Jealousy

твоя кожа горячее печи

твои поцелуи слаще сахара

твои пальцы будто сахарная вата

когда ты обхватываешь меня руками

В английском слово «jealousy» можно трактовать как «зависть» и «ревность» одновременно.  Люби меня. Люби меня-люби меня-люби меня. Любименялюбитолькоменя.  Смотри на других, наблюдай, пожирай, влюбляйся, но будь только моим, только со мной, только так, никак иначе. Люби или умри. 

Умриумриумри. 

Хенджину нравится, когда Джисон носит розовое. Когда он сам себе прокалывает язык и смайл обратно, иглой в ванной, по совету подкопченной над зажигалкой, — лишь бы проколы не зарастали, лишь бы он хоть в чем-то оставался самим собой. Ему нравится, когда у Джисона синие, черные, карие волосы.  Джисону нравится, когда Хенджин блондин. Он ненавидит видеть его с темной причёской. Ему нравится смотреть, как Хенджину больно, как он ошибается во время танца, как падает, бьется, ругается сквозь подступающие к горлу слезы, ломает свой вечно-идеальный образ принцессы. Джисону нравится ломать.  Хенджину нравится ломать еще больше. 

🌸

Принц выглядит красивым до тех пор, пока не заговорит. А когда он смотрит на Хана и издевательски тянет: «А ты не низковат? Детский сад дальше по улице», у Джисона сносит крышу.  Он замахивается и бьет Хенджина по лицу. Выходит пощечина, даже не кулаком, но острые, будто осколки стекла, глазища распахиваются в неверии. Хенджин уродливо открывает рот, шокировано касается горящей щеки — ведь его никогда не били прежде, на заднем плане слышны крики Чана, а потом — потом он бросается в ответ.  Хенджин вырывает у Джисона клок волос с затылка в тот день. Джисон оставляет ему кровоподтеки на руках. Они катаются по полу танцевального зала, сцепившись, как две старшеклассницы из дешевого американского сериала. Их разнимают Чан и Минхо. Остальные не помогают. Только смотрят.  Джисон ненавидит его за все: за одно присутствие, за то, как он ходит, дышит, двигается, танцует, особенно танцует, потому что танцует Хенджин лучше, дольше, круче, и постоянно об этом напоминает. Чан устает их растаскивать, он читает им лекции, но он сам — замученный ребенок, у него свои конфликты, например, с непокорным агрессивным Уджином, ему правда не до них.  До них спускаются аж старшие: менеджеры, учителя, тренера. После серьезных угроз, они пиздятся тише, на подземной парковке, например, или просто щиплются, пинаются, подставляют ножки во время репетиций. Хенджин больно падает локтями; у Джисона с компьютера кто-то удаляет сэмпл. У Хенджина страшная аллергическая реакция на крем для бритья, в который кто-то что-то подсыпал; у Джисона разбит нос. Поврежден сосуд — кровь течет, заливая белую футболку с надписью «Бездомные дети».  Хенджина легко задеть: Джисон и за глаза, и в глаза зовёт его «анорексичкой», издевается и нарывается на драку при каждом удобном случае.  Он делает это потому, что Хенджин — фальшивка. Пустая обертка от конфеты, противный, злой, недружелюбный, к тому же урод. Он обозвал Джисона «малайзийским педиком» однажды. Джисон вцепился зубами ему в бедро. Сухожилия перекатились и треснули под зубами. У самого Джисона выбит нижний зуб; ему вставляют винир.  В Хенджине нет вообще ничего. Он почти не ест, а если ест — блюет, и все остальные делают вид, что все в порядке. Он дерется, как ребенок, не умеет постоять за себя, но у него ядовитый язык, и когда у него что-то не выходит, он срывается на остальных — часто на Минхо. Почти всегда на Минхо.  Минхо, — тогда еще забитый пацан, только вырвавшийся из адского рабства в подтанцовке у монстров корейской поп-музыки, — не всегда мог ответить. Джисон мог всегда.  Ему было все равно, что он маленький и щуплый. Ему было все равно, какие там у Хенджина проблемы. Ему было все равно, что Хенджин плачет от его слов.  — Перебор, — рычит Чан, растаскивая их. Джисон визжит, брызжа слюной: — Ну давай! Что, будешь реветь?! Пойди и проблюйся, а то вон, в кадр не влезаешь, свинья!  — Тварь! — орет Хенджин, и задевает локтем случайно оказавшегося под боком Чанбина. — Я тебя ненавижу, ненавижу!  И так продолжается довольно долго. Они то решают игнорировать друг друга, то во время выступления Хенджин шепотом замечает: — Гляньте, топает, как слон… Не получим награду — вините своего милашку, — и Чонин в ужасе шарахается от них в раздевалке, прячась за спины старших, потому что как только менеджер за порог — Джисон бьет кулаком в нос. Они уже знают, куда бить, где быстрее заживает. Чан всплескивает руками: — Сколько можно?!  Иногда все спокойно. Когда они сидят по разным комнатам в общежитии, но когда приходит популярность, первый миллион просмотров, первые контракты и куча, куча камер, все становится еще хуже.  Джисон привык быть под камерами. Он уже давно в индустрии, оставляющей в качестве личной жизни только справление нужды. Но эти объективы влезают в его жизнь, эти объективы показывают его тысячам глаз, и режиссёр говорит ему: — Обними Хенджина, — и хочется самому блевать, как пресловутый мембер утром, хочется разбить чужую высокомерную рожу. А не подчиниться нельзя, отомстить нельзя, следы оставлять нельзя.  Он терпит. Их часто ставят вместе — слишком много слухов было о драках и ссорах. Приходится ломать комедию и говорить, что они пережили конфликт.  А это ебучая ложь.  — Если ты не угомонишься, я перестану с тобой общаться, — утомленно говорит Чан, запивая три таблетки ибупрофена редбуллом. Маленький Чанбин озабоченно протягивает ему полотенце, но Чан отмахивается, глядя только на злющего Джисона перед собой. — Вы уже не дети. Мы — серьезная организация.  — Он назвал Минхо алкашом буквально вчера, — упрямо цедит Джисон. — Потому что, ну, да, он бухает, это так, но он не может поддерживать свое настроение по-другому, ты это знаешь, все знают! Он специально провоцирует, выводит меня, а ты хочешь… — Джисон. — В голосе лидера — металл. — Еще одна драка — я доложу на вас начальству. Ты меня понял?  Чан почти не спит. Его поддерживают на ходу таблетки, энергетики, кофе, наркота, Чанбин, бремя обязательства и синдром спасателя. Хотя сейчас, в уставших черных глазах Джисон не видит ничего, что могло бы его спасти.  Он молчит.  — Отвечай, или я прямо сейчас иду к менеджеру.  — Я понял.  Со злости он изрезает себе внутреннюю часть бедер в кровь. Будто мстит кому-то, ревет от ярости, капли стекают на кафель, в дверь кто-то ломится, но похуй — артисты убивают себя каждый день, они умирают и умирают, они унижаются и встают униженными, и никто их не защищает. Никто не защитит его от Хенджина, а теперь еще и лучший друг встал на чужую сторону.  Минхо сидит в ванной с маленькой фляжкой в руке. Взгляд у него затуманенный, забитый.  — Водка, — говорит он, протягивая флягу в окровавленные джисоновы руки со сбитыми костяшками. Джисон пьет. Минхо криво улыбается, он в говно, а ведь потом идти на вечернюю тренировку. Танцевать, пока не упадешь. Читать, пока не осипнешь. Петь, пока не оглохнешь.  — Промой царапины.  Джисон льет водку на свои бедра и снова плачет. От бессилия.  Хенджин зеленоватый. Судя по всему, Чан наехал и на него. Во время сегодняшней тренировки они снимают танцевальную практику. Джисон натягивает козырек кепки на глаза, и игнорирует. Просто игнорирует, день за днем.  Время идет. Все меняется, а ненависть не уходит. Уже минули времена тощего Хенджина с опухшим лицом, под умелыми руками косметологов он стал настоящим принцем и иконой, Минхо стал чаще встревать с ним в конфликты, стоять за себя, стал меньше пить. Уджин дал по съебам. Чонин снял брекеты, Сынмин все так же токсично шутит. Чанбин справился с недостатком веса. Феликс стал уверенней говорить по-корейски. Чан все так же не спит, Джисон все так же ненавидит.  Хенджина осветляют в цыплячий блонд.  — Уёбский цвет. Ты похож на малолетку.  — Тебя забыл спросить.  Вся история окончания молчаливого нейтралитета между Джисоном и Хенджином по-настоящему заворачивается, становится безумней где-то за полгода до того, как они прошли на Кингдом. В перерывах между ненормальной, нечеловеческой нагрузкой, Хенджин снова стал пихаться.  Улыбайся на камеру. Обнимай его на селфи. Позируй на фотосессиях. Замазывай синяки. Улыбайся. Говори Чану, что все в порядке. Ври Минхо, что ничего не происходит. Ты — Хан Джисон. Ты шутишь, изворачиваешься, тебя все любят, ты милый, симпатичный, в меру шлюховатый, когда надо, прогнешься, ты не спишь, заучивая скороговорки, тебе хочется, чтоб тебя целовали, обнимали, любили, прижимали к груди, а у тебя ничего этого нет.  И тогда ненависть обостряется. 

🌸

— Я даже слышал твой рэп отчетливей.  Слышал он, блядь. Еще только этот малайзийский педик не учил его жизни.  Хенджин изображает на лице отвращение и отворачивается, делая вид, что он выше него. Хотя это не так. Хенджин хуже — и он это знает.  Джисон не Феликс — он не может получить желаемого, просто надув губки и изображая послушного мальчика, нет, сколько бы он не пытался казаться милым, белым и пушистым, Хенджин видит его насквозь, видит всю изнанку, все внутренности.  И среди них ему не нравится ничего.  Он видит в Джисоне, как в кривом зеркале: Прогнившего лжеца, пытающегося угодить всем. Очень запутавшегося ребенка (только вот он уже давно не ребенок). Человека, обожающего выигрывать и быть лучше всех, человека, которого каждая неудача опускает на самое дно и ниже. Блядь, которая любит, когда ее бьют в лицо. Ленивого, замкнутого, эгоистичного долбаеба — прямо коктейль из качеств, которые Хенджин ненавидит.  Джисон настоящий, только когда ухмыляется. Даже не улыбается — а скалится, показывает свою натуру, нарочно раздирая рот так, чтоб было больно смотреть.  А еще Хенджин ненавидит, когда Джисон с Минхо. Когда он пытается быть мельче, чем есть на самом деле, улыбается ему, водит за нос, позволяет гладить себя по головке и считать очаровательным ангелом. Без макияжа, со встрепанными волосами, весь такой из себя опухший со сна, милый, якобы дезориентированный, выходит на кухню утром и утыкается Минхо в спину. Только вот Хенджин знает, что Джисон не ложился. Не спал. Он просто притворяется, чтобы получить обожание. У Минхо на него явно пунктик — Хенджину поебать, какие они там хорошие друзья, спят ли они вместе, тренировались ли целоваться друг на друге, факт остаётся фактом: Джисону нравится внимание.  Ему нравится, когда его обожают.  Джисон действительно нервный и тревожный. Может показаться, что и это спектакль, но он ужасно волнуется по поводу и без, у него тремор, головные боли, бессонницы, компульсивное переедание, селфхарм, и ахуительный список других заболеваний, в который может входить даже сифилис, Хенджин бы вообще не удивился. Только вот он спасать его не будет.  Некоторые сломанные вещи не починить, как не пытайся.  Вся его никчемность начинается на внешности и заканчивается характером. Он не хочет меняться. Строит из себя крутого парня, а сам ревет по ночам. Правильно поддень — и он лезет в драку, ковырни поглубже — разрыдается, но от злости снесет крышу, и он может схватить нож и воткнуть его себе в живот. Импульсивный. Истеричный. Идиот.  Скажи ему:  — Да ты это ни в жизнь не сдюжишь.  И Хан ответит: — Смотри.  Хенджин ненавидит, когда он пытается казаться старше.  Почему Хенджин так много о нем знает? Да потому что они пиздец, как похожи. Описывать Джисона — на восемьдесят процентов описывать себя.  У Джисона тревожный тип привязанности. Он не чувствует жалости. Он ничего не чувствует.  И тем не менее, ему нужно признание от всех кругом. Ему нужно быть со всеми друзьями, ему нужно нравиться и парням, и девушкам, он хочет, чтоб его хотели.  Джисон — мокрые после дождя улицы, белый свет фонарей, заплетающиеся шаги, громкий голос, резкие дезодоранты, иглы, таблетки, длинный язык, неон, истерики, драки, кровь, кровь, кровь. 

🌸

Ваниль, сушки, курабье, клубничное варенье, моти, сливочный суп, чизкейк, шоколад, кокосовое масло. Пустые калории.  Хенджину он не нужен.  Не нужен, не нужен, не нужен. 

🌸

Может быть, Хенджин завидует тому, что в индустрии вокал-лайн и рэп-лайн — это всегда две противоположности? Если вокал — это грация, красота, баллады, протяжность и вечные страдания, то рэп — грубое, честное, жесткое. Может быть, Хенджин тоже хочет быть частью долбанной трирачи. Хочет читать рэп. Хочет быть в центре сцены не в качестве вижуала, а в качестве грубого голоса. Хочет быть резче. Честнее. Откровеннее. А не «симпатичное личико. Губы такие, как у девчонки. Встань-ка тут. Рот закрой. Улыбайся».  А у Джисона все это есть. И ему это подходит, и он в этом хорош, и, боги, как же Хенджину завидно.  Хочется поставить его на колени. Чтобы он боялся, и не ухмылялся так провоцирующе, потому что все, что в нем есть — пустая провокация и бахвальство, и чтобы в глазах его был страх, ужас; унизить, довести до слепой зависимости, сделать больно, покрыть отметинами, заставить бегать за собой с высунутым языком, а потом бросить.  И смотреть, как он тает, превращается в дым, исчезает в дождливой ночи. Прыжком с балкона, канцелярским ножом по венам, лишней таблеткой под стакан холодной воды. Хенджин хочет, чтобы Джисон исчез. Потому что это будет правильно. 

🌸

Впервые это происходит после фотосессии. На Джисоне — костюм, кожа, замша, зелёный, черный, серебряный. Светлые линзы, делающие его взгляд еще нахальней. Темные волосы зачесаны назад. Они только выходят из-под камер, как он комментирует сегодняшнее выражение лица Хенджина и весьма подробно дает всем понять, что он думает о «сексуальном» образе.   Хенджин вскипает, но парни смеются, и он сглатывает горечь, свой стыд, позор, то, как ему бывает отвратительно торговать внешностью и телом перед объективами ненасытных камер. Джисон лицемер. Он сам вываливает язык, облизывает губы, качает руки, чтобы быть мужественней, как Чанбин. У каждого члена группы есть своя программа тренировок для своего имиджа; и так уж получилось, что Джисон — сексапильный твинк, которому палец в рот не клади, а Хенджин — айсберг. Холодная недоступная фотомодель, но абсолютная шлюха на сцене. Это бесит.  Боже, как же он его ненавидит.  Он ловит Джисона на лестнице, когда тот несётся к тайной курилке. Все еще в костюме, только снял пиджак. Покрытый потом, от него почти не воняет из-за дезодорантов и одеколонов, но Хенджину кажется, что он все равно чует отвратительный аромат выпечки.  Хенджин улыбается так, что можно пилить стекло этой улыбкой: — Думал, мы переросли наши разногласия, Джисон-а.  — Ого, а с чего ты взял, что можешь обращаться ко мне за пределами съемочной площадки, — равнодушно интересуется Джисон. — Помалкивай, пока не отхватил.  Хенджин продолжает улыбаться, хотя внутри все булькает, как в кастрюле с супом.  — Ты все такая же мразь.  — А ты все такая же блядина, — лицо Джисона становится обжигающе-ледяным. — Свали с дороги, или я позову Минхо. Слыхал, в эти дни ты его побаиваешься?  Не совсем то слово. Минхо — жуткий. Он умеет правильно подставить, он не прямой, как Джисон, он гадит с умом. Минхо все помнит — и шутки про алкоголь, и тычки, и борьбу за звание главного танцора в группе. Но Хенджин смотрит только на Джисона и думает о том, как хочет разбить ему ебальник.    — Это ты меня боишься, — скучающе тянет он. — Ничего не можешь сделать без своих дружков.  Джисон выпаливает: — Да ты только сунься, я тебе пальцы переломаю!  Хорохорится.  Хенджин походкой супер-модели спускается под лестницу. Джисон — за ним. И уже там Хенджин резко хватает его за волосы и бьет виском о стену. Так, чтоб удар попал не по открытой коже.  Течет струйка крови, Джисон пинает его в пах, Хенджин воет.  — Вот блядь.  Они снова хватаются друг за друга, отчаянно царапаются, кусаются и пинаются, но уже нет той ярости, какая была у них год или два назад; они боятся попасть по чужому лицу, испортить зубы или выдрать клок волос. Но Хенджин выматывается в край, потому что Джисон, даже с разбитой головой, умудряется вывихнуть ему палец.  Он скулит от боли.  Джисон выпрямляется победителем.  — Иди в медпункт. Скажешь, что во время танцев повредил, невелика беда. И держись от меня подальше, понял?  Он уходит. Хенджин, баюкая и прижимая к себе раненую руку, плетется за бинтами.  Когда ему вправляют сустав, он прокусывает щеку, но молчит. Потом, правда, блюет желчью и почему-то плачет. Один в своем номере. Сосед по комнате, Сынмин, ушел к друзьям. А у Хенджина тут друзей нет.  Через пару дней и ночей беспрестанных съемок к новому камбеку и подготовки контента на гипотетический тогда еще Кингдом, Хенджин помаленьку теряет себя. Он выматывается, будто катушка ниток. Остаётся только остов, скелет, напряжение, нервы и ненависть.  Радует только видеть, что Джисон тоже на пределе. Они все напряжены. Этот яд выплескивается мелкими ссорами и перегавкиваниями за редкой, безвкусной едой.  Зато появляются камеры — и они снова маленькая дружная семья. Как должно быть.  Хенджин ожесточенно моется под душем, смывая блестки и крема с кожи. Вся команда косметологов трудится над ним чуть не с дебюта, и акне правда отступили, но сейчас, из-за экстремальной нагрузки и тревоги, гадость вылазит снова. Он чуть было не начинает блевать — по привычке, как и каждый раз, когда ненавидит себя, но сдерживается, потому что следующий прием пищи только через двадцать часов.  Выходя в номер, снова не обнаруживает Сынмина. Сейчас они живут в отеле, не в общаге, потому что ближе к съемочной площадке. И потому что начальство решило дать им время без постоянного взаимодействия друг с другом хотя бы на время съемок. Сынмин, скорее всего, либо в вокальном классе, либо где-то шляется. Бухать в такое время могут только некоторые, сам же Хенджин — обнаженный нерв в спальных штанах и толстовке, — хочет только спать. Дрочить нет ни времени, ни сил.  От голода потряхивает, и становится холодно. В приступе вечного мазохизма, он включает кондиционер и плюхается в кровать. Только прячет заледеневшие и покрытые мозолями ступни под одеяло, в дверь стучат.  Хенджин рычит. Он рывком встаёт и идет давать пизды каждому, кто решил влезть в его драгоценные пять часов сна.  За дверью — Джисон.  Штаны, футболка без рукавов, влажные кончики волос.  — Пустишь?  И Хенджин, почему-то, пускает.  Запах ненавистной ванили становится сильнее. 

🌸

Он такой готовый. Открытый, весь раскаленный, возбужденный, его потряхивает от усталости, накопившейся тревоги и злости.  — Я не знаю, что я, блять, делаю, — хрипит Джисон, приваливаясь под руками Хенджина к стене. — Но мне это нужно.  — С чего ты взял, что тебе ко мне? — злобно бросает Хенджин.  — А к кому еще?.. «Да хоть к своему слащавому Минхо, который такой же сраный педик, как и ты».  И Хван Хенджин вжимает его в стену. Давит коленом промеж ног. Стояк такой очевидный, что просто интересно, как Джисон вообще дошел.  — У тебя хоть раз-то было? — с издевкой. Без жалости, только факты, только чистое животное желание. Джисон мотает головой: — Было бы, я б к тебе не пошел.  «Напиши про это песню. Сраный неудачник…» — Сраный неудачник. Ты такая мерзость, что аж блевать тянет.  — Только не на меня.  Джисон приоткрывает рот: губы пухлые, смазанные бальзамом, но Хенджин только морщится: — Я не целуюсь. Пришел трахаться — поворачивайся лицом к стене.  Джисон неловко кивает. Прячет глаза, сам весь подрагивает от стыда, послушно стягивает футболку и штаны, хоть Хенджин до сих пор одет. Кончики ушей красные. Тем временем, Хенджин идет в ванную и долго копошится в косметичке, пока не находит смазку, которой пользуется для дрочки. Потому что после таких тренировок даже не встаёт. Странно, ведь сейчас, со своим самым ненавистным врагом в одной комнате, Хенджин чувствует странное, больное возбуждение.  Джисон будет снизу. Он шел ради этого.  Он шел к нему.  Рука прижимает чужое смазливое личико к стене.  — Терпи.  И льет, льет толстой струей. Хенджин все делает быстро, неуклюже, коряво и по своему опыту, который, конечно, был явно не плавным любящим сексом с милым человеком, а случайными перепихами в раздевалках со стаффом, менеджерами, мальчиками из соседних групп… Ему сейчас вообще похуй, как себя чувствует Джисон. Он видит медовый оттенок его кожи, и ему отвратителен этот цвет. Отвратительно, что у Джисона такая гладкая, здоровая кожа, ровный позвоночник, подтянутая задница, которую Хенджин неумело смазывает. Отвратительно, что приходится немного подрочить себе, чтобы встало.  Чуть приятней становится, когда он прижимается к входу головкой. А когда толкается, Джисон ахает и мучительно стонет.  Хенджин придвигается к нему всем телом, пытаясь войти сильней, и ничего не выходит. Слишком узко и слишком сухо. В конце концов, он его даже не растягивал толком, так, пихнул палец. Так же, как сделали с самим Хенджином в свое время. О презиках даже речи не шло; лицом в пол и до первой крови. Грязно и без церемоний.  В ушах шумит.  — Хенджин, — слышит он сорванный голос где-то под грудью. — Джинни, нет… — Заткнись, — и все пытается толкнуться дальше, но не выходит, хотя смазки он вылил вагон. Джисон всхлипывает громче, в его голосе нет ни капли былой смелости, когда он умоляет: — Выйди… Выйди, выйди из меня, я не смогу, не получится, больно, Хенджин, больно, больно!  Его тембр срывается в фальцет, он весь трясется, пинается, ерзает тазом, и Хенджин, скрепя сердце, быстрым движением достаёт член, хоть и не отстраняется. Джисон тут же выдыхает с облегчением, закрывает лицо руками и сдвигает колени, превращаясь в клубочек, будто еж. Его плечи трясутся.  Хенджин грубо его поворачивает, хватает за подбородок и отодвигает чужие ладони. Лицо заплаканное. Боже, да он просто в истерике.  — Даже этого не можешь сделать правильно, — шипит Хенджин в каком-то садистическом угаре. — Что мне с тобою делать, а?  — Пусти, — всхлип. — Пусти меня.  — Ну уж нет. Лучше молчи, если не хочешь отхватить. Смотри на меня. Понял?  Слабый-слабый кивок. Слезы катятся и катятся, срываются с подбородка и падают на ключицы.  — Бесполезная тварь.  А когда Хенджин быстрым движением опускает руку ему на пах, он обнаруживает, что у Джисона… По-прежнему стоит. Этот факт его обезоруживает, но тем не менее, Джисон, дрожащий, покрытый испариной от стыда, униженный, зареванный, разбитый, все еще возбужден, и это возбуждение никуда не делось. Решение Хенджин принимает моментально: придвигает его к себе, цепко обхватив за талию, и сжимает ягодицу в руке, другой хватая за затылок и вжимая в свое плечо. Самыми подушечками пальцев он ощущает заросшие длинные шрамы на внутренней части чужих бедер, и в груди ломит, как во время пневмонии.  Джисон скулит, пассивно пытается вырываться, но кусаться не может — нельзя оставлять следы. Хенджин с мстительной улыбкой чует, как чужой член упирается ему в живот, и как Джисон ноет от этого трения, а затем быстрым движением засовывает в него два пальца.  Не давая хныкать от боли, проталкивает глубже и проходится по мягким стенкам, стараясь быть… Не нежнее, внимательнее. Ему хочется, чтоб Джисон умолял.   Тот же только воет, кажется, снова плачет, царапает ногтями, что-то шепчет, но когда Хенджин сгибает пальцы пополам, чтобы уперлись в одно особенно мягкое место, внезапно дергается и ахает.  — Нравится? — спокойно интересуется Хенджин. — Ты ведь ради этого пришел, да? Такой весь из себя готовый, сам разделся, позволил прижать к стене, открывал свой поганый рот… Ты хотел этого?  — Заткнись, — стонет Джисон, сильнее сжимаясь вокруг пальцев внутри. Хенджин физически чувствует, как он пульсирует от возбуждения, весь горящий в его руках. — Заткнись, заткнись… — Мне остановиться? — и нарочно жмёт еще раз на простату. Джисону больно от ощущения чего угодно внутри — такой он узкий, но ему так горячо, приятно и пульсирует в паху от прикосновений, что он послушно терпит боль, и одна лишь мысль о том, что Хенджин остановится сейчас, когда член буквально ноет, убивает. Неосознанно, он оттопыривает задницу и пытается насаживаться на чужие пальцы: чтобы было глубже. Еще раз по тому месту.  — Ну ты и блядь, — шепчет Хенджин на ухо, и проворачивает кисть, упираясь сильнее. Джисон всхлипывает, качает бедрами, пытается насадиться, а Хенджин нарочно опускает руку, не давая ему всего. — В таком случае, я выебу тебя пальцами, а ты мне отсосешь.  Зареванное лицо с ярко-красными щеками смотрит на него, темные глаза расширяются: — Но я никогда не…  — Там невелика наука, — Хенджин свободной рукой берет его подбородок в тиски. — Такой, как ты, быстро научится.  — Мерзость, — хрипит Джисон. — Никогда.  — Да? То есть ты не так уж и сильно хочешь кончить, подмахивая мне, будто течная сука? — саркастически уточняет Хенджин, и убирает пальцы. Быстро, четко — убирает руку, слышит хлюпанье от смазки, и следом — разочарованный стон-вздох. Джисон на инстинкте тянется себе подрочить, но Хенджин резво перехватывает его кисти и впечатывает их в стену над его головой.  Звучит не так сложно, как на самом деле. Джисон извивается, как пиявка: спереди у него горит член, сзади — страшно болит задница, и даже от прикосновения к стене больно и мучительно, он вырывается, брыкается, пинает по ногам до синяков, но от того, что Хенджин слишком хорошо касался его внутри, колени превратились в сахарную вату, а перед глазами туман от слез.  В этом тумане все, что видно — лицо Хенджина.  — Ты не хочешь кончить? Мне отпустить тебя?  — Пусти, сука, — рычание и попытки вырваться. Забавно контрастируют со стекающей по бедрам смазкой и красной головкой. — Убери свои грязные руки… — Эти грязные руки только что были внутри твоей задницы, — и Хенджин снова прижимается грудью, чтоб Джисон не мог шевелиться. — Потому что ты слишком узкий и слишком девственник, чтобы принять хоть чей-то член.  Он слышит протесты, ругательства, мокрые слезы, всхлипы и продолжает: — Скажи, Джисонни, каково все время убегать от очевидного? Делай это в повседневной жизни, но сейчас ты так очевидно хочешь меня, что пойдешь на все, лишь бы я не останавливался. Окей, я разожму руки, но ты продолжай заниматься самообманом и дрочить себе в душе, потому что я. К тебе. Даже. Не. Прикоснусь.  Воцаряется недолгая тишина. И горячее, прерывистое дыхание.  — Что, детка, — издевательски тянет Хенджин, снова соскальзывая рукой по ягодицам, не отказывает себе в удовольствии сжать одну. Черт, ему нравится эта задница, даром, что тощая. — Будешь слушаться? Я сделаю тебе хорошо… Хотя такую дрянь, как ты, только отодрать бы, и будет.  Честно говоря, Хенджин думает, что у Джисона какой-то кинк на оскорбления. Он вдруг перестает дёргаться — как только пальцы прижимаются к пульсирующему влажному входу, затаивает дыхание, и ждёт. Послушно ждёт.  Хенджин хмыкает: — Блядь.  И так же резко, как ранее, вдавливает в него два пальца.  Джисон вздергивается. На сей раз, Хенджин тупо трахает его рукой с полусогнутыми костяшками: туда-обратно, вжимая свободной рукой в стену. У Хенджина длинные пальцы, но кажется, что их недостаточно — так у Джисона шумит в ушах, так ему горячо в животе и так сильно бьет по нему возбуждение, что даже мысли все как-то исчезают, остаётся инстинкт.  Он раздвигает ноги, одну поднимает, как цапля, и сгибает в коленке. Хенджин тут же это замечает, и подхватывает ногу левой рукой. Джисон роняет затекшие кисти, обессилено обнимает сам себя за плечи.  — Да, так удобнее, — удовлетворенно замечает Хенджин. — Ты дрянь, Джисон. Раздвинул передо мной ноги в свой первый раз. Непостижимо.  — Завали еблет, — Джисон стонет от удовольствия, когда Хенджин мстительно давит изнутри. Он было думает додрочить себе сам и кончить поскорее: так приятно и неестественно от давления внутри, что надолго его явно не хватит, но Хенджин запрещает.  — Нет. Не трогай себя, я же сказал. Ты глухой?  — Я не смогу без рук, ебалай, — дерзит Джисон вперемешку со слишком уж сладкими стонами. — Это физиология.  — Умных слов набрался, я тебе сказал: отставь жопу. Расслабься. И кончай без рук. Иначе я хоть до утра могу тебя мучить.  От такой перспективы глаза распахиваются: — Нет, — горячо шепчет Джисон, — нет, нет, нет, я не выдержу, Джинни, пожалуйста, — а тот специально замедляется внутри, чтобы Джисон заныл сильнее. — Дай мне кончить, — срывается само собой.  Широкие хенджиновы брови взлетели до линии волос: — Даже так? Уже не просишь отпустить? Думаешь только своим членом, да?  — Замолчи.  — Если я перестану, ты, наверное, в ногах у меня будешь ползать, — задумчиво тянет Хенджин. Он продолжает трахать пальцами, только в совсем медленном, бессовестном темпе, чтобы Джисон содрогался и подмахивал бесстыже. — Умоляй меня. Тогда я подумаю.  — Хенджин, — рычит униженно Джисон, собирая остатки разума в кучку, но Хенджин просто сильнее толкается в него рукой, и слов больше нет. Прямо по простате: искры перед глазами. Член страшно пульсирует и ноет, в животе — пожар, все это до кучи болит, хочется только разрядки, хочется страшно, невыносимо.  — Хенджин… — Я помню, как меня зовут.  — Ты, ебанный… — но договорить не выходит, Хенджин добавляет третий палец. Это уже совсем больно, но зато давит сильнее, зато достаёт куда нужно, и выбивает из Джисона стон и капли слез.  —…извращенец? — подначивает Хенджин, не останавливаясь. Медленно, мучительно, скользя по мокрой от смазки дырке. — А кто насаживается на меня? Кто так стонет, не может сдержаться? Кто уже давно сбежал бы, если б захотел? Умоляй.  Внутри — твёрдое, жесткое, давит на чувствительное место. Снаружи — Хенджин накрывает его собой и от соприкосновения с чужой кожей больно в паху.  Джисону больно. Горячо. Мокро, все бёдра в смазке, грязно, неприятно и приятно одновременно, в животе — огонь, губы горят, пульсирует в кончиках пальцев от возбуждения. Он, наконец, сдается до тихого: — Дай мне кончить.  — Не слышу.  — Бля… Пожалуйста, Хенджин. Позволь мне…а-а-х, боже, позволь мне кончить… — Ты просто дрянь, — удовлетворенно говорит Хенджин. — Что и требовалось доказать.  Кому доказать, Джисон не успевает выяснить. Хенджин резко двигает пальцами в бешеном ритме, раз в пять быстрее, чем до того. До ушей долетают пошлые шлепающие звуки и собственные сорванные стоны, на которые Хенджин шипит: «Тише, ты же не хочешь, чтоб все слышали, какая ты блядь?..», а потом — бомба взрывается, внутри развязывается узел, и Джисон роняет голову себе на грудь.  Он кончает так сильно, как, наверное, никогда. Заливает себя, живот Хенджина, кусает себя за кисть, и слышит, как тот достаёт из него пальцы. Слышит — потому что звук такой непристойный и грязный, что даже через шум крови в ушах тяжело пропустить. Хенджин с силой проводит кистью по его члену, выжимая все до капли, заставляя дернуться от повышенной чувствительности и с деланным отвращением вытирает пальцы о вздымающуюся грудь: — Запачкал меня, — разочарованно тянет он, глядя на белесые разводы на собственном животе. — И что мы будем с этим делать?  Разморенный, выжатый до капли, красный, с трепещущими ресницами, Джисон даже симпатичный. Он настолько растерял самообладание, что сумел ответить только: — Прости… — и зря, ох, как зря он это сказал, потому что Хенджин тут же по-звериному улыбается и тащит его за собой.  — Иди-ка сюда.  Хенджин плюхается на кровать, а Джисон замирает над ним, немножко дрожа. То ли от холода — кондиционер так и не выключили, а он голый, то ли от возбуждения. Хенджин сухо командует: — На колени, — и с пару-секундной задержкой, Джисон послушно садится на пол. От усталости дергаются руки. Хочется лечь и лежать, и не шевелиться. Желательно, больше никогда.  — Ну, давай, — улыбка, хоть и красивая, явно не предвещает ничего хорошего. — Слизывай.  От такого Джисон даже в себя приходит. Распахивает глазища и обескуражено вопрошает: — Ты с дуба рухнул? Это ведь моя… — Ага, — от одной мысли, что он только что сказал это вслух, Хенджина сносит с тормозов. — А ты сегодня пришел со штангой в языке, случайно, что ли? Пизди больше. Делай или я заставлю.  — Интересно, как.  — Правда интересно? — прищур становится совсем нехорошим. — Я тяжелее. Просто прижму тебя к полу, и тебе конец. Пускай все слышат. А ты даже сопротивляться не сможешь, потому что… — Обхватывает его своими длинными ногами и притягивает ближе, насильно. —…потому что тебе нравлюсь я и что я делаю с тобой.  Джисон зло пинает его по колену, но не сильно. Хотел бы сильнее — ударил бы. Но он не бьет. В глазах уже горит этот нездоровый блеск.  — Я тебя ненавижу, — шипит он.  Хенджин облизывает губы.  — Это взаимно.  Джисон колеблется, но недолго. Видимо, думает, если закончит все поскорей, то его отпустят. Он с искривившимся лицом кладет локти на край кровати и подтягивается выше, меж чужих ног, лицом к плоскому животу. Вытаскивает язык, в свете ламп блестит шарик пирсинга, соблазнительно, маняще, извращенно. Какое бы лицо он не строил, Хенджин видит, как темная макушка опускается к нему и как первое прикосновение горячего рта отзывается судорогой во всем теле. А ведь Джисон просто слизнул каплю с его солнечного сплетения… Это безумие.  — Гадость.  — Ты буквально пробуешь свою же сперму на вкус, — закатывает глаза Хенджин, делая вид, что не возбужден до предела и что его членом, (который Джисон тщательно обделяет вниманием) можно дрова колоть. — Ты назвал сам себя гадостью. Я думал, тебе нравится, когда я тебя оскорбляю.  — Уёбок.  — Шлюха.  Обмен взаимной ненавистью кончается, когда Джисон с неожиданной скоростью начинает вылизывать его дочиста. Тщательно проходится своим талантливым языком, а шарик штанги теплый, хоть и царапает металлом. Губами он только скользит, не целует, хотя Хенджину очень этого бы хотелось. Он немного зажимается и вздрагивает, потому что — приятно.  Приятно видеть, приятно чувствовать, Джисон такой покорный, послушный, злобный засранец, делающий это для него… Хенджин хотел бы, чтобы он облизывал его живот на сцене, прямо перед всеми.   Восторг резко обрывается стуком в дверь. Джисон замирает, словно насекомое на стене в свете фонаря. Хенджин и сам задыхается от неожиданности.  — Хенджин? — слышен обеспокоенный голос Чана. Дверь заперта, а он слишком деликатный, чтобы ломиться. — Ты не видел Джисона? Время позднее, пора всем спать.  Хенджин ухмыляется, глядя на Джисона, так и застывшего с открытым ртом. Кладет руку ему на затылок и силой прижимает к себе, бросая шепотом: — Не отвлекайся, — а потом громко кидает: — Он у меня! В телефон играет, я смотрю.  Джисон тихо матерится, но продолжает возить языком. Дыхание у него становится совсем горячечным. Чан за дверью явно колеблется.  — Все в порядке?  — О, да, — все еще нормальным, спокойным голосом отвечает Хенджин. — Мы сейчас ляжем. Не волнуйся.  Джисон вдруг кладет ему на ребра руку и сдавливает. Хенджин приглушенно шипит, не помня, когда он позволял ему такое.  — Хорошо, — в голосе Чана сомнение, а в глазах Джисона — паника. — Спокойной ночи, ребят.  — Давай-давай, — Чану, и уже тише — Джисону: — Что, хочешь, чтобы я его пустил? У него ведь мастер-карта от всех номеров.  — С ума сошёл? — орет шепотом Джисон. — Ты ебанутый, ебанутый! — Он бы наблюдал за тем, как ты вылизываешь меня, — цедит Хенджин, наслаждаясь словами. — Прямо на глазах у твоего любимого друга — как ты унижаешься передо мной. Как ты так сильно меня ненавидишь, что стоишь на коленях.  — Мразь.  — Я знаю, — и хватает за волосы уже крепче, поднимая его голову, как голову Горгоны Медузы, только вот не боясь смотреть в полные ненависти карие глаза: — А ты знаешь, что тебя это заводит. Поэтому — продолжай, пока я не прикажу остановиться. Вперед.  И Джисон продолжает, задавленный чужой силой, командами, этим нездоровым унижением, которое отзывается у него во всем теле приятной истомой. Хенджин очень красивый — если не знать, какой ценой достигается эта красота. Он все слизывает, пока на языке не остаётся только вкус чужой кожи, хочет укусить, испортить, пометить, но нельзя. Некоторые негласные правила все же есть.  У Хенджина так стоит, что даже сквозь брендовое белье упирается в ключицы. В тумане, Джисон думает, что, если бы тот правда его ненавидел, вряд ли бы у него так стояло. С каждым движением, которое он делает в отношении Хенджина, границы размываются, и он хочет до ужаса придавить его к кровати и отыметь самому, чтобы тот почувствовал ту же беспомощность, что и сам Джисон. Желание явно нездоровое и странное — но оно точно такое же, какое бывало, когда Джисон бил его по лицу.  Становится холодно. От кондея по коже мурашки, колени затекают, спина и челюсть ноют, язык пересох. От слишком частого дыхания в горле першит, а Хенджин знай себе наслаждается, тянет его за волосы, раскидывается звездой.  — Холодно, — тихо говорит Джисон, переступая через свою размазанную гордость. — Дай мне залезть на кровать.  — Да? — фальшиво-изумленно отзывается Хенджин. — С чего ты взял, что вообще можешь просить о чем-то? Все, что ты делаешь — прибираешь свой собственный бардак, твое место — там, где ты сейчас.  — У меня болят колени, — голос упрямый, с тщательно сдерживаемой агрессией.  — А у меня болит хуй, — закатывает глаза. — По чьей же вине, интересно? Потерпишь.  — Дашь мне залезть на кровать, и я… — в отчаянии, уже все равно, хочется только, чтобы это закончилось. — Я возьму в рот.  Как бы Хенджин не ломал драму, слышать это — музыка для его ушей. Он довольно лыбится, добившийся своего.  — Хорошо. Теперь ты ведешь себя так, как мне нравится. Забирайся.  Хенджин сдвигается в изголовье, освобождая место. Со вздохом облегчения, Джисон тут же вскарабкивается к нему: даже забавный, голый, покрытый мурашками, а когда Хенджин неожиданно хватает его за член и быстро-быстро гладит, дергается: — Какая прелесть, — ядовитый шепот забирается сквозь барабанные перепонки прямо в мозг. — Унижаешься, а сам… Снова каменный. Маленькая блядь Хани… Что сказал бы Минхо, увидь он тебя сейчас? — Не смей говорить о нем, — с угрозой произносит Джисон.  — Очаровательно, — повторяет Хенджин. — Ну да ладно. Давай к делу.  Джисон быстро накидывает себе на плечи одеяло, дрожа от холода. Опускается снова меж длинных ног и замирает, не зная, что дальше. Перед ним — серые шорты-боксеры с выпуклостью, темные хенджиновы глаза, линия волос, опускающаяся с пупка до паха. Снять трусы? Облизать? Как это вообще делается, как в порно?.. Джисон вообще не так представлял свой первый раз с парнем. Начиная с того, что о ебле с мужчиной он только фантазировал на пике, никогда не перенося фантазии в реальную жизнь.  Хенджин хмыкает над чужим смятением, тянется за смазкой, сам снимает белье, сам смазывает себя до блеска. Он сжимает губы, потому что даже свои прикосновения заставляют гореть. В голове проносится быстрая мысль додрочить себе скоро, и кончить Джисону на лицо, но он отчего-то сдерживается.  — Облизываешь губами и языком, — сухо раздает указания он. — Зубы губами закрывай, укусишь — я тебя ударю, а завтра съемки, вот и делай выводы сам. Помогай себе руками, и глубоко не бери, поперхнешься.  Джисон говорит негромко: — А смазка зачем?.. — Облегчаю тебе задачу, — Хенджин закатывает глаза, хоть чужая невинность и заводит. — Приступай, детка.  Откуда у Хенджина весь этот опыт — неизвестно, и Джисону совсем не хочется знать. Почему-то во рту набирается слюна. Ему действительно… Интересно. Любопытно. В животе снова сводит спазмом.  Не медля, он наклоняется ртом к головке и берет ее в рот, смыкая губы. Хенджин выдыхает: — Хорошо. Теперь языком.  Хочется сказать: «Не говори мне, что делать», но его инструкции сейчас действительно могут помочь. Джисон ведёт языком по гладкой поверхности: солоно, пахнет чужим телом, теплая кожа, маленькая впадинка… Он на секунду представляет, что кто-то из мемберов его бы сейчас увидел: лежащего на кровати под одеялом между ног Хенджина, с его членом во рту, и почему-то эта мысль заставляет уши и щеки гореть.  Он, движимый неясным желанием, облизывает старательней, перемещает рот на длину, ведет прямо по смазке (мятная, черт ее дери, он больше никогда не будет есть мятные конфеты), сжимает у основания в кулак, двигая немного вверх. У Хенджина не такой уж и большой; просто непривычно в принципе иметь дело с любым членом, кроме своего.  Мысль о том, что принять его внутрь он так и не смог, и о том, как больно это было, Джисон проглатывает вместе со смазкой.  Хенджин кладет руку ему на макушку: — Сука… Джисон очень неумело и слюняво обволакивает губами, пытается облизать все, случайно проходится языком снизу, под головкой, и слышит чужой стон. Тихий, но горячий. Хенджин впервые стонет.  И это дает ему какую-то больную власть, странное желание слышать больше этих стонов и вздохов, поэтому он берет головку за щеку, оттягивая кожу, а сам мучит руками, чтобы было больше ощущений. Короче говоря, делает так, как, кажется, понравилось бы ему самому.  — Помедленней, ты… — Хенджин сильнее сжимает руку в волосах, но Джисон только ускоряется, зло сверкая на него глазами снизу вверх. — Блядь, угомонись, твою мать, аккуратней!.. Он вскрикивает, когда Джисон берет, насколько может: едва ли до середины, но втягивает щеки, будто вокруг трубочки с баббл-ти и яростно двигает рукой. Он специально издает пошлый мокрый звук, а когда открывает рот шире, показывает Хенджину его собственный член на своём языке с шариком пирсинга.  Хенджин глядит пьяно; он выглядит так на сцене, когда вымучен тренировками, когда стоит под софитами. Рука в волосах неожиданно гладит, мягче, подозрительно-нежней.  — Вот так, — и голос другой, глубокий, не грубый. — У тебя превосходный рот. Хоть на что-то сгодился… Не договаривает, Джисон снова смыкает губы, и у Хенджина дергаются бёдра. Сжимая головку во рту, Джисон подхватывает его под задницу, и немного толкает к себе. Не знает, откуда у него вообще появилась такая идея, но это ощущается правильно, потому что Хенджин убирает руки и вцепляется в подушку — лишь бы выгнуться сильней.  — Бля, Джисон… Джисону жарко. Он жалеет, что накрылся одеялом. Это его первый минет, рот уже сводит, потому что не получается расслабиться, он боится задеть зубами, боится сделать что-то не так, но ему так пиздецки нравится, что все на свете, кроме Хенджина, попросту исчезает.  Продолжая поддерживать его на весу, он изо всех сил берет глубже, чувствуя, как головка упирается в нёбо, и начинает сжимать щеки, будто всасывая в себя.  Хенджин зажимает себе рот ладонью: — Нет, нет, притормози ты, блядь, это слишком, Джисон, слишком, хватит!.. Но это нихуя не «нет». Это вполне себе «да», судя по дергающимся бедрам и ударам пятками по спине, а еще по тяжело вздымающемуся животу и тому, как Хенджин кусает себя за руку, издавая тихие, вымученные звуки.  «Ему и вправду так нравится?..» Задница тощая, особо не ухватишься, рукам тяжело, Джисон опускает его обратно на простыню, выпускает изо рта и, движимый странным инстинктом и просмотренными в свое время видео для взрослых, покрывает весь ствол мокрыми поцелуями, помогая себе языком. Как если бы он целовал Хенджина в губы. Пирсой подцепляет чувствительную кожу, елозит и шариком, и штангой.  — Возьми в рот, — слышится приказ. — Хани, возьми, пожалуйста… — уже «Хани»? А куда делись «тварь» и «блядь»? Джисон нарочно не слушается, но Хенджин опускает руку и несильно хлопает по щеке. — Я сказал. Живо.  — А то — что? — спрашивает Джисон, и в перерывах лижет его, быстрыми мазками, нарочно-мало, по-ебаному улыбаясь. Хенджин жмурится, его брови сходятся, губы кривятся так, словно он разревется. — Нравится, когда тебе сосет блядь?  — Ты выиграл, — шепчет Хенджин. Боже, какой чувствительный. От триумфа у Джисона щекочет в груди. — Мне нравится, блять, мне так нравится, я вот-вот уже… Просто возьми, пожалуйста…  — Умоляй, — а это и вправду приятно, управлять кем-то на пике. Управлять кем-то, кто лишь недавно чуть ли не силой взял тебя, чуть не спалил перед лидером, чье лицо было на костяшках, чьи пальцы были глубоко внутри.  — Тварь, — хрипит Хенджин. Тянется к своему члену руками, но Джисон сжимает губы, и он тут же убирает их. — Ладно, хорошо, детка?.. — Ноль реакции. — Милый… Славный, хороший мой, ебать, Джисон, Джисон..!  — Точно не милый, — Джисон чуть расслабляет челюсть в перерыве. Головка сочится предэякулятом, а ребра Хенджина распрямляются, будто птичья клетка. — Говори правду.  — Сраный мучитель, — выплевывает Хенджин, задирая голову к потолку. Он цепляется за простынь, двигаясь бедрами ему в рот. Джисон, наконец, заглатывает: на ту же длину, что раньше, позволяя уткнуться себе в щеку. — Ненавижу тебя, как же я ненавижу тебя!  А вот это уже правда. Это уже так, как оно должно быть, и ощущение правильности не покидает, даже когда Джисон в последний раз двигает кулаком, засасывая, и когда у него во рту становится мокрым-мокро и дико солоно. Жидкости не так много, как он думал; он автоматически сглатывает часть, кривится от вкуса, а после некоторого колебания, чисто из мести, губами стягивает головку еще раз.  Кажется, на этот раз их точно кто-то услышал. Хенджин пиздец громкий. Да и мечется, к тому же, все же задел зубы, сука. Нехотя (нехотя?..) Джисон выпускает его изо рта. С уголков рта сочится, он хватает одеяло и вытирается, а вкус никуда не уходит. Хенджин обессилено вытягивает ноги, его потряхивает. Прячет лицо в изгибе локтя.  Джисон кладет голову ему на живот, чувствуя, как тяжело Хенджин дышит. Через пару мгновений его пинают: — Слезь с меня.  Джисон отшатывается, как ошпаренный. Фу, он что, только что… Хотел объятий?.. Ну уж нет, это уже чересчур.  Кого тут чуть не изнасиловали, еще вопрос больших сомнений.  Хенджин садится, сводит ноги, Джисон же встаёт и тянется за штанами. Только сейчас понимает, какой он грязный и голый, и как болит жопа, и как у него стоит. Ноют шрамы на внутренней стороне бедер, оттого, что Хенджин сжимал его слишком сильно, и оттого, что на царапины попала сперма. Он натягивает футболку, быстро окидывая взглядом Хенджина, обхватившего себя за плечи в поисках тщетного тепла.  — Я… — начинает Джисон, и тут же замолкает. Ему нечего сказать. Он вообще не знает, что это сейчас такое, нахуй, было.  Хенджин машет на него рукой: — Съебывай. Я не хочу, чтобы ты оставался тут. Иди к себе.  — Мудак, — бормочет Джисон тихо-разочарованно, и встаёт, кряхтя от боли. Он чувствует себя грязным. Грязным и использованным.  Когда он вываливается из чужой комнаты, Хенджин тут же накрывается одеялом и сворачивается в клубок. Спать. Спать и не думать.  Джисон на ватных ногах доползает до своего номера. Чонин глядит на него, вынимает наушник из уха и недоуменно спрашивает: — Ты где шляешься? А чего красный такой?  Джисон только отмахивается, запираясь в душе. Он судорожно смывает с себя сперму и смазку, промывается сзади, тихо скуля от боли, но эта боль заводит его до ужаса, и он стыдливо дрочит себе, кончая за пару минут. Получается совсем грязно. Прикосновения Хенджина горят ожогами на коже.  Вкус изо рта не уходит даже после искусственно вызванной рвоты и яростной чистки зубов.  Он запихивает всю одежду в мусорный бак в ванной, возвращается в халате, ложится в кровать на бок (на спине слишком больно) и закрывает глаза, чувствуя на себе вопросительный взгляд Чонина.  — В зале был, мышцы болят, — фальшиво-весело гудит он из-под подушки. — Спи, мелкий.  Чонин явно хочет спросить что-то еще, но молчит и гасит свет.  Джисон засыпает, и ему снится, как Хенджин трахает его в раздевалке. 

🌸

Неделями позже, уже во время проклятого всеми богами Кингдома, Хенджин отчаливает на рест, а оттуда — в дурку. Джисон шутит над этим, как может, пытается поддерживать командный дух, а сам надеется, что Хенджин не вернётся. 

кажется, я что-то упускаю

каждый раз, когда ты уходишь

у нас есть все составляющие

кроме твоей любви ко мне