Jealousy

смотришь на меня из своего окна,

ты давно уже следишь за мной.

«порежу тебя на кусочки и приготовлю на обед

ты дошел до конца и победил»

Джисон обожает субботы. И в субботу Хенджин возвращается.  С тех пор, субботы уже не его любимые дни.   Это были съемки на якобы-отпуске победителей Кингдома в начале июля. Хенджин пропал с радаров на полгода, и выходил на связь крайне редко: максимум через менеджера на Чана или на кого-то из тех, с кем общался больше, чем двумя словами за день. Он не написал Джисону ни слова за это время.  И Джисона все устраивало, у него правда не было никакого желания общаться с ним. Скандал, из-за которого Хенджин самоотстранился, выглядел плохо. Этого хватало.  Джисон сознательно выбирает не думать о том, как они потрахались в номере отеля и убивается для соревнований, едва не пробурив себе дыру в желудке таблетками от мигреней.  Так вот, Хенджин возвращается. И Феликс его обнимает, как только тот вываливается из Рендж Ровера, покрашенный в блонд, с длинным каре и белым бумажным браслетом на запястье.  Джисон с Минхо переглядываются и синхронно закатывают глаза. Хенджин обожает выпендриваться.  Впрочем, веселье быстро кончается, когда Джисон поворачивается к стоящему рядом Чонину. Все — солнце, камеры, приветствия Чана, все это исчезает, а остаётся только вытянувшееся лицо Чонина. Мелкий словно увидел вернувшегося с войны тирана-отца, которого надеялся, что убьют. Чонин уходит с парковки моментально.  Джисон видел, каково это — танцевать за Хенджина. Забрать его партии против своей воли. Убивать себя час за часом, с каждым движением выпуская из себя все больше кислорода. Джисон слышал, как Чонин выл под светодиодными лампами. Как Минхо смотрел на него: холодно, равнодушно, запихнув все человеческое глубоко под броню оболочки, которую надевает на сцену, и говорил: «Еще раз».  Феликс обнимает Хенджина, и это выглядит как самая лживая вещь на свете. Малыш-Феликс уже давно не малыш. Чонин выгорел, пропекся, исчез, растворился — не выдержал нагрузки, больше не лезет, больше не берет партий, просто уходит, у него перед глазами — станки и зеркала. Минхо и Феликс. И он сам — в качестве Хенджина. Неправильная, но единственная замена гениального танцора.  Замена, которая сломалась, как под давлением ломается спичка. Не успев вспыхнуть, угас.  Да, думает Джисон, они победили. Без Хенджина. Но больше без него они не победили бы ни разу.  Хенджин же холодно смеряет его взглядом, и они, вместе с продюсером и лидером, уходят в домик.  — Заноза вернулась, — довольно громко говорит Минхо. Кто-то хихикает.  Джисон соглашается про себя. 

🍰

К вечеру, их оставляют в покое. Съемки кончаются, все рассредоточиваются по комнатам, в которых их поселили по двое — для фансервиса, но группа настолько устала, что сил спорить не остаётся. Джисона, разумеется, запихнули к Хенджину. Он даже не удивлён.  Джисон вообще ничего не чувствует к нему. Он даже и прелести победы на Кингдоме не чувствует. Ничего у него внутри нет. Выгорело, выкипело, рассосалось.  Хенджин выходит из бунгало и исчезает в тенях за. Джисон следует за ним, потому что раздумывает над тем, что Хенджин может с собой сделать, и ни один вариант ему не нравится.  Утром снова съемки. Надо быть всем вместе.  Хенджин садится на тротуар около мусорных баков, закутывается в кардиган и достаёт пачку сигарет. Джисон, шпионящий за ним из-за веранды, хмыкает. И давно он курит, такой весь из себя идеальный?  Хван щёлкает зажигалкой, но в той кончился газ. Он щелкает и щелкает, а взгляд — Джисону видно под светом фонаря — взгляд у него пустой. Он вообще очень тихий. Ни с кем не спорит, не лезет в драку. Что случилось за эти полгода?.. Внешне он практически не изменился.  Внутри, скорее всего, сгнил.  Зажигалка сдается, и Хенджин прикуривает. Джисон выбирает этот момент, чтоб зачем-то подойти: — Теперь еще и куришь?  Хенджин ничего не отвечает. Джисон остаётся стоять, покачиваясь с носка на пятку, не зная, почему не уходит.  Сигаретный дым воняет. Неприятный, горький запах.  — Как они тебя вообще отпустили? — Ну, — Хенджин очень сильно затягивается. Наверное, у него лёгкие в трубочку сворачиваются. — Я просто сказал, что, если мне не одобрят лечение, я убью кого-нибудь в группе. Скорее всего, себя. Можешь себе представить ураган из говна, который обрушился бы после моего суицида? То-то же.  Джисон молчит. Что тут скажешь?.. Он открывает рот для какой-то колкой фразы, но тут же закрывает его. Хенджин быстро сверкает на него уголком взгляда и отворачивается. — А ведь ты и правда думаешь, что мир крутится вокруг тебя любимого?.. — кисло ухмыляется он. Голос тихий, но все с теми же стервозными интонациями. — Поверить не могу. Если бы я ложился в дурку каждый раз, как ты доводишь меня до нервного срыва, — Хенджин невесело ухмыляется. — Нет, дело не в тебе, если ты это пришел уточнить. Скандал выдули из пальца, хотя часть правды в нем есть.  Джисон неопределенно пожимает плечами. Он пришел с вопросами, и ему даже не пришлось их задавать. Хенджин просто слышит его мысли, сейчас он какой-то вялый, и из него можно вытащить правду, которую агентство усердно скрывало последние полгода.  — То есть ты травил детей в школе? — уточняет Джисон. Хенджин закатывает глаза.  — Сейчас это так называют. А ты писал расистский рэпчик, и что с того?.. Если бы мы не нападали на слабых, слабыми были бы мы. Выживает-то сильнейший, а теперь люди, слушающие нашу музыку, обвиняют нас в том, что мы смогли дожить до двадцати… Пиздец, а не ситуация.  Сигарета дотлела и улетела далеко в траву, потухнув там оранжевым огоньком. Точно так же тухнет свет и в глазах Хенджина.  — Мир — дерьмо. Вся система хуевая и прогнившая, а лучше не придумали, и я вынужден получать пизды за то, что болен. Что хочу лечиться. Что когда-то выжил. Что я — недостаточно худой, недостаточно толстый, недостаточно красивый, недостаточно умный… Заебала эта ебатория, ты не представляешь.  Джисон прекрасно представляет.  — Уродливый человек уродлив во всем.  — Твоя правда.  Джисон почему-то спотыкается взглядом о выпирающие позвонки в прорези съехавшего воротника хенджиновой кофты. Скорее всего, тот не прекращал тренировки эти полгода.  Вернётся в строй, но какой ценой.  — Если честно, мне вообще не стыдно, — замечает Джисон, почесывая затылок. — За все наши ссоры, ты понял. Ты гандон, и мне тебя не жалко.  — Это взаимно. Мы, блять, друг друга стоим. Хочешь рожу мне начистить? — осведомляется Хенджин так, будто они ужин обсуждают. Джисон пожимает плечами: — Ущербно это как-то — больного бить. Я не настолько моральный урод.  — А все эти годы тебя как-то не останавливало, — презрительно фыркает. — Ты не думай, я сейчас тут разговоры разговариваю только потому, что мне два вида типичных нейролептиков прописали. Мозги — в кашу.  — Пиздец ты… — Да, — рот снова кривится. Губы — пухлые, симпатичные, но все равно горько, все равно неприятно. — Я — пиздец.  Вот, что остаётся последней правдой для Хенджина — Джисон больше ничего не сказал. Хенджин и не ждал, ему ничего от него не было нужно. Джисон не скажет: «Прорвёмся» или «Тебе нужна помощь?» или «Поделись со мной», потому что они не пара, не друзья, они соперники. О, и потому что Джисону плевать с высокой колокольни на его проблемы.  Хенджину и самому на себя плевать.  Джисон опускается рядом на тротуар. Он сидит, с этими его тощими лодыжками и пижамными штанами, заправленными в берцы. Прячет запястья в рукавах ватной куртки и пушистые волосы стекают на лицо, закрывают его глаза и брови. Он обхватывает себя под коленки, как ребенок.  Джисон такой крохотный и занимает так мало пространства, что Хенджин мог бы задавить его подошвой ботинка.  Ему очень хочется ударить, но сил нет, сил с каждым выдохом остаётся все меньше, и он не знает, как подзарядиться, где взять энергию.  Судя по пустому взгляду Джисона, он тоже не знает. 

🍰

Иногда Хенджин размышлял: интересно, какого результата они ждали, запихнув в ограниченное парой комнат и съемочных площадок пространство подростков, только недавно переставших быть детьми?.. Такой работой должны заниматься взрослые люди, молодёжь, достигшие хотя бы двадцать одного года. А не запутавшиеся, выбравшие профессию из-за престижа мелкие пацаны, привыкшие решать вопросы меж собой на кулаках. Воспитанные школами, улицами, родителями, они оказываются в танцевальных залах и отказываются от всего, что было частью их обычной жизни. Попробуйте объяснить ребенку, что он теперь — бог. Бог на поводке.  Да, они идут на это «сами». А можем ли мы подвергнуть сомнению желание ребенка? Разумеется, можем. У ребенка нет опыта, нет видения всей картины, он хочет славы, блесток, наград и обожания — как настоящий маленький божок. Потом он сгорает. В огне костра для ведьм. Как настоящий бог.  Поэтому это и происходит.  Айдолы вообще как боги. Существуют, только если в них верят люди, молятся им, превозносят, возводят в идеал. Но стоит оступиться, выйти за рамку иконы и сойти с алтаря, как бог становится человеком. А человек не способен поклоняться такому же человеку, как он. 

🍰

И в тот момент, когда Хенджин чувствует мурашки в животе, будто что-то прогрызает его внутренности и тяжелеет в самом низу, когда Джисон обращается к нему «Джинни» или «Хени», когда он нарочно лезет в лицо и уже не чувствуется той былой ненависти, потому что он знает абсолютно точно как его заткнуть, как Джисон умеет под ним стонать, как много Джисон себе врет, в тот самый момент, Хенджин затыкает эти чувства и эмоции так глубоко внутри, как только возможно. Он запрещает себе раз и навсегда.  Потому что Джисон — клоун, засранец, ленивый и наглый, жестокий гандон, блядь, у него въедливый, неприятный взгляд, но глаза сияют, будто дешёвые елочные игрушки, он пилится и не может спать без снотворных, он практически девственник. У него длинные ресницы; он умеет бить по больному.  Он в майке без рукавов от «Селин» на сцене. В какой-то момент он оборачивается и глядит прямо на Хенджина: и вокруг него взрываются генераторы дыма, и все в блеске, и он ухмыляется, и его глаза, чертовы глаза прожигают Хенджина насквозь, и он теряет свое терпение. Он знает, что камеры направлены на него, что лицо Хван Хенджина видит весь мир. И он отворачивается от Джисона, потому что это — единственная правильная вещь на свете.  А после концерта Джисон хватает его чуть пониже локтя и затаскивает в маленькую комнатку, совмещенную с гримеркой, где куча реквизита и старой одежды, и сломанной аппаратуры, и там пахнет пылью, банальщиной, грязью и — слишком ощутимо — горькой туалетной водой от «Дольче Габанна», которая ужасно нравится Джисону, и Хенджин ненавидит его так сильно, ненавидит больше, чем себя, потому что Джисон обнимает поперек талии и касается своими проклятыми губами прямо в ямку между ключиц.  Хенджин шипит и выворачивается, пинает Джисона в плечи, но он не хочет выходить на свет, он находится на ебанном распутье, а Джисон смотрел на него весь концерт, он флиртовал, облизывался, щурился и манил своей отвратительно-узкой талией, желанным телом, о, слишком желанным телом… И в животе опять мурашки, прямо в самых кишках, до боли становится тяжело в груди и пальцы покалывает, и невозможно ясно думать, потому что вот он — тут. Дрожащий, горячий, готовый.  Насрать на все. Возьми меня, прямо тут, пожалуйста, пожалуйста… В ту ночь было так же. Он стоял на пороге. Он пришел сам.  И сейчас приходит. И Хенджин все, блять, не может от него избавиться.  «Я его не хочу, — думает он, лихорадочно задирая джисонову майку, сжимая его в руках так, чтоб тот только пискнул от боли. — Я не хочу… — и Джисон вдавливает его в дверь, за которой шумят стафф и мемберы. — Я не… Я не могу… — судорожно выдыхает от горячего языка на ключицах. — Я так сильно хочу разорвать его на части».  Трахаться с Джисоном — ощущается, как если бы Хенджин женился, и в день свадьбы переспал с официантом.  Джисон поднимает взгляд во взгляд. По лбу стекают капли пота, отвратительно, мерзко, он так тяжело дышит, так возбужден, что это вызывает отвращение, чертово похотливое животное, не способное думать рационально… Но почему тогда Хенджин не может сказать «нет»?.. Джисон даже не представляет, какую огромную власть имеет над ним.  Хенджин резко хватает его за шею — с загривка.  — Я тебя ненавижу.  — О, правда? — Джисон уже не хмурится, как раньше, готовый раскрошить ему зубы. Он улыбается. — А почему тогда ты меня так держишь?.. Потому что я тебя хочу, и я не знаю, что с этим делать.  Потому что я хочу тебя разрушить, и я не знаю, что с этим сделать.  Потому что я тебя… — Блядь.  — Давай по-быстрому, — шепчет Джисон (и когда он стал соблазнителем? Когда все стало так?..). — Я же вижу, что ты хочешь. Я вижу, как ты на меня смотришь.  Точнее, как все на тебя смотрят?..  Как все тебя хотят?  — Это омерзительно. Ты мне отвратителен.  — Ты мне больше нравишься, когда молчишь.  Сраный Хан Джисон.  Хенджин его ненавидит, это правда, а еще Джисон вжимается в него бедрами и большими пальцами обеих рук давит на тазовые кости.  — Тощий ты, пиздец.  И Хенджин загорается огнем.  — Быстро. Раздевайся.  Джисон довольно лыбится. Твою мать.  Он и впрямь тянется к пряжке своего какого-то брендового ремня, но Хенджин резко притягивает его к себе всем телом, наплевав на то, что они оба потные и липкие, и с сумасшедшим удовольствием обхватывает под спину. Джисон тихо вздыхает, тоже обнимая в ответ, а Хенджин спускается пальцами к чужим кожаным штанам и давит, сильно давит средним и безымянным пальцами прямо между ягодиц. Джисон стонет, и это прерывистое «ах» застилает Хенджину глаза горячим туманом безумия.  Он давит на его задницу всей ладонью, водит пальцами по часовой стрелке, а Джисон ерзает и трется, упираясь носом в плечо. От него еще несёт жаром сцены; он покрывается мурашками. Хенджин кусает за ухо: хрящ прогибается под зубами.  Джисон слепо целует в шею, в лямку от майки, в грудь, и что-то шепчет, кажется, он шепчет: — Я хочу тебя поцеловать, Хенджин, я хочу… — Нет, — твердо отказывает Хенджин. — Я сказал, нет.  Чужой член упирается сквозь ткань, и хочется рассмеяться, если бы не шум из-за стен, гул расходящихся фанатов, голоса гримеров, смех товарищей, и стоны Джисона, который кажется расплавленным железом под наковальней хенджиновых рук.  Хенджин бы посчитал его возбуждение отвратительным, если бы не был возбужден сам.  Он никого и никогда не хотел так сильно.  Штаны так и не получается снять: слишком тугие, прилипли к коже, поэтому все оканчивается на расстегнутой ширинке. Хенджин обхватывает его член ладонью и видит, как Джисон запрокидывает голову. Он не может ухватить за волосы; слишком занят, сминая его задницу, но чертов Джисон будто подсознательно понимает, что Хенджин хочет видеть — полуприкрытые черные глаза, призывно распахнутый рот с блестящими губами, промокшую челку, и что Хенджин хочет слышать — стоны, ему явно нравятся стоны, и что Хенджин хочет чувствовать — запах, ненавистный запах джисонова тела, навечно сопряженный с пустыми, бесполезными калориями, выпечкой и горькими духами.  И Джисон снова ухмыляется, показывая зубы.  Хенджин смыкает пальцы сильнее, и чужие брови сходятся домиком.  — Течешь, как сука, — удовлетворенно говорит Хенджин, и это правда — головка мокрая, такое чувство, что Джисон сдерживается уже слишком давно.  Хенджин моментально принимает решение: достаёт собственный член и соединяет их, предварительно грубо размазав каплю смазки, прижавшись животом к животу. Джисон ахает в голос: — Господи!.. — Тише, тише, — он снова кусает, на этот раз — за мочку с серебряной серьгой, выдавливая всхлипы еще и грубыми движениями снизу. — Ребята, конечно, в курсе, что ты шлюха, но если увидят тебя со мной… Джисону похуй. Если раньше он реагировал на провокации, сейчас он просто кайфует, будто на наркоте, и Хенджин не знает, может, он правда пьян, ведь, скажем, Минхо почти всегда пил перед выступлениями. Кстати о нем.  — Ты же никому не проболтался, а, «Хани»? — с издевательской интонацией Хенджин перевирает кличку, которой Минхо вечно его зовёт. Джисон цепляется за ребра и толкается в чужую ладонь; слишком сухо и горячо.  Длинные пальцы двигаются вверх и вниз, чувствительность повышается, мозг медленно отключается, догорает, как свеча.  — Я… Никому… — через высохшую глотку сипит Джисон. В паху копится ком из горячечного возбуждения; как на Хенджина на сцене, так и на Хенджина сейчас сложно смотреть. Блондинистые волосы собраны в сложную причёску. Хищный взгляд. Больная ухмылка.  И давит на головку, давит так, что аж неприятно, точно знает слабости.  Джисон стонет тихо, хотя хочет быть громче.  — Даже своим лучшим друзьям не проболтался? — слышит он ядовитый голос. Мочки ушей уже горят от укусов, господи, Хенджин, просто укуси хоть куда-то еще, это невозможно.  — Как я мог? — отвечает вопросом на вопрос Джисон, захлебываясь периодически. За дверью их кто-то зовёт, и Хенджин начинает дрочить быстрее, будто школьник, чтобы все поскорее кончилось. А Джисону все равно.  Пусть продолжается. Пусть мучает. Еще-еще-еще.  — Да уж, — Хенджин и сам жмурится от плохо скрываемого удовольствия. Их штаны уже скатываются складками, неудобно двигаться, но из-за самого факта присутствия друг друга, они несомненно быстро катятся к развязке. Хенджина заводит джисоново тело. Джисона заводит, когда им вертят, как хотят. — Пусть никто не знает, что я могу взять тебя в любой момент, а ты будешь только рад.  — Хенджин… Хван в очередной раз злорадствует своему росту и их разнице в размерах, потому что может тупо схватить Джисона, будто мягкую игрушку, и тот не сможет вывернуться. Своё имя в чужих губах выбивает пробки.  Чуть-чуть, и начнёт умолять.  — Еще, еще, еще, — шепот то уходит в голос, то снова становится почти неслышным. Какое позорище и какое отчаяние… Хенджин берет его за подбородок, с сожалением убирая руку с жопы, и смотрит в красное лицо. Ресницы дрожат.  Разъебанный.  Колени у него подгибаются, а бёдра так дрожат, что Хенджину эта дрожь в руку отдает. Неясно, по природе ли Джисон такой чувствительный, или нарочно ни с кем не спит… Не трогает себя, пока Хенджин не потрогает.  А это многое объясняет.  — Хочешь, чтобы это был я? — внезапно осеняет Хенджина. Джисона уже колотит в преддверии оргазма, он не в состоянии дать членораздельный ответ. — Хочешь, чтобы я тебя уничтожил?  — Да, — сейчас он не скажет «нет». — Да, да, Джинни, да, пожалуйста… Хенджин прижимает его голову к груди и утыкается лицом в макушку. Губы расплываются в довольной, маньяческой ухмылке.  Да я тебя на куски порву.  Боже, я его ненавижу.  Джисон вздрагивает и впивается пальцами в плечи. Кулак заливает теплым. Лопатки выпирают сквозь майку, позвоночник ходит ходуном. Хенджин в аду возбуждения практически упускает момент, когда кончает сам — почти одновременно с ним.  — Твое тело принадлежит мне, — шепчет Хенджин так, что его даже не слышно. — Мое.  Джисона, маленького в его руках, бьет крупной дрожью. Он смотрит снова — своим самым пьяным черным взглядом.  И не отвечает ничего.  Хенджин же быстро отстраняется и вытирает руку о какую-то тряпку сзади них: не то занавеску, не то реквизит. Джисон тяжело дышит: — Есть салфетка? — хрипло осведомляется он, как всегда малость неловкий после того, как они потрахаются.  — Была бы, я б не вытирался всякой дрянью, — язвит Хенджин. Он быстро стреляет взглядом в Джисона и почему-то сердце пропускает удар: тот весь нараспашку, с раздвинутыми ногами и белесыми каплями на ткани штанов…  Сейчас бы нагнуть его и не отпускать, пока вместо стонов от него не будет доноситься тишина.  — Слушай, — Джисон тем временем, не догадываясь о чужих мыслях, быстро застегивается, стирает сперму каким-то полотенцем. — Дай мне по роже.  Хенджин замирает на мгновение: — Хочешь пойти на второй раунд? Нас там обыскались так-то, а ты — извращенец тот еще, Джисон-а.  — Че?.. — темные брови в недоумении аж взлетают: — Ты еблан?! Просто въеби мне по щеке, я скажу, что мы пиздились тут, это будет проще объяснить, чем… Ну, вот это все.  — А-а, — понятливо тянет Хенджин и придвигается ближе. У Джисона опухшие губы; он покорно смотрит снизу на него. Когда Хенджин заносит руку, Джисону кажется, что вот сейчас-то он точно его поцелует.  Но Хенджин бьет.  Пощечиной с осколками от ногтей. Удар сильный, голова дергается. На коже проступает красный след.  Боль прошивает Джисона какой-то страшной обидой и несправедливостью. Хенджин равнодушно хватает его за ворот майки: — Пойдем, — и вытаскивает на свет божий, параллельно громко покрывая его грязью, а глядя, как к ним несётся Чан с озабоченным лицом, Джисон понимает, что никто их ни в чем не подозревает.  Потому что сам он никогда бы не поверил, что будет так сильно хотеть выебать своего врага.

🍰

Это должно закончиться.  Это часть взросления.  Драки, ненависть, секс. Все проходят через это и все забывают. Прощают, двигаются дальше, перестают ревновать, завидовать, хотеть.  Джисон делает Хенджина слабее. Он забирает у него все годами натренированное: выдержку, хладнокровие, спокойствие, он сам не знает, чего хочет и ради чего все это продолжает. Хенджин уничтожает Джисона изнутри, с каждым взаимодействием делая его менее живым. Отнимает человечность, овеществляет, заземляет до минимума. Делает своей собственностью.  Джисон болен сценой, популярностью, чувством собственной важности, зависимостью от чужого мнения.  Хенджин болен недостижимыми идеалами, низкой самооценкой и проблемами с агрессией.  Они настолько не подходят друг другу, насколько это вообще возможно. Не в романтическом смысле «бракованный дуэт», а в смысле «не лезь, дебил, сука, ебанный, она тебя сожрет».  Хенджин прекрасно понимает, что, если будет смотреть на Джисона ровно на полсекунды дольше, чем себе позволяет, он потом выблюет свои внутренние органы. Джисон — все, чем он никогда не станет.  Джисон будит в нем все самое худшее.  Джисон понимает, хоть и не так хорошо, но понимает, что его болезненная сабмиссивность — это компенсация самоуверенности и последствие длительного тревожного расстройства.  Хенджин превращает Джисона в монстра.  Им нужно остановиться. Это не может продолжаться дольше.  Хенджин ждёт, когда же что-то пойдет не так. Джисон отстанет, когда почувствует холод. Но Хенджин никогда не был к нему холоден.  Хенджину интересно, наступит ли в его жизни момент, когда этот липучий засранец перестанет влиять на него так сильно одним своим присутствием.  Все было бы куда проще, будь Джисон страшным или не подходящим под стандарты красоты, которые Хенджин считает своим золотым сечением.  Все было бы куда проще, если бы в ту ночь Хенджин не пустил его в свой номер. 

🍰

Их последний «первый» раз происходит, когда они бухают по поводу юбилея группы в новой общаге. Новой — значит, уже не жить ввосьмером, уже неплохо, но Хенджина заселяют к трираче. Ходили слухи, что именно по просьбе Чана, потому что тот, видите ли, за него переживает.  Лучше бы переживал за то, что с самим Чаном Хенджин общается отстраненно-вежливо, с Чанбином они практически не пересекаются, а Джисона он время от времени поебывает.  Так-то, Хенджин ушел в тотальный игнор, по крайней мере, ему нравится так думать. Они играют в лучших друзьяшек с Джисоном под камерами, изображая, как все хорошо, а потом всплывает то, что Хенджин и называет игнором.  Игнор — Джисон отсасывает ему в студии после записи анвейла рано утром; игнор — Хенджин дрочит ему в душе после совместных занятий в бассейне; игнор — Джисон словно играючи и нехотя скользит пальцами по его открытой талии; игнор — Хенджин кусает его за горло так крепко, что засос сходит две недели.  А так, все хорошо, все нормально, конечно, я смогу жить с Ханом, конечно, мы лучшие друзья.  А еще солнце восходит на западе, баклажаны вкусные, Хенджин больше не страдает расстройством пищевого поведения, Джисон перестал резаться, а Минхо не алкоголик. Дивный новый мир.  Ложь.  Вечная, прекрасная ложь.  Итак, они собираются вчетвером на кухне, и Чанбин приносит ящик пива, а Джисон откуда-то достаёт китайскую водку, и Чан не пьет, потому что его вырубает после одной стопки.  Они сидели вокруг напольного столика, Чанбин прислоняется плечом к Чану, а тот внимательно слушает эмоциональный рассказ Джисона о новой нуне среди стаффа парикмахеров. Хенджин выпивает одно пиво, в которое опрокинута полрюмки водки, слишком слабо, чтобы называться «ершом», слишком сильно, чтобы быть просто пивом, и у него кружится голова. Оттого, что он почти не пьет, правильной концентрации алкоголя на свой организм он не знает, и, быть может, пить ему вообще не стоило, но приятная нега и звон в ушах компенсируют неприятный привкус во рту и недовольно урчащий живот.  Джисон все говорит и говорит, смеётся, пьет, не пьянеет, а Чан так улыбается ему, словно Джисон — любимый брат, и Хенджин понятия не имеет, как они поддерживают такие теплые отношения.  Иногда ему кажется, что он — нелюбимый ребенок в этой семье, которого волной непонимания выбросило за борт.  У Джисона красивое, хотя и несколько неправильное, эмоциональное лицо. Ровные зубы (виниры и брекеты), точеная линия носа, с возрастом он избавляется от щек, идеальная кожа (правда, естественный оттенок вечно выбеливают), аккуратное веко, словно из рисовой бумаги над черными, юркими глазами. Он напрягает верхнюю губу, когда говорит — старый комплекс больших зубов. Много моргает, смотрит в глаза. У него кривоватая улыбка, кажущаяся искренней. Весь образ — милашка-факбой, твинк с неплохими внешними данными, — настолько фальшивый и надуманный, что порою в него действительно хочется верить.  Хенджина же зовут «принцем» со средней школы. Он высокий, естественно-гибкий, с очень правильным, хрестоматийно-верным разрезом глаз. Хотя, склонен к отечности и чересчур озабочен набором веса, но это так легко компенсируется голодовками, правда?.. С возрастом он заматерел, стал жестче, жилистей, лицо потеряло мягкость. Пухлые губы остались прежними, нарочито-ледяной образ так и не растаял. Хенджин — балерун, танцор, спортсмен, притягивающий все взгляды к себе. Люди думают, что он считает себя лучше других, а на самом деле, он только притворяется лучшим.  Хенджин не видит в себе ничего хорошего. Джисон не видит себя в принципе.  Чан замечает, что Хенджин завис, глядя в одну точку, и пихает Чанбина локтем, кивая на Хвана. Чанбин тяжело поднимается, помогает встать Хенджину: — Пойдем-ка спать. Завтра нет расписания утром, хоть выспишься.  — Я высыпаюсь, — категорически не соглашается Хенджин. На самом деле это пиздеж, и Чанбин хмыкает: — Ты высыпаешься, как гречневая крупа. Пошли.  Он провожает Хенджина до комнаты, сажает на кровать, хотя тот вполне в состоянии идти сам. Ноги не заплетаются, мысли будто поволокло кисейной занавеской, шумит в голове, а во рту стоит неприятный привкус, но мягкая эйфория от алкоголя сглаживает все мерзкие ощущения. Чанбин не впервые видит его поддатым, но все равно улыбается.  Хенджин провожает его крепкую маленькую фигуру взглядом и думает, что, может, ему стоило бы наладить с ним отношения. Чанбин — хороший парень, за камерами совсем не такой шумный, с аристократическим, строгим воспитанием, педантично выполняющий все свои обязанности одну за другой. Даже деликатно спросил, надо ли Хенджину в чем-то помочь, но тот отказался.  Может, стоило попросить его остаться.  Черт, о чем я только думаю?.. Радует, что в новой общаге у всех по своей комнате с нормальными кроватями, а не с двухэтажными койками, как в детском лагере. Хенджин стягивает с себя кофту и, полуголый, разваливается на простыне. У подушки валяется его маска для сна — розовая, с котячьими ушами, — чтоб не беспокоил свет. Он крутит ее в руках, и мысли, будто волны, накрывают его медленным хороводом, не грустные, но и не веселые: просто анализирующие, как всегда.  Непонятно, как Минхо оставался в состоянии танцевать и разговаривать после того, как выпьет… Он сбит плотнее, чем Хенджин, поэтому, может, переносит алкоголь лучше, пьет для раскрепощенности, но Хенджин все равно не понимает, зачем Минхо так сильно хочет оставаться в забытии все время. Наверное, чтобы не думать. Просто делать и не думать.  Интересно, он хочет Джисона так же сильно, как я?.. Из-за стены доносится взрыв смеха с кухни. Хенджин идет умываться перед сном, а когда возвращается в комнату, обнаруживает неприятный сюрприз.  Сюрприз обнимает его со спины — слишком крепко для того, чтобы называться «нежностью» и слишком слабо для того, чтобы называться «ненавистью», прямо как пиво с водкой, — и шепчет: — Привет, засранец.  Теперь, раз они живут вместе, Хенджину правда стоит расставить приоритеты и границы, потому что Джисон сводит его с ума, но прямо сейчас ему настолько же на это похуй, как, скажем, на погоду за окном, поэтому он резко спрашивает: — Дверь запер?  — Да.  — Надейся, что тебя никто не видел, идиотина. И вообще, отлипни, я не девчонка, руки убрал свои.  Джисон послушно отстраняется. Хенджин, наконец, видит его в лицо. Красно-черная водолазка в полосочку, рыжеватая челка, мутные глаза. Джисон пьян — сильнее, чем Хенджин, но этот румянец у него на щеках не только от водки.  Хенджин не знает, связано ли это со всем, что происходило между ними раньше, или он просто поддатый, и в таком состоянии правда не стоит заниматься сексом, но и не хочет знать, он привычно притягивает Джисона к себе за талию — и что, что он сказал отлипнуть, тут дело в том, что только Хенджин может командовать, — и берет его лицо под подбородок.  Без поцелуев. Джисон дышит через рот.  Запах корицы.  — Сегодня — до конца, или проваливай, — ставит условие Хенджин. — И давай потише, мы не одни.  Джисон медленно кивает, отводит взгляд. У Хенджина в животе ворочается липкое, грязное желание, прямо как в их «первый раз». Какая разница вообще, чего сейчас хочет Джисон?.. Пришел — значит, сам себе подписал приговор.  В этот момент надо бы поцеловаться. Это было бы логично, только логика покинула их еще в ту далекую ночь, когда Джисон постучался к нему в номер.  Хенджину никогда не было интересно, какие губы Джисона на вкус. Он никогда не целовался — Джисону не надо об этом знать. Некоторых людей не целуют.  Хенджин этого попросту не заслужил, и ему хотелось думать, что ему этого не надо.  Джисон же начал медленно раздеваться: скинул кеды, заколупался с ремнем. Хенджин выключил основной свет, оставив лампу на тумбочке, и посчитал нужным прояснить еще один момент: — И это по-прежнему ничего не значит.  — Не говори со мной, как с ребенком, — Джисон-таки справляется с ремнем. — Я в курсе.  — Нет, тебе нужно это понимать, потому что иначе ты в меня втюришься, и это будет проблемой для всех.  На слове «втюришься» Джисон тормозит. Он буквально замирает на месте и очень странно смотрит: снизу вверх, как всегда, но подозрительно и несколько загнанно, словно его вызвали к доске на уроке, а он ничего не учил.  — Я не собираюсь… У меня нет вообще никаких чувств к тебе.  «Или к кому-либо еще, — заканчивает Хенджин про себя. — Ты, сраное ледяное чудовище…» — Да-да, взаимно, — он покрепче прижимает его к себе за талию. — Давай вернемся к ебле, я не особо настроен с тобой разговаривать.   Они, путаясь в ногах, перебираются к кровати. Джисон дышит тяжко, будто у него воспаление легких. Хенджин случайно, краем глаза, замечает новые царапины. Режется тот грамотно — знает, где, чтоб было незаметно. Почему-то это вызывает тупое раздражение. Лучше бы на тех местах были хенджиновы метки и засосы, чем дурацкие порезы, никак не приближающие Джисона к смерти.  Джисон, не догадываясь о его мыслях, обнажается до белья, его тело такое привычное и знакомое, что даже жутковато становится. Синяки сходят, и на их месте появляются новые. Хенджин до сих пор его ненавидит.  — И, все же, это странно, — зачем-то сообщает Джисон озадаченно. Забавно контрастирует с его голой безволосой грудью и алыми пятнами от пальцев на ребрах. — Я же не считаю себя геем.    Хенджин закатывает глаза. О, да, самое время, давай обсудим это сейчас.  — Потому что ты и не гей. Ты просто долбаеб.  Джисон пинает его и садится. Хенджину уже не нравится сосредоточенность в его лице.  Ему вообще не нравится, когда Джисон думает.  — Поясняй.  — Господи, какой ты непроходимо тупой, — Хенджин со вздохом отстраняется и убирает волосы с лица. — Ты не гей, если тебе один раз в жизни понравился мужик. Я — так вообще не в счёт. Тебе не нравятся мужчины — тебе нравится трахаться, тебе нужна сексуальная разрядка, и в моменте тебе все равно, кто тебя выебет.  — Но это все равно ты, а не какая-нибудь девчонка, — говорит Джисон так обижено, словно Хенджин лично выловил всех красивых девушек Кореи и забрал себе.  Хенджин снова вздыхает. Боже, блять.  И кто-то считает это милым? — Если бы ты переспал с живой женщиной, об этом узнало бы все агентство. Ты страшное трепло.  — Нихуя себе, но я ведь никому не рассказал о тебе.  — Только подтверждает мои слова, — Хенджин пожимает плечами. Его быстро утомляет этот разговор. — Я для тебя даже не сексуальный объект, так, способ снять стресс. Это окей, в индустрии такое сплошь и рядом, ты точно поймёшь, если увидишь гомосексуального мужика, он не такой, как ты.  Джисон смотрит выжидающе, подняв брови. Хенджин даже не может понять, правда ли он не выкупает: —…типа, как Минхо, — спокойно добавляет Хенджин. — Вот он — гей. Тут с точкой в конце предложения и безо всяких послесловий.  Джисон молчит пару секунд, пялится, а потом резко говорит: — Не вмешивай в это Минхо.  Хван прыскает: — И ты реально считаешь его своим лучшим другом? Даже не зная, что он по пацанам? Ты такой ужасный лох, Хан Джисон.  «Вот поэтому я не дружу с коллегами, — вскользь думает Хенджин про себя. — Нельзя построить доверительные отношения с тем, кто двадцать четыре на семь перед глазами. Парадокс, но это так».  Джисон тем временем лопается от злости.  — Заткни пасть.  — Не закрывай мне рот. Я говорю правду. Не веришь — спроси у Мин… — Замолчи, или я разобью тебе ебальник, Хенджин. Я не шучу.   Джисон трансформируется в маленькое злое животное по щелчку пальцев. Можно считать его милашкой, не способным на агрессию, но он довольно-таки злой и мстительный, и он ненавидит, когда Хенджин упоминает его лучшую подружку.  Если бы Джисон знал, как Хенджина задолбало то, что они не могут просто потрахаться без последствий и этих бесполезных диалогов… — Ну давай, ударь меня, — Хенджин ставит руки по обе стороны от джисоновой талии, заставляя его снова прильнуть к кровати. — Тебе нравится думать, что я ревную, да? Что тебя хотят два разных парня?  — Хенджин, я не шучу.  — А я и не смеюсь, — Хенджин, прекрасно давая себе отчет в том, что делает, приближается совсем уже опасно-близко. — Тебе нравится быть желанным.  В глазах у Джисона — война. Смерть, тьма, желание, свинцовые облака, и контрастом — его запах, от которого Хенджин с каждым днем становится все более зависим, как от героина.  Джисон все-таки ударил его. Не в лицо — кулаком под дых.  Хенджин захлебывается воздухом, сгибается, но удар не очень сильный, и он проглатывает боль, с силой толкая Джисона на кровать и прижимая его кисти к простыне по бокам. Джисон гневно вырывается, шипит, сучит коленями, заезжая по ногам, даже головой вертит, но Хенджину уже все равно.  Ему нравится видеть на чужом лице страшную обиду. В такие моменты, раненый Джисон особенно уязвим — его хрупкое эго рассыпается кусочками под чужими словами, обнажает голую, избитую душонку, с которой можно сделать все, что угодно. А еще от такого он заводится.  Хенджину нравится думать, что это их последний раз. Кажется, Джисон знает это тоже.  — Я думал, что смогу перестать ненавидеть тебя, — шепчет Джисон сквозь зубы. Хенджин делает вид, что не слушает, а ищет что-то на кровати. — Но меня так бесит твое сраное лицо. Ты сам. Обмудок ебанный, ты только портишь мне жизнь… — Ты завидуешь тому, что я знаю, чего хочу, — все с тем же спокойствием говорит Хенджин, приближаясь к его губам все ближе и ближе. Джисон уже не смотрит в глаза — он глядит только на его рот, и видно, как лихорадочно хочет поцеловать, только вот Хенджин не хочет. Он горячо выдыхает ему прямо в зубастую пасть: — Я никогда. Никогда тебя не поцелую.  Пока Джисон теряется, ослабляя защиту на долю секунды, Хенджин достаёт из складок одеяла маску для сна.  — Надевай, — и кидает Джисону на лицо.  — Спать будем? — с сарказмом тянет Джисон, моментально меняя одну свою маскировку на другую, фальшиво-уверенную. Хенджин ожидал этой шутки, поэтому только закатывает глаза (в который раз за вечер).   — Нет, хочу, чтоб ты был еще беспомощней, чем обычно. Надевай и переворачивайся на живот.  С каждой секундой колебаний Джисона Хенджин бесится все сильней. Его пальцы, плечи, даже острые колени — сильно заводят. Игру в девственность сейчас уже нет смысла начинать. Хенджин достаёт смазку, за презиками лень идти.  Джисон все ж надевает розовую повязку, и выглядит очень по-дурацки в ней, но уже не так тупо, когда ложится задницей вверх.  — А какое-то стоп-слово будет? — храбрясь, подшучивает он.  — Нет.  Хенджин садится на его ноги сверху, придавливая бедрами к кровати и проносится пальцами по холмикам позвонков. Джисон напрягается.  — Попробуй не опозориться, как в прошлый раз, — ядовито предлагает Хенджин. — Расслабься, может, тебе даже понравится.  — Пидор.  Хенджин стягивает с него белье насовсем. Наверное, было бы логичней поставить его на четвереньки, так удобней, но хочется, чтобы он прислонялся к простыне животом.  Кстати, постельное потом лучше поменять.  Волосы у Джисона от частых перекрашиваний стали мягкими и почти соломенными, цвета сильно разбавленного черного чая. Хенджин никогда не любил разбавленный чай, но Джисона, почему-то, … Вздрогнув от неуместных мыслей, он сильно дергает его за волосы, поднимая голову. В освещении лампы с тумбочки кадык напоминал черепок маленького животного. Хенджин укусил его в загривок, как любил делать, дождался задушенного шипения и крепко сжал другой рукой ягодицу.  Джисон не мог его видеть, но он абсолютно точно мог его чувствовать, и чужая беспомощность страшно возбуждала. Помня о прошлом разе, когда не то, что начать, — войти не удалось, Хенджин все же решил растянуть его немного, но желание причинить боль оставалось, и пугало, и заражало каждый орган, разрастаясь ароматной плесенью под кожей.  — Будь тише, — еще раз приказал Хенджин, наслаждаясь словами.  Он быстро-быстро потер смазку между пальцев, согревая, и только потом прикоснулся ко входу, чувствуя, как судорожно сжался и напрягся Джисон. Хан скрестил руки и уперся в них лбом, по спине шли мурашки, и Хенджин абсолютно точно понял, что он — боится.  Хотелось сказать: «Не бойся». Хотелось сказать: «Бойся меня». Хотелось сказать: «Беги». Хотелось сказать: «Останься».  — Расслабься, — только роняет Хенджин и прожимает ягодицы, разводя в стороны, на поясницу — большими пальцами, чтобы показать давление, и как оно будет дальше. — Я все равно сделаю это с тобой, нравится тебе или нет.  И все-таки, он знал Джисона слишком хорошо — именно после этой фразы он, вроде как, немного успокоился, по крайней мере, мышцы спины расслабились, животом сильнее вдавился в матрас и судорожно выдохнул. У него громкое дыхание, будто у загнанного в угол мелкого хищника.  Хенджин делает все быстро: смазывает снаружи и проникает внутрь. Все такой же узкий, аж голова кружится. И кожа розовеет от прикосновений, и сам он весь — безволосый, удивительно гладкий, это так странно, так неестественно, ровно настолько же, насколько тяжело поначалу трахать его пальцами, и как скоро он начинает сжиматься, когда получает желанное удовольствие.  Хенджин вводит три пальца горсткой и разводит их внутри, полагая, что так оно и делается, а Джисон что-то урчит и ерзает задницей из стороны в сторону. Должно быть, ему неприятно, и чтобы стало еще хуже, Хенджин без колебаний опускается и кусает его за ягодицу.  Просто смыкает зубы на бархатной коже, потом проводит языком, Джисон матерится в голос, оборачивая ослепленную голову: —..блять!  — Что такое? — невинно осведомляется Хенджин. — Так понравилось?  — Ты меня за жопу укусил! Какого хрена?! — Не заткнешься, еще укушу. Терпи, это только начало.  Укус на ягодице расплывается красно-синим пятном с впадинками от зубов. Хенджин даже любуется — идеальный отпечаток. Хотелось бы всю его спину, все его тело покрыть такими, выгрызать с костей кусочки мяса, чтобы весь тощий торс напоминал поле битвы.  Джисон, все еще бормоча проклятия себе под нос, отворачивается, Хенджин прислушивается к ходьбе за дверью — а вдруг услышал кто, но, не найдя подтверждения своим опасениям, продолжает растягивать, не давая Джисону никакой передышки.  Одной рукой он проскальзывает между ног под пах и обхватывает мягкий покамест член пальцами. Джисон скрипит зубами: из-за того, что его глаза закрыты, он не ожидал такого. Хенджин делает несколько сильных движений, вынимает из него руку и прислоняется животом к чужой спине: — О, я уже знаю тебя так хорошо… Скажи-ка, хоть кто-то знает твое тело так, как я? Твой, получается, первый раз, все твои слабости, всю дрянную натуру, что ты готов лечь под меня без сожалений… — рот Джисона приоткрывается, но он молчит, облизывая опухшие, искусанные в муке губы. — И ты так легко сдаешься, Джисонни, ты такая легкая добыча.  Перед следующими словами Хенджин нарочно-мягко целует его в плечо, заставляя вздрогнуть, и шепчет снова:  — Блядь. Вот кто ты такой.  — С-сука, — член тяжелеет между пальцев, не то от того, как медленно и тягуче Хенджин мучит его, не то от слов. У всех свои слабости, их просто нужно уметь найти.  Хенджин убирает от него руки и смазывает сам себя, с удовлетворением наблюдая, как Джисон опасливо подбирается под ним, дрожит, как блестит заляпанная смазкой кожа и выпирают лопатки с несколькими родинками.  — Сейчас — вдыхай и не издавай ни звука, — негромко говорит Хенджин, садясь на него всем весом и прислоняясь к входу головкой. Тёмный затылок замирает в предвкушении. — Примешь меня на этот раз, м?.. Тихие вздохи и задавленные стоны кажутся настоящим раем для ушей. Уже все равно, правильно это или нет, неловко, стыдно, грубо или какие повлечет последствия, — Хенджину даже не надо себя трогать, у него стоит с того момента, как Джисон вошёл в комнату.  После первого толчка с усилием входит только головка, но уже не так туго, как в прошлый раз. Джисон мычит, утыкаясь головой в подушку. Растягивающая боль не проходит, потому что Хенджин не останавливается до тех пор, пока не входит в него полностью, и у Джисона перед глазами темнеет: от распирающего инородного внутри, от понимания, что он каким-то чудом сумел принять в себя нечто настолько большое, от боли.  Болит — дико. А еще давит на то самое чувствительное место, до которого так сложно порой дотянуться пальцами…  — Так хорошо?  В голове мелькнуло: «А с каких пор тебе не похуй?», но затем фейерверком воспоминаний пронесся яркий флешбек о том, как он умолял остановиться, а Хенджин его даже не слушал.  — Не останавливайся… — Отвечай на вопрос.  — Бля, — рука Хенджина крепко хватает его за затылок, будто баскетбольный мяч, и вдавливает лицом в матрас. Джисон давится словами, от давления выпускает слишком много воздуха из легких, и одновременно Хенджин толкается сильнее и больнее. Он оказывается еще ближе — засчет того, что наклонился сверху, накрыл собой.  Точно такого же наслаждения, как от стимуляции пальцами нет; наверное, из-за жгучей боли и выгнутой ноющей поясницы, но все равно жарко, все равно горячо. Дело, скорее всего, даже не в самом факте того, проезжается Хенджин по простате или нет, а в том, что это Хенджин, в том, как он двигается, как кожа бьется о кожу, как он буквально помечает Джисона снаружи и изнутри, как оба их тела становятся одним, и это страшно, это жарко, мокро и влажно, и это ровно настолько хорошо, насколько неправильно.  — Хорошо, Джинни, — тихо выстанывает сквозь зубы Джисон, вцепляясь пальцами в простынь около своего лица. — Очень хорошо… Он чувствует дыхание Хенджина на своем затылке: словно огромный монстр наваливается на него сзади, многоглазое многорукое нечто хтоническим ужасом заставляет все тело превратиться в ком сжатых нервов, толкаясь, разрывает его на части.  Это больно, но Джисон не хочет, чтобы это прекращалось.  Хенджин шепчет, одним только голосом напоминая ослепленному Джисону о том, что это именно он: — В тебе горячо… Узко. Не хочу, чтобы кто-то еще это почувствовал, ясно?  Нет, не ясно. Если хочешь, чтобы я стал твоим, скажи это вслух.  Но Хенджин не говорит. Он делает.  Обычно у них все заканчивается быстро — от чрезмерного возбуждения и болезненных прилюдий, дающих больше удовольствия, чем сам секс, — но на сей раз, то ли от алкоголя, то ли от странных, непривычных, слишком болезненных ощущений, все длится долго, Хенджин трахает его без остановки, вдалбливаясь и цепляясь за талию. Кажется, он кончает внутрь, но не останавливается и на этом, переворачивает набок, сдирает с глаз повязку, выходит почти до конца и вбивается снова.  Абсолютно сумасшедше и беспощадно.  Джисон, обретя зрение, видит его раскрасневшееся лицо над собой, опускает взгляд, видит его член в себе, и умирает внутри, от унижения, от удовольствия, от того, как скользко и быстро двигается каменный Хенджин. Боль и горящая от трения кожа исчезают на втором плане. Джисон тянется к себе, дрочит бесстыже, выгибается бедрами поближе, и шепчет: — Еще, еще… — и Хенджин не останавливается. Меняет темп, то быстро, то медленно, они и впрямь не могут остановиться, даже когда Джисон с надрывным стоном в кулак кончает, Хенджин окончательно переворачивает его на спину, берет за маленькие, исцарапанные бедра и приподнимает над кроватью, чуть ли не силой натягивая на себя.  У Джисона темнеет перед глазами. Он прикрывает веки, полностью расслабляясь, будто неживой кусок плоти, почти не чувствует, как Хенджин небрежно трогает его, как у него снова встает, кажется, как Хван, кончая, дрожит и высоко стонет, роняя голову на грудь. Джисон притягивает его к себе, обнимает за тощую спину и вцепляется ногтями. Из него течет: внутри все онемело, но по ягодицам стекает тёплое, это все слишком, слишком, так больше продолжаться не может… Рот весь наполнен слюной. Дыхание сбито, сердце бьется как сумасшедшее. Когда Хенджин вынимает из него член, снова прошивает — когда достаёт головку. Чертова повышенная чувствительность. Боль тоже накрывает, пополам с возбуждением, и Джисон вообще не дает себе отчета в том, что делает, в момент бросается к Хенджину и хватает его, ошарашенного, за плечи.  — Еще раз. Я хочу еще.  Хенджин вздергивает бровь. Он тоже вымотан, глаза прикрыты, грудь потная, но эта просьба заставляет его ухмыльнуться и наклонить голову набок: — Даже так? Неужели настолько… — но он не договаривает, потому что Джисон сам валит его на кровать на спину, успевая заметить в чужих глазах тень страха.  — Какого хера ты… — вырывается Хенджин, но Джисон и не планирует ничего с ним делать, им верховодит инстинкт. Если Джисону что-то нравится, он хочет выжать из этого чего-то все. Поэтому он оглаживает Хенджина по ребрам и животу, клюет губами в шею и, не обращая внимания на то, что тот пинается, быстро-быстро сжимает хенджинов член. Тот слишком громко выдыхает, почти до стона: — Джисон, блять! Слезь с меня!  — Нет, — Джисон трясет головой. Чёлка липнет к мокрому лбу. — Не барахтайся, черт… — Джисон, стой, да остановись, блять, нет! — и это все бесполезно прямо сейчас, потому что Джисон споро приседает, напрягая бедра, и вводит член Хенджина в себя. Садится сразу махом и запрокидывает голову. Пробивает до звездочек под веками, Хенджин вцепляется в него ногтями чуть выше коленок: — Боже… Джисон пытается раздвинуть ноги сильней, но ему всегда не хватало растяжки, и сейчас он, через туман возбуждения, даже пожалел, что не стал тренировать шпагат вместе с Ликсом. Хотя он приподнимается и приседает с удивительной легкостью, руками упираясь Хенджину в согнутые колени.  Ему плевать, что он — как натянутое на дыбы полотно, полностью открыт, полностью обнажен, буквально скулит от нехватки воздуха и давления внутри. Он лишь приоткрывает глаз, чтобы глянуть на Хенджина снизу, и улыбается.  Не может не улыбнуться, Хенджин в абсолютном раздрае, потерявший контроль над ситуацией, только хватает ртом кислород и тщетно пытается управлять темпом, держа Джисона за бедра, но так очевидно кайфует, что аж волосы растрепались по простыне.  Джисон опускается со шлепком, и Хенджин стонет. Как, наверное, узко ему внутри, как хочется двигаться и задавать ритм самому, но Джисон не позволяет.  — Я сейчас кончу, — ноюще вырывается из Хенджина. — Я не могу… — Еще немного, — уговаривает его Джисон, опускаясь медленнее, мучительнее. — Тише ты, тише, услышат же… — Боги, Джисон… Кисть Хенджина с длинными паучьим пальцами касается живота Джисона, карабкается до груди, сжимает и щиплет, и от этого по всему паху проносится судорога.  Войди сейчас вообще хоть кто угодно — остановиться уже не получится.  У Хенджина в голове проносится лихорадочное: «Да как вообще я могу без него…», но это явно тупое желание кончить, потому что Джисон его до ручки доводит. Улыбается еще, дрянь такая. Хенджину злости не хватает, да еще и ноет страшно, как вообще эти актеры в порно кончают несколько раз подряд, он готов закончиться как человек… Безумная гонка на выносливость.  Джисон садится в последний раз и сводит колени, дрожа от усталости и напряжения. Он сильно сжимается внутри, кончая почти всухую, и на головке члена выступает несколько белых капель. У Хенджина темнеет в глазах.  — Наклонись, — севшим голосом просит он, и Джисон покорно падает ему на грудь. Хенджин обхватывает его горячее тело руками и ногами и вымотано толкается вверх еще пару раз. Ему хватает.  Честно говоря, даже нет сил вытащить из него член или отстраниться. Они оба сплелись в объятии, Джисон сверху, Хенджин снизу, посреди сбитых простыней и судорожного дыхания, волосы путаются: черный чай и золотистые нити, ресницы дрожат, во рту сохнет. Под пальцами Хенджина взмокшая спина; Джисон утыкается носом ему в висок. Они лежат так долгую минуту, пытаясь сделать хотя бы какие-то подвижки.  Джисон «просыпается» первый. С кряхтением отстраняется, вся задница мокрая, по ляжкам стекает, перед глазами еще пляшут мушки, но он героически хватает трусы с пола и идет в ванную. Ему надо помыться, срочно — снаружи и внутри, кое-кто не особенно церемонился и теперь приходится тщательно вымывать чужие следы со своей кожи. Он дрожит, сзади сильно ноет и щиплет, непонятно, как он назавтра будет сидеть или ходить… Хенджин вытирается салфетками, ждёт своей очереди. Ему кажется, что его выжали досуха. Не осталось ни жажды, ни страсти, вообще ничего. Джисон — настоящий жадный инкуб, берет все и не отдает ничего, забрал все жизненные силы, забрал голод, страсть, все человеческое. Яснее, чем ранее, Хенджин понимает, что это надо прекратить.  На сей раз — понимает четко.  После того, как он моется сам и выходит, молясь, чтобы Джисон съебался к себе, тот не уходит, а лежит в хенджиновой кровати спиной к нему. Хенджин хочет прогнать его к чертовой матери, но сил нет. Голоса тоже нет.  Ничего не осталось, только пустота.  И никто не знает. Ни лидер, ни его правая и левая рука — Минхо с Чанбином, ни Феликс, Сынмин или Чонин. Засыпать вместе, повернувшись друг к другу спинами, в которые правильней всего было бы воткнуть по ножу.  Когда Хенджин ложится рядом, накрывается одеялом и выключает свет, какое-то время стоит благословенная тишина. Потом Джисон тихо, нерешительно спрашивает: — Можно я тебя поцелую?  И Хенджин отвечает: — Нет. 

во мне немножко яда 

я чувствую твою кожу меж своими зубами

«люблю слушать твое дыхание

боже, я надеюсь, ты никогда не уйдешь»