выступлениями с фокусами. К удивлению Юрки, от вторых дедушка резко отказался. Сказал, нельзя размениваться, упадет посещаемость большого шоу в курзале. А ещё что с такими предложениями нужно быть осторожными, потому что порой шоу переманивают к себе только затем, чтобы разрушить бизнес конкурентов, судьба артистов их интересует мало. Идеи копируют, секреты трюков воруют, суют в выступление своих любовниц и дочерей. Ибо дедушку поддержал — правильно, если хотят нас получить, пусть делают предложение получше. Когда он дедушку не поддерживал? А Юрка готов был грызть ногти, потому что ему лично Харрингей-холл казался гораздо более заманчивым вариантом, чем здешний курзал. Он уже разведал, что у этой компании есть мюзик-холлы в Манчестере, Саутгемптоне, и ещё несколько таких же как здешний, крытых катков по всей Британии. А ещё что владелец этих залов несколько лет назад ставил ледовые шоу. Что, если снова захочет? Его, может, надо подтолкнуть? У Юрки уже был план! И ещё у него были деньги — не жалкие шиллинги, полновесные фунты. На школу их не хватало все равно, но теперь это уже не казалось большой трагедией. Иногда Юрка представлял себе, как он возвращается в Сент-Джонс, вот такой, какой он сейчас, надевает обратно зеленые шорты с гетрами, делает аккуратную стрижку. Соблюдает режим. Болтает по вечерам с Жан-Жаком, играет в хоккей, сидит в библиотеке и собачится с Родни. Представлял изо всех сил, аж зажмуривался, но все равно получалось как-то не так. Все это у него уже было, и больше, кажется, не хотелось. Ну потому что там, в школе, будут все те же, давно знакомые, но не будет болтушки Джейн и угрюмого Якова, там не поговоришь за чаем с дедушкой, не поскалишь зубы с Лилией. И выступлений, главное, не будет. А кто тогда заработает деньги на следующие триместры? И как они тут останутся без него? Скорпионы и мотошар это же два их лучших номера! А ещё там не будет Ибо. Совсем, никак не будет. Даже видеть его не получится. Такое представлять Юркин мозг отказывался, сколько ни жмурься. Вот поэтому Юрка купил себе только бомбер и джинсы. Ну, ещё жилетку к костюму. Ее Юрка откопал на барахолке, и влюбился сразу, как увидел — она была бархатной, с леопардовыми пятнышками. Лилия при виде нее схватилась за сердце и недели две не отставала от Юрки с предложениями ее покрасить хотя бы в более темный оттенок, но он стоял насмерть. Леопард, говорил Юрка, умный, сильный и независимый зверь, он легко приспосабливается к любой ситуации. Будь как леопард! Лилия стонала, даже модный журнал с платьями от Кристиана Диора, тоже леопардовыми, ни в чем ее не убедил и не утешил. Впрочем, его рвать она не стала, а жилетку пыталась, Юрка отнял. Остальные деньги он решил поберечь, даже фотоаппарат пока не покупать. Он ещё придумает, что с ними делать, а учиться можно и бесплатно, две гимназии из пяти ответили согласием. Нужно было только как-то устроить, чтобы место учебы и город, куда отправится Театр Луны по окончании сезона, совпали. Это он придумает, но потом, потому что спрашивать у артистов, куда они планируют ехать — очень плохая примета. А пока было лето, здоровенный здешний вереск покачивал розовыми хвостами на ветру, трава пустошей уже не резала глаз зеленью и все теплее становилось море. Только с Ибо у Юрки ничего не менялось, все оставалось таким же странным. Он точно знал, что Ибо нравится с ним быть, вечно лез же то в шутку драться, то прижаться ближе. Один раз на пляже вообще уснул, уткнувшись лбом ему в плечо, и Юрка целых полчаса умирал от счастья — можно было смотреть, сколько хочешь, слушать, как Ибо дышит, чувствовать его тепло. Даже немножко погладить по волосам, пока спит. Потому что если нет, то хуй там, телячьи нежности. Не, посидеть рядом можно, по жопе треснуть тоже, но стоило размечтаться о чем-то большем, Ибо уворачивался. Спокойно, но однозначно. Это было непонятно, но не спросишь же — чего ты боишься? Он вроде сказал уже, чего. И у него вообще Нора есть. Ну и не терся бы тогда рядом! Хотя тогда Юрка бы сдох, наверное. Ну вот так и вышло, что ничего не менялось. Юрка не хотел портить и терять то, что есть. Чего хотел Ибо, было не ясно, но Юрка видел, что их дружбой он дорожит. Ну ладно. Уже неплохо. Иногда Юрка думал, может, Ибо тоже втюрился, но ему слишком странно, что не в девочку, и нужно просто дать ему привыкнуть. А иногда, когда настроение было хуже, что Ибо всего-навсего дружит с ним, как нормальный человек, как дружат все мальчишки, а Юрка со своим особенным, что уж скрывать, жизненным опытом, выдумывает всякую херню и сам себе душу травит. Ну а когда совсем припирало, он думал, что Ибо просто-напросто приручает его, чтобы Юрка остался в шоу и дал всем возможность нормально зарабатывать. Потом, конечно, он говорил сам себе — вот если бы это ты гонял на мотоцикле или классно показывал фокусы, это могло бы быть правдой! Но ты просто мальчик со странной прической, тебя может заменить примерно кто угодно. И дедушка всегда спрашивает, как там с гимназиями, какие варианты. Значит, дедушка хочет, чтобы ты, Юрочка, продолжал учиться, а Ибо всегда на стороне дедушки, так что нечего придумывать всякую хуйню и себя ей изводить. Дружит он, вот и все! Ибо умеет дружить, а друзья нравятся друг другу, так это работает. И такая дружба это ценнее всего на свете, ее надо беречь. Юрка берег. Но иногда все-таки поступал не по-дружески. Например,когда следил, как часто Ибо ходит к Норе. Следил, да. Но то ли шпион из него был хреновый, то ли Ибо выбирал время, когда Юрка катался, только ни одной встречи ему засечь не удалось. Он не собирался снова подсматривать, он и в тот раз не собирался! Так вышло, вот и все. Дурацкая история. Кроме моря и выступлений, у них с Ибо теперь были общие тренировки. Юрка даже жалел, что поздно до них додумался — это сидеть и глазеть было тупо, а заниматься вместе очень даже хорошо. Особенно, конечно, Юрке нравились растяжки, с которыми можно друг другу помогать, и ещё когда один отжимается от пола, а второй давит ему на спину. Лучше, конечно, было прижимать ладонь к мокрой горячей коже самому, потому что когда лапища Ибо упиралась Юрке меж лопаток, ему хотелось только замереть и чувствовать ее, а не отжиматься. Времени у них вообще стало больше, потому что Ибо не мотался теперь к ржавой цистерне репетировать свой номер, у него был шар. Правда, из курзала его с ним выставили, сказали, много дыма и шума, мешает репетициям других артистов. Им пришлось отказаться от репетиционных и арендовать пристройку, но Юрке так даже больше нравилось, тут меньше шастали чужие, а то просто достали уже. То набиваются в шоу, то предлагают всякое. Одно время к Джейн повадились подружки бегать, это просто бедствие было, подкатывали всеми способами — строили глазки, показывали фокусы, пытались быть полезными, притворно подворачивали ноги. Юрка на девчонок просто зыркал, отыгрывался на Ибо, требовал выбрать для него хорошую девочку, а чо нет, он же такой опытный! Ибо злился и с выбором не помогал. А потом они все эти девчонки куда-то подевались. Наверное, потеряли надежду. Были случаи и позлее, вроде той женщины с часами. Красивые часы, между прочим, дорогие. Одна ночь, говорила она спокойно, будто обсуждала что-то совсем обычное и естественное: я ничего не потребую, ты просто будешь хорошим мальчиком. Ты же хороший мальчик? И хвать Юрку за подбородок. Ибо возник как кролик из шляпы. Вот его нет, а вот он есть. И говорит — этот мальчик может и хороший, а вот я точно плохой и готов это продемонстрировать. Надо? И смотрит не кроликом, волком. Женщина с усмешкой потрепала его по щеке, сжала крепче сумочку и вышла, каблуки цок-цок. Случались гости просто волшебные. Один раз, зато какие! Ничего не предвещало, просто на пороге их репетиционного зала возник мужчина вида самого обычного, невысокий, узкоплечий, в очках и шляпе, с виду какой-нибудь мелкий служащий, однако сопровождала его девушка в дорогом платье, и Юрка, к полном своему изумлению, узнал в ней Рут. Унылица Рут? Безропотная, безгласная, длинноносая Рут? Не может же человека так менять одежда! Или может? Или дело не в одежде? Мужчина представился мистером Харрингеем и Юрка понял — вот оно. Не время думать о платьях Рут, тут дела поважнее. Беседовал с мистером Харингеем дедушка, Юрка просто сидел рядом и делал серьезное, умное лицо. Может, не очень хорошо получалось, потому что когда он поймал взгляд Рут, он показался ему хитрым и ободряющим. Ну вроде как “Не дрейфь!”. А он и не дрейфил, он охуевал. Дело оказалось вот в чем. Мистер Харрингей рассказал, что всю жизнь был неравнодушен к фигурному катанию, его первая жена в свое время успешно выступала, бронзовая медаль на чемпионате Европы 1939 года. С ней они открыли целую сеть крытых катков с искусственным льдом, мечтали о ледовых ревю, но, к сожалению, жена получила травму и потеряла возможность выступать. Ничего из задуманного не удалось воплотить. Однако увлечение фигурным катанием унаследовала их дочь Рут. Тут Юрка мысленно ухмыльнулся: ну да, он на ее горячую увлеченность не устает любоваться. Катается Рут хорошо, он не спорит. Но никакой любви ко льду у нее и близко нет, она маленький солдатик войны с ним. А Дафна Берсон, выходит, и есть та самая первая жена? Теперь, продолжал мистер Харрингей, когда Рут делает очевидные успехи, он готов попробовать воплотить идею ледового ревю снова. Но не уверен, что публика готова к шоу такого рода и потому для начала он хотел бы выделить под фигурное катание одно отделение. Программу второго Театр Луны может составить по своему усмотрению безо всяких ограничений, потому что для выступлений будет отдан ледовый зал, который будет застелен специальным деревянно-войлочным покрытием. Перед началом выступления фигуристов его просто снимут и лед отполируют, обычного антракта для этого достаточно. Мистер Харрингей рассказывал про количество мест, акустику, механику для оборудования сцены и трибун, указывал на Юрку, держал за руку обожаемую доченьку. Юрка же смотрел на Ибо. Тот без всякого приглашения уселся с ними за стол и слушал все очень внимательно. Юрка заметил, как он иногда переглядывается с дедом. Тот, значит, тоже давно понял, кто тут главный торгаш! Когда беседа кончилась, была назначена дата новой, теперь уже в Харрингей-холле, и отец с дочерью распрощались, дедушка посмотрел на Юрку и подмигнул: — Вот так, Юрочка, вот так! А Ибо тут же навалился с вопросами: ты знал? Ты с ними о чем-то беседовал? Какие у тебя отношения с Рут? Насколько она хорошо катается? Ты понимаешь, что все это затевается ради нее, и если ты понравишься зрителям больше, тебе этого не простят? И Юрка говорил в бесконечную тревожную черноту его глаз — я готов рискнуть. Начать, научиться, а там как пойдет. Пока что мне Рут не перебить, но я люблю лед, а она нет, и со временем это может стать проблемой. Но я готов, я попробую. Хочу попробовать. — Наш мальчик, — прогудел Яков, дедушка обнял Юрку за плечи. — А как же школа, Юрочка? Ты принял какое-то решение? — У меня есть согласие двух гимназий, — признался Юрка. — Одна в городе, где есть Харрингей-холл. И вот тут Ибо посмотрел на него очень серьезно. Кажется, даже испуганно. Юрка молча пожал плечами. Ну да, от него так просто не отделаться. *** Рут поджидала его у катка. Значит, подумал Юрка, помнит, в какое время в этот день он обычно приходит. Надо же, а казалось, она его вообще не замечает. В этот раз она снова была простой девчонкой, и Юрка так и не понял, что ее преображало – платье или отцовское обожание. — Прости, что не предупредила, — Рут оглянулась, приглашающе повела рукой в сторону кафе. — Выпьем чаю? — А миссис Берсон не рассердится за опоздание? Рут глянула на часики. — Она сегодня задержится минут на пятнадцать. Пошли, мы успеем. Она прошла к прилавку и решительно заказала два скона и чай. Юрка попытался было оплатить, она его остановила жестом, в котором снова проглянула дочь владельца Харрингей-холла. — Позволь мне. В знак извинения. — За что? — удивился Юрка. — Сначала нужно было обсудить предложение с тобой, ты же не лошадь, чтобы решать твою судьбу без тебя. — Рут дождалась, когда официант принесет поднос и расставит по столу чай, булочки-сконы, молочник, джем и взбитое масло. Только когда он отошел, она взялась за нож и улыбнулась Юрке, — у вас сначала масло, да? В Сассексе? Юрка кивнул. — А у нас джем, — Рут аккуратно намазала булочку малиновым повидлом. — В Корнуолле это обязательно! Юрка тоже взялся за нож. Сколько же у них тут поводов для местной гордости. И кстати, откуда она знает про Сассекс? — Понимаешь, мой отец действительно обожает фигурное катание. — Рут намазала масло так же аккуратно, как джем. — Я даже так скажу, если ты не катаешься, ты для него не существуешь. Понятное дело, это касается не про всех людей, а его семьи. С мамой он обошелся именно так, после развода он нам даже содержания не назначил. Но как только она начала тренировать меня, все появилось снова. Понимаешь? Юрка кивнул. Ну да, теперь ясно, почему она как заводная кукла полирует и полирует каждый элемент. Ей нужно нравиться отцу, он хочет слепить из нее новую Соню Хени. — Он хочет славы, конечно, — Рут откусила булочку и вытерла губы салфеткой. — Хочет иметь под крылом звезду. Его вторая жена тоже фигуристка, между прочим, но карьеры она не сделала, начала пить. Юрка кивал, хотя помалкивал. Не очень понятно было, к чему Рут ведет, но что у нее все наперед продумано, он уже понимал. — Мне тоже нужна слава, — продолжала Рут. — Только тогда я смогу ставить ему условия. А я их поставлю, потому что я не такая размазня, как мама. И тем более я не такая, как эта истеричка. В это Юрка сразу верил. Она и в самом деле маленький железный солдат. — И какая моя роль? — спросил он. — Ты любишь лед, в тебе есть искра, ты красивый мальчик. Мне всего этого не хватает. Юрка недоверчиво на нее уставился. Вот так в лоб все выложить? — Разве это не станет проблемой? — Моцарт и Сальери, да? Наверняка станет, — Рут покончила с булочкой, сложила использованную салфетку и взглянула на часы. — Но к тому времени мы раскрутим наше шоу и сделаем себе имя. А потом расстанемся. Это можно даже сделать громко, чтобы попало в газеты, от этого мы оба только выиграем. Весь Голливуд так работает, чем мы хуже? Юрка восхищался продуманностью Рут, но она и пугала. Это все надо будет обсудить с Ибо. — Я же не настоящий фигурист, почему бы тебе не нанять кого-то с опытом выступлений? — Не хочу, — пожала плечами Рут. — У меня тоже нет опыта, я буду чувствовать себя некомфортно. А к тебе я привыкла. Она все-таки потрясающая, эта унылица Рут. — Я могу подумать? — Конечно, — Рут поднялась, и Юрка поспешил тоже. — Посоветуйся с семьей, все хорошо обдумай, это серьезный вопрос. А пока пошли покатаемся? С семьей, думал Юрка, шнуруя коньки. У него есть семья. *** Это был хороший июль. Может, самый лучший, и не из-за какой-нибудь там Королевы пчел, а просто хороший, потому что жизнь снова стала понятней. Куда потом? Сюда. Что делать? Вот это. Достижений хочешь? А чего бы нет. А потом случилась гайка. Вечно случается какая-нибудь гайка, хотя он точно не ходил один на вересковые пустоши. Юрка плохо запомнил само событие. Ибо с ревом мотался в шаре, он сам стоял у импровизированного станка и Лилия, зашивая лопнувшего по шву скорпиона, командовала: не заваливайся на пальцы. С правой ноги, закрыть стопу. Дедушка с Яковом чинили лебедку — новая ломалась ничуть не реже старой. А потом все было очень быстро: странное дребезжание, грохот, они только успели обернуться и увидеть, как выламывается наружу одна из секций шара и Ибо вылетает в эту дыру тряпичной куклой. Он ударился о стену — до нее было футов десять! — откатился и замер, а застрявший в дыре мотоцикл продолжал ещё выть, потом захлебнулся. Юрка успел подбежать первым. Увидел залитое кровью лицо, натекшую под глаз алую лужицу, попытался поднять неподвижное, тяжелое тело, что-то кричал. А его тянули со спины, пытались оторвать от Ибо, он мотал головой и цеплялся крепче, шептал Ибо в ухо, прижимался губами. Волосы налипали на мокрое лицо, стучали зубы, а они за спиной что-то все говорили, говорили, хватали его руками. Он пришел в себя только когда заговорил Ибо — сначала заворочался в его руках, потом прохрипел: — Да слезь ты с меня! — и прошипел что-то непонятное. И Юрка замер. Дал себя оттащить и поставить на ноги. Он не видел, как за его спиной переглядываются Лилия, дедушка и Яков, делают какие-то знаки. Он смотрел, как Ибо морщится, стаскивает шлем, кровь из-под глаза стекает по щеке широкой алой полосой, капает на воротник, Ибо тянется вытереть, а Лилия хватает его за руку. — Пойдем, — ровно произнес Яков, взял Юрку за плечи, очень крепко, не обернуться, и куда-то повел. Остановил перед краном во дворе. — Давай-ка умоемся. Он включил воду, и Юрка набрал ее в ладони, выпил. Потом ещё. Долго отмывал от крови и соплей лицо, волосы, руки. От взгляда Якова ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть. Он же прямо при них всех! Юрка мылся и мылся, словно надеялся утечь с водой по ржавой трубе. — Полотенце. Юрка послушно вытерся. — Пойдем, — Яков снова взял его за плечо. — Покажу тебе кое-что. Да что вы мне можете показать, думал Юрка, шагая деревянными ногами. Вел его Яков к их с дедушкой фургончику. Юрке было все равно. Вошли, и он сел, где Яков надавил ему на плечо. — Так, — Яков открыл одну дверку шкафа, другую. — Где тут он. Юрка сидел, Яков возился в шкафу. — Лиля с Николаем его осмотрят, — сказал он из шкафа, — травмы у нас дело обычное. Вот он. Яков принес на стол картонную коробку, снял с нее крышку, достал фотоальбом. Сел основательно, удобно все перед собой разложил. — Гляди. Юрка глядел. Обычные желтоватые карточки, синяя бархатная обложка. — Алексей, — толстый палец указал на одного из трех молодых офицеров. В голове было пусто, мутно, неповоротливо. Юрка моргнул. Это же дедушка. Слева дедушка, только молодой. А справа… Это что, Яков? Не может быть, такой тонкий, совсем мальчик. Или Яков в центре? Тоже похож. — Алексей, мой старший брат. Они с Николаем вместе учились. — Яков перелистнул страницу, указал на другое фото, где те же трое были в саду с белыми цветами. — Он погиб в шестнадцатом. Яков помолчал, глядя на Юрку все так же тяжело, по-бычьи. — Погиб не на войне, покончил с собой. Женщины его не увлекали. Юрка смотрел на юношу в фуражке с овальной кокардой, пока Яков не закрыл альбом и не убрал его обратно в коробку. — Здесь тебя никто не осудит, — Яков протянул руку, сжал Юрке плечо. — А Ибо ругается. Это хороший знак, когда человек ругается. Ты отдохни. Яков помолчал, затем поднялся, убрал коробку в шкаф. И вышел. А Юрка лег и накрыл голову подушкой. *** Он выбрался из фургончика как был, в майке и спортивных штанах, в сизый вечерний сумрак. Кое-где включались фонари. Он просто не мог больше лежать и думать, думать, и решил пойти к морю. Все равно думал, конечно. Почему, стоит только одному стать лучше, что-то другое тут же портится? Это вроде как в сказках — отдай что-то, чтобы получить другое? Но он не договаривался ни с кем и ничего не обещал. И если бы его спросили, он на такой обмен бы не согласился. Ну то есть… С ледовым шоу ему повезло, кто спорит, круто, волшебно! Но зачем же потом…. Хоть бы Ибо не сильно пострадал! Очень хотелось пойти туда, к ним, узнать все. Может, помочь… Но как пойти? Как смотреть им в глаза? Господи, он такой идиот, аж зубы сводит! Истеричка. Главное, даже не вспомнить, что он нес, а он же орал и не затыкался! Крепко он, должно быть, всех впечатлил, если даже Яков не выдержал, потащил его к водичке охолонуть. Ну и раз дошло до рассказов про Алексея, значит, все всё поняли… Значит, выболтал все прямо при всех. Юрка скрипел зубами. И что делать теперь? Вот теперь с этим всем что делать? Ноги сами шли знакомой дорогой — по мощеным улочкам, потом через пустоши с овцами, к скалам. Вот только море было незнакомым, и Юрка встал столбом. Он никогда не ходил сюда после заката, вообще вечером не ходил, и теперь смотрел на это новое море — багровое. Оно так же шло к берегу волнами, шипело пеной, но над ним тяжело висело сиреневое, как облака вереска, небо, грудились облака ярко-розовые и желтые, как смолки и дрок. Небо отражало землю, словно зеркало, и только у самой воды, далеко-далеко, их разрезал огонь ушедшего солнца. Юрка обернулся на берег за спиной. Нет, земля тоже была другой! Пустоши сделались незнакомыми, рыже-бурыми, и густой фиолетовый вереск шевелился на ветру, как мех чудовища, в котором словно двигался кто-то маленький, невидимый, все кишело этим движением. И Юрка разом понял, почему здесь верят во всяких своих нокеров, русалок и фей. Когда мир такой, а ты простой маленький человек, сразу понятно, что это все не для тебя, ты здесь гость. Ты просто случайно подсматриваешь, а настоящая жизнь там, в вереске. Очарованный и оглушенный буйством красок, он тихонько спустился на пляж. И даже песок фиолетовый с рыжиной! Холодный, на таком не полежишь. Юрка сел на ещё теплый камень, обхватил себя руками. Ветра почти не было, и все же он мерз, только ему это казалось правильным. Ему это подходило. Это ведь не солнечное утро, и они не валяются на теплом песке с Ибо, не болтают всякую ерунду. Теперь по-другому. Море шипело, волнилось, шелестел травой слабый ветер, но за этими звуками было очень тихо. Юрка вслушивался в тишину. Ее отгораживали от него какие-то насекомые и ночные птицы, далекие звуки города, но он все равно ее слышал — вселенскую, бесконечную тишину. Вечность. А ещё он слышал песню. Она вилась ровными кольцами — протяжно-шипящая, на незнакомом языке. Поющий пел, потом шумно вздыхал, набирал в грудь воздух и пел снова странным свистящим шепотом. Так могла бы петь змея, так пело бы море. Да это же Мэти! Ну точно, Джейн говорила же, если пойти одному ночью и не иметь при себе никакого железа… У него ничего не было, ни пряжки, ни булавки, даже тапки-тенниски на резиновом ходу, без гвоздиков. Правда, он не выходил задом из фургончика, но это, видать, не обязательное условие. Юрка наклонился вбок, чтобы пошарить в кармане штанов. Вот, клубничная карамелька, Джейн все время ими угощает. Даже две. Одну Юрка сунул себе в рот, вторую, широко замахнувшись, швырнул в море, сказал: — Угощайся, — и только потом вспомнил,что кидать надо было через левое плечо. Нахмурился. Чего-то не ладится у него со здешними правилами. Ни с чем не ладится. Море продолжало сплевывать на берег пену, небо теряло огонь, тучи наливались багровым, словно кровь, и зачем-то вспомнилось алое озерцо под глазом. Юрка поежился, хрумкнул карамелькой. Как там Ибо? Хоть бы ничего страшного. Хоть бы, хоть бы. Он же ругался, а это хороший признак. Юрка дотянулся до ближайшего куста вереска, сломил веточку и сунул себе в вырез майки. Надо будет отдать Ибо, ему пригодится и удача, и защита от непрошенных страстей. И от того, кто создает проблемы, конечно. А вот бы меня забрали, думал Юрка, глядя на медленно меняющие цвет облака. Ну туда, куда забирают всех, кто слишком хорош для этого мира. А что, был бы в зачетной компании. Вернулся бы потом такой молодой, а бац, все знакомые уже умерли и прошло сто лет! Хотя нет, не надо, чтобы умерли. Да и нет у него таких особенных талантов. Юрка крепче обнял колени. На него наваливалось дремотное оцепенение — шорохи, шелест, полупризрачное пение. Небо темнело, море гасло, и все сильнее становился ветер, но он сидел на теплом камне, и сам был камнем. А может, вереском. Он зачем-то почитал про него в энциклопедии, эрика ваганс, вереск блуждающий, вот как он называется. Странствующий. Ни кола, ни двора, короче. Береги от страстей, занимай собой все, качай на ветру розовыми хвостами. Будь как вереск. Дедушка, правда, сказал, что толковать следует не буквально, это же не перекати-поле — перекати-вереск, ха-ха! — “ваганс” нужно понимать как находящийся везде, повсеместно распространившийся. Но Юрка считал, что это ерунда какая-то, Джейн ведь говорила, что он у них здесь особенный, корнуольский, здоровенные кусты. А так-то конечно вереск растет везде. И в России. И в Гренландии. Может даже в Китае. Просто наверняка какой-то другой. — Если ты, к примеру, вереск, — пропел Юрка морю шепотом, — ты растешь на ясном поле, по тебе гуляют звери и расчесанные пони. Лилия иногда пела эту странную песню, там ещё было про кроликов, птиц с удивленными глазами и башенки. Юрке она нравилась. Вот Джейн любит хвастаться, что все женщины в Корнуолле ведьмы, только это полная чушь. Лилия вообще русская, а она тоже, наверняка. И ещё она змея. Так что нечего ерунду болтать. Глаза закрывались, море шептало и шептало бесконечную песню. Когда за спиной кто-то спрыгнул на камни, заскрипел под ногами песок, Юрка дрогнул, не обернулся. Он по шагам слышал, кто это. Ибо всегда узнаешь и по голосу, и вообще… По всему. Смотреть не стал, даже крепче прижал подбородок к коленям. Зачем cмотреть, говорить? Наговорился уже. А раз Ибо прыгает, все нормально у него. Немножко посмотрел, конечно, краем глаза. Ибо молчал, стоял на ветру, смотрел на море, черный на его фоне. Ну и чего приперся? Молчать? — Какой-то звук, — сказал Ибо наконец. — Слышишь? Внимательный нашелся. Юрка кивнул. Конечно, он слышит. Мэти поет. Отрабатывает конфету. — По-моему, погода портится, — сказал Ибо. Юрка снова кивнул. Да он прям гений. Лодки рыбацкие не у берега, все болтаются в море, а так делают только перед штормом. Ибо прикусил ноготь, Юрка вяло подумал — треснуть бы по руке. Но далеко и вообще…Что он, нянька, что ли. Ибо повернулся посмотреть, Юрка отвел глаза. А потом Ибо в три шага приблизился, схватил за бока и вздернул Юрку на ноги, пробормотал: — Иди сюда, — и обхватил обеими руками, прижал к себе, заговорил быстро-быстро. — Я так пизданулся, думал все, не встану. Кровь ещё, ничего не вижу. Испугался. Но защита сработала, ее дедушка мне придумал, мы вместе делали. Там войлок полосками такими и кожа… Чтобы не мешало двигаться, но принимало на себя удар. Мы когда его придумывали, я сто раз падал, а дедушка мелом на мне рисовал, где я ударился. А сегодня я улетел по-настоящему, и оно сработало, видишь. Но об стену я ударился пиздец больно, спина синяя будет, наверное. Да и похуй, главное что ничего не сломал, а крови много потому что голова, на ней же всегда так, даже если ранка небольшая… Ибо говорил, говорил и крепко прижимал Юркин затылок ладонью, голову не поднять, но он и не пытался, он готов был стоять так вечно — сердцем к сердцу, лицом в шею, и чтобы вторая рука Ибо поперек спины. Очень нужная рука, потому что Юрка, пока чуть не уснул на камне, отсидел левую ногу, и теперь она кололась и зудела, словно ее жрала тысяча муравьев, но под его губами была теплая кожа, под ней двигались мышцы и вибрировали слова, и пусть жрут хоть обе ноги, Юрка был согласен так стоять вечно. —...Они там из-за этой гайки так кричали, ты бы слышал. Будут переделывать конструкцию, наварят такой бортик, понимаешь? Чтобы, если даже соединение развалится, сегмент больше не выпадал наружу. Никто ведь не делал раньше таких шаров, вот и приходится опытным путем… Хорошо, что не на выступлении, да? Кто-нибудь мог пострадать. — Ибо вдруг запнулся, и Юрка слышал, как тяжело он дышит. — И шлем надо переделать, у него от удара отвалилась боковая часть, воткнулась… Да к черту. Ибо толкнул Юркину голову плечом, поднырнул и крепко, до боли, прижался ртом к губам. Задохнулся, рванулся прочь, но Юрка уже вцепился обеими руками, в шею и в волосы, поцеловал сам, и снова, чтобы перестал вырываться, поймал лицо Ибо в ладони и тоже замер, тяжело дыша. — Ты чего, — прошептал пересохшим ртом. — Ты же не хотел. Руки Ибо скользнули по плечам, шее, к ушам. Глаза блестели в темноте, тревожно метались по лицу. Он облизнулся, выдохнул: — Хотел. И тронул губы Юрки губами — осторожно, просительно. Да что ж за придурок, просить он будет! Юрка повис у него на шее, бесстыже прилип открытым ртом и всем телом, перецеловал щеки, нос, подбородок, целовал до тех пор, пока воздух не кончился, но из рук не выпустил. Сука, сука, только попробуй снова удрать! Ибо и в самом деле куда-то ломанулся, но с Юркой в обнимку, а это можно. К скале? Так даже лучше, здесь Ибо навалился животом и грудью и дышал жарко, влажно, а губы у него правда оказались мягкие, и Юрка не мог прекратить сминать их, лизать, всасывать и кусать. Слушать, как Ибо то всхлипывает, то низко, тяжело стонет. — Где ты поранился, покажи! — спохватился Юрка. Ибо молча сгреб со лба волосы, и Юрка, чуть не носом уткнувшись, высмотрел полоски пластыря и марлевые квадраты. Ничего себе, в двух местах. — Больно? Ибо мотнул головой, поймал Юркины губы своими. Говорить он совершенно не хотел, но у Юрки вопросы ещё не кончились, он заставил себя вырваться из поцелуя и уперся Ибо в плечи, не пуская к себе. — Если ты хотел… — и встряхнул. — Тогда почему? Ибо зашипел, выдыхая, закрыл глаза. Открыл. — Потому что ты вредный маленький пиздюк, — сказал очень серьезно. — Тебе было интересно меня уломать, просто почему бы нет, я красивый, крутое развлечение на каникулах. А я потом дедушке что скажу? Я как ему в глаза смотреть буду? А? Юрка аж выпустил его голову. — Ты чего несешь? Ты... Блядь! — толкнул в грудь, попытался вырваться. — Да ты вообще без мозгов! Освободиться не выходило, Ибо сгреб ручищами так, что не рыпнуться. Пинаться только и оставалось. У Юрки от бешенства потемнело в глазах, он попытался ударить головой, но Ибо ловко ткнулся ему лицом в плечо. — Да погоди ты… Ай! Юрка прикусил ухо крепче. — Дай сказать, — попросил Ибо. Да сколько угодно, думал Юрка, сопел, но ухо из зубов не выпускал. А пусть за словами следит, вещь-то ценная! — Тебе придется объяснять, зачем ты мне ухо сгрыз, — сообщил Ибо. Юрка помедлил, разжал зубы. Блядь, зачем напомнил. Буркнул: — Да я и так сегодня опозорился, что мне твое ухо… — В смысле опозорился? — Ибо удивленно поднял голову. — Когда? — Тогда. Закатил истерику… Ибо хмыкнул, снова уткнулся ему в шею, сжал руками крепче. — Я бы сдох на месте, если бы с тобой что-то случилось. Меня бы просто разорвало. Юрка ещё посопел. — Потому что как потом смотреть в глаза дедушке? — Заткнись, придурок. — Юрка почувствовал, как Ибо усмехается ему в плечо. — Хотя ладно, я сам не лучше. А ещё я жадный. Я не буду приключением на каникулах, ясно? Я хочу, чтобы только мое, а если так нельзя, то и не надо. — Ты! — возмутился Юрка. — Ты советовал мне завести девочку! — Я старался быть лучше, чем есть, — скромно признал Ибо. — И про Тьюринга мне втирал! — Конечно! Он связался с парнем, который его обокрал, а потом сам признался полиции, что с ним трахается! Где у этого гения мозг? Он создал себе проблемы и посмотри, чем это кончилось. — Господи, — простонал Юрка. — Какой же ты гад. Ты мне все душу вымотал своими загонами! Ибо хмыкнул ему в плечо. — А ещё я трус, — признал он шепотом, и у Юрки сжалось в груди. Как-то сразу почуял, что хиханьки кончились, это важное. Он поднял Ибо голову, чтобы посмотреть в глаза. Ну и пусть темно, он знает, какие они сейчас. — Ни разу? — спросил тоже шепотом. — Даже не нравился никто? — Ты. Ещё с того раза, когда ты приехал на похороны. — Я тебя вообще не видел! Только как танцуешь “Анну” и этого, как его… И когда ты у фургончика мне велел не подглядывать. — Зато я видел, — Ибо прижался лбом к Юркиному виску. — И как тебе? Ну то есть… Наверное, странно, да? Не как с женщиной? — Странно. — Не очень-то я похож на Нору? — фыркнул Юрка. Ибо молча шлепнул его по заднице, Юрка ткнулся бедрами вперед, напрягся, ловя сладкую дрожь, пробормотал: — Сделай так ещё. Ибо тихо засмеялся и поцеловал его в висок, а мир вокруг громко зашуршал. И пока они смотрели друг на друга, этим озадаченные, небо взорвалось сиреневым светом, грохотом и ливнем. *** В фургон Ибо они влетели мокрые насквозь, одежда липла и не хотела сниматься: у Юрки замотались в майку волосы, еле выбрался, Ибо, ругаясь, сдирал с себя джинсы, их приходилось выворачивать, чтобы вытащить ноги. Клацали зубами и смеялись, отжимали волосы, стряхивали капли, а ещё ловили быстрые взгляды на себе и посматривали сами. На жесткие костлявые плечи, струйки воды по коже, впалые животы и налипшие волосы. Ибо вытянул из шкафа полотенце, бросил в Юрку. — Вытирайся. — И вторым принялся ерошить себе волосы. Охренеть, у него правда спина синяя. Черная. Бордовая. Юрка смотрел на жилистые руки Ибо, движение лопаток, черные, прилипшие к маленькой крепкой жопе трусы и думал — ну нет. Он быстро обтерся, содрал с аккуратно заправленной постели одеяло и моментом в него закутался. Завалился на бок на скрипнувшую кровать и блаженно зажмурился. — Куда мокрый! — возмутился Ибо. — Уже сухой! — Юрка приоткрыл один глаз. — Иди греться. В глаз прилетело полотенцем, Ибо рухнул сверху, с боем вломился в уже почти теплый одеяльный кокон, но был безжалостно выпнут мокрыми пятками и с грохотом повалился на пол. — Трусы сними, придурок! С них вода течет. Входной билет голая жопа, понял? — Юрка крепко зажал все концы одеяла и в щелочку, как фашист из окопа, недобро прищурился. — Или страшно? Блядь, да где он опять полотенце нашел?! Юрка замотал головой, пытаясь скинуть мокрую тряпку, не выпустив ценного имущества, и пропустил, конечно, момент атаки. Ибо стремительным броском пробил оборону левого фланга, захватил угол одеяла и тут же в него замотался. Добычи не хватало на обоих, бок то одного, то другого оголялся, зато они прекрасно согрелись, перетягивая одеяло друг у друга, и когда устали, просто уткнулись в друг друга носами, тяжело дыша, и так лежали. Пальцы Ибо осторожно гладили подсыхающие Юркины волосы, самые кончики вслепую обводили бровь, скулы, нос. Юрка чувствовал неровные, покусанные ногти и улыбался. Потянулся тоже, провел ладонью по щеточке волос на затылке Ибо, снизу вверх, зарылся пальцами в длинные пряди на макушке. Жесткие! Он так и думал. Поднял волосы на лбу, проверил, не отклеился ли пластырь. Ибо убрал с его глаз прядку. — Всегда хотел потрогать. — Страшно? — прошептал Юрка снова, поймал его руку, поцеловал, прижал к своей щеке. — Нет. Просто не знаю, как надо. — Нет никакого как надо, — Юрка мотнул головой. — Что ты хочешь? — Целоваться. На этом разговор и кончился, потому что если два человека хотят одного и того же, глупо этого не делать. Тем более когда у Ибо такие жадные губы, когда он так дышит, так пахнет, что у Юрки рвется сердце. Задохнулись, упали на постель, но руки расцепить не могли — гладили, путались в волосах. — Засовывать в тебя я ничего не стану, — решительно выдохнул Ибо. — Ни за что. Вот и давай человеку отдышаться. Юрка отодвинулся, чтобы посмотреть Ибо в глаза и полюбоваться на припухший, зацелованный рот. Провел пальцем по щеке, спросил: — Почему? Ибо поджал губу, погрыз, потом облизнулся, и у Юрки подскочило сердце — тронуть бы! Вот это быстрое, влажное. Языком он уже трогал, а ещё бы пальцами. — Будет больно. У меня большой. Юрка дернулся посмотреть, не успел, Ибо зажал одеяло рукой. Это что за новости? Поэтому все время спиной поворачивался? Ла-а-адно, тогда зайдем с другой стороны! — Откуда знаешь? Много видел, что ли? — Говорили, — отрезал Ибо и попытался прожечь в Юрке взглядом дыру. Ха, не на того напал. — Тетки, да? — Юрка фыркнул. — Ты как ребенок. Они всем это говорят! Чтобы ты гордился и лучше старался. — А ты эксперт, — Ибо издевательски поднял бровь. — Я учился в школе для мальчиков. Ну, знаешь, раздевалки, душевые… И тут же понял, что зря это сказал, Ибо помрачнел. Юрка пробормотал “Ну у тебя и фантазии”, приподнялся на локте и касался поджатых губ сначала тихо-тихо, чтобы успокоились, стали мягче, а потом ворвался языком в рот, и елозил им до тех пор, пока Ибо не застонал и не начал напирать в ответ. — Я только… посмотрю… — выдыхал ему в рот Юрка. — Один раз, ну. Ты сам про это заговорил! — У тебя такой же. — Нифига. У тебя все другое. Ну правда же! Соски темные, а волосы вообще черные-черные, и кожа будто с загаром, только это не от солнца, у него и подмышками она такая. — Я очень хочу, дай… Просто посмотрю… — напирал Юрка и тянулся рукой, гладил поверх одеяла. Кажется, насчет размера Ибо не врал. Он сдался разом, упал на спину, закинул одну руку на глаза, и Юрка благодарно ткнулся в приоткрытые губы, пополз вниз, под одеяло. Откинул его, уставился на то, к чему так рвался. Приставил для сравнения раскрытую ладонь — не касаясь! — сглотнул, приполз обратно. — Охуеть. А что ещё сказать, чистая правда же! Эксперт из Юрки был так себе, если он чего и видел, то не так часто и не так много. И такого не видел точно. — Ничего хорошего, — сообщил из-под руки Ибо. — Всем больно. — Ладно, — Юрка ткнулся ему в локоть лбом, вытянулся рядом. — Тогда не будем, да? Просто полежим. И всем собой показал, что он готов просто лежать. И ничего такого не думает. И не хочет. Даже руки коленями зажал! Ибо продержался совсем недолго, застонал, сгреб Юрку в охапку, прижался губами к уху. — Я не могу. Я тебя сожрать готов, высосать, я… Юрка скользнул рукой к его животу, крепко обернул ладонью член под головкой, и Ибо задохнулся, застонал благодарно, толкнулся в руку. Юрка двигался медленно, поглаживал большим пальцем гладкую, скользкую от смазки головку, а сам не мог оторвать глаз от лица Ибо. Смотрел и смотрел, как у него задрожали ресницы на прикрытых глазах, мучительно свелись брови, приоткрылся рот, запрокинулась голова, выставляя острый кадык, и внутри разливалось чистое пламя. Сгореть к хуям? Он согласен! Ибо медленно открыл глаза, и от его взгляда, тяжелого, пьяного, Юрка поплыл, едва не кончив, торопливо сунулся второй рукой подрочить себе тоже, но был с рычанием опрокинут на спину. Ибо навалился сверху, смял его губы, всосался, и тут же поднялся на локте. Пытался плюнуть в ладонь, никак не выходило, тогда просто ее облизал, и вдруг сгреб оба члена сразу и задвигался резко, сильно. Юрку выгнуло, он обхватил голову Ибо и попытался дотянуться до его губ, но выплеснулся раньше, содрогнулся, потащил Ибо на себя, вцепился насмерть. Пусть целует, пусть что угодно засовывает, пусть сожрет! И лежал улыбался, счастливый, когда Ибо прерывисто, мучительно выдохнул и со стоном повалился сверху. Они долго валялись так, поглаживая друг другу руки, лица. Потом Ибо поднялся на локте посмотреть Юрке в лицо. Лохматый, раскрасневшийся, с распухшими губами, он был таким красивым, что щемило сердце, но глаза шарили по Юркиному лицу взволнованно, будто Ибо что-то хотел сказать, но не находил слов. Или ждал от него? Юрка ткнул его лбом в плечо и сказал с усмешкой: — Так вот для чего тебе такие огромные лапы? Ибо ухмыльнулся, но глаза остались такими же тревожными. Не то. Это не те слова. Юрка подтянул его к себе и поцеловал. Раз не получается словами, может, так? А потом подумал и сказал: — Хочу так ещё. Сто тысяч раз. — И когда Ибо заулыбался, теперь искренне, открыто, возмутился: — Ты! Ты чего, ждал, что я и правда после первого раза тебя брошу? *** Юрка проснулся от того, что в глаза светило солнце. Открыл один глаз, Ибо не спал, сидел на постели спиной к стене и бессовестно на него глазел. Юрка улыбнулся ему, поцеловал в что ближе, в локоть, и тут до него дошло. — Слушай, мы идиоты! — простонал он. — Мы же не сказали никому, что вернулись. И гроза ещё. А если они волнуются? — Мы идиоты потому, что не закрыли окно, — Ибо показал на него глазами, и Юрка от стыда аж зажмурился. Они полночи орали на весь двор! Стонали на все лады и два голоса. Бля-я-я-ядь! Мало ему было вчерашнего позора, ещё это! И как теперь…. Как вообще всем в глаза смотреть? — Убей меня, — Юрка полез под подушку. — Я отсюда не выйду. — И я не выйду, — Ибо полез туда же. — Умрем тут. Под подушкой Юрка понял, что умирать со стояком как-то глупо, потянул Ибо к себе целоваться и проверять, а как там у него. Ему тоже умирать было не в тему, пришлось дрочить, зажимая себе и ему рот. А потом под подушкой стало жарко, душно, и они ее скинули. Лежали так, плечом к плечу, обсыхали от пота, пытались отдышаться, улыбались, как идиоты. — А это что? — Ибо потянулся рукой, поднял с пола веточку вереска. Юрка и забыл про нее. Видимо, выпала, когда он содрал с себя майку. — Это тебе, — он взял ее из пальцев Ибо, положил ему на грудь, придавил ладонью. — Оберегает от безрассудной страсти. Ибо взял веточку, покрутил в пальцах, рассматривая мелкие розовые цветочки, а потом метнул ее в раскрытое окно. — Не работает. Если кто-то этой ночью крепко спал, не слышал, что они тут творили, и переживал, все ли у них в порядке, то теперь по их хохоту он мог сказать точно — да. Все хорошо.