Произведение искусства

      Дазай и Ацуши задерживались на работе. Они заняли целый конференц-зал, исписывая заметками доску, завешанную фотографиями, вырезками из газет и страницами из отчетов. Пара уже который час пыталась продумать все исходы предстоящего рейда, и, хотя Накаджима заметно устал, пытаясь уследить за ходом чужих мыслей, Осаму весь горел желанием поймать преступника по имени Наоя Сига. В далеком темном прошлом Наоя изрядно насолил Дазаю, и теперь, получив дело на него, он не собирался упускать ублюдка.       Ацуши уже в четвертый раз выходил им за кофе на кухню, и, проходя через офис, он заметил, как тот изрядно опустел. Все клерки давно ушли, из детективов остались лишь Танизаки и Куникида... Кто знает, может, даже директор еще был в своем кабинете; хотя, раз здесь нет Рампо, то и Фукудзавы быть не должно.       — Эй, Ацуши, — Накаджима обернулся на голос Доппо, уже подойдя к конференц-залу с кружками в руках. — Долго вы еще там собираетесь сидеть?       Не то чтобы Куникида прозвучал грозно, но его тон прямо-таки сквозил подозрением. Не удивительно — Доппо опасался, что голубки, оставшись наедине на долгое время в закрытом помещении, могли заниматься совсем не работой.       — Нам нужно придумать еще с десяток планов нападения и еще больше — отступления, — сказал Ацуши устало. — Я уже сам хочу домой, но Дазаю все мало...       Танизаки медленно начал собираться, когда Куникида поднялся и подошел к двери конференц-зала, приоткрывая ее. Осаму стоял перед доской с жутко сосредоточенным видом, затем откинул голову, обреченно воя, но подошел к записям, черным и красным маркером дополняя пункты плана. Двумя руками. Одновременно.       — Чего это он так загорелся работой? — Доппо недоуменно изогнул бровь и вздохнул, возвращаясь к своему столу. — Эх... Грех не воспользоваться ситуацией. Ацуши, — он повернулся ко все еще ожидающему вердикта парню, — оставляю ключи тебе. Выключи свет, закрой дверь, не забудь про сигнализацию. И... даже не думайте тут заниматься чем-то неприличным.       — Куникида-сан, я сейчас вообще думать не способен, — тоскливо улыбнулся Накаджима, — куда тут до непристойностей.       Дверь конференц-зала за ним плавно закрылась. Доппо вновь тяжело вздохнул, оставил ключи на столе Ацуши и удалился, молясь всем богам, что он об этом решении не пожалеет. Дазай действительно очень редко так бешено работал, и, раз он в настроении, пускай хоть до утра сидит в Агентстве, лишь бы рейд не запорол.       Прошло полчаса, час. Они расписали уже все планы на любые случаи — боже, даже на случай землетрясения! — но Осаму все никак не мог отлипнуть от доски, прописывая еще более мелкие детали и разглядывая заметки так, будто желая выжечь их на своей сетчатке. Он обернулся, встревоженно вдыхая, чтобы задать Ацуши еще один вопрос, но тот, сидя за столом и уложив голову на предплечья, задремал, вымотанный мозговым штурмом.       Дазай вновь бросил беглый взгляд на доску, побежденно вздохнул, признавая, что этого все-таки должно быть достаточно, и сел напротив Накаджимы, подперев щеку кулаком. Он заглянул юноше в лицо, расплываясь в тонкой нежной улыбке, наслаждаясь лицезрением самого прекрасного человека во всей Йокогаме. Тепло затопило сердце, рука сама собой потянулась к светлым растрепанным волосам, мягко поглаживая.       — Ацуши, — тихо позвал Осаму, и Накаджима медленно разлепил веки, будто не спал, а просто прикрыл на несколько секунд глаза. — Пойдем?       — Мы все-таки закончили?       Ацуши усмехнулся, выпрямляясь и вяло потягиваясь, прежде чем встать и направиться с возлюбленным к выходу. Дазай вновь затараторил об их плане, рассказывая, какой же он все-таки выбрал основным, а Накаджиме оставалось только угукать и кивать, выполняя поручение Куникиды — закрывая офис.       Около лифта Осаму болтать прекратил. Взял Ацуши за руку, сплел их пальцы, хотя парень дернул ладонью, будто пытаясь вырвать ее из чужой.       — Мы здесь совсем одни, — напомнил мужчина, и Накаджима рассеянно кивнул с неловкой улыбкой.       — Да, я забыл. Но на улице отпустишь, хорошо?       Ацуши нравились чужие проявления любви, лишь бы не на публике. В Агентстве не было запрета на любовные связи между коллегами, да и в целом в Йокогаме мало кого могла удивить идущая за руку пара, даже состоящая из двух парней, но Накаджима, вспоминая, как детективы и офисные работники всполошились, узнав об их с Дазаем отношениях, хотел обращать на это как можно меньше внимания. Поэтому, что на публике в общественных местах, что наедине на работе, он старался вообще не подавать виду, что они встречаются.       Но ладонь приятно теплела, сжимаемая другой. Осаму тихо вздохнул, отпуская его прямо перед выходом.       Они довольно скоро добрались до общежития, сходили в душ по очереди. Дазай засел в телефоне, сидя на футоне в ожидании Ацуши, и тот, выйдя из ванной, направился к нему, чтобы рухнуть рядом лицом в подушку.       — Прости... — Осаму с виноватой улыбкой погладил его по чуть влажным волосам. — Совсем я тебя сегодня загонял.       — Да я не устал, — буркнул Накаджима, перекидывая руку через чужую талию в полуобъятии. — Просто голова распухла от такого количества вариантов. Не знаю, как я все это буду запоминать, — усмехнулся он, поворачиваясь набок и полноценно обнимая Дазая.       — Даже если что-то не запомнишь, я буду рядом, чтобы помочь. Иди сюда.       Он лег рядом и обхватил руками шею возлюбленного, запечатлевая на его щеке теплый сухой поцелуй. Они чуть отстранились, нежно глядя друг другу в глаза, утопая в спокойствии и в греющей души бесконечной любви. Дазаю иногда казалось, что вечности не хватит, чтобы насмотреться своим самым дорогим, самым важным в жизни человеком.       — Ацуши, ты же не сильно хочешь спать? — он спросил прямо, незавуалированно, но Накаджима в этом простом вопросе разглядел тень намека.       — Нет... не сильно, — ответил он с улыбкой, смущенно отводя взгляд, и Осаму чмокнул его в кончик носа, вжимаясь лбом в лоб.       — Я хочу кое-что попробовать... Если ты не против, — сказал Дазай тихо, томно, и Ацуши кивнул, давая немое согласие. — Хорошо. Садись, как я.       Мужчина отстранился и выпрямился, усаживаясь на футоне на пятки, после чего Накаджима поднялся тоже, в точности повторяя чужую позу, укладывая руки на коленях. Осаму... просто смотрел. Сначала глаза в глаза, потом переводя взор на волосы, уши, губы, шею, выглядывающие из-за воротника пижамной рубашки ключицы...       — Эм... Что мне нужно делать?       Дазай рассматривал Ацуши так завороженно, что, прежде чем ответить, промолчал на пару секунд дольше нужного.       — Понимаешь... Хех, — он отвел взгляд, почесывая затылок. — Я не знаю, как объяснить. Я так долго тебя знаю, мы столько пережили вместе, и все равно мне хочется узнавать и узнавать тебя все больше и больше. У тебя бывало такое чувство?       — Ну... Сколько бы я тебя ни узнавал, ты не перестаешь меня удивлять, так что... — Накаджима задумался, сжав пальцами подбородок. — Да. Наверное, да.       — И вот мне в голову пришла идея... Почему бы нам не выделить время на то, чтобы поизучать друг друга?       — Поизучать? — переспросил Ацуши недоуменно. Едва вспыхнувшее игривое настроение в ожидании ласки осело в груди теплыми угольками; Накаджима не был против ни близости, ни экспериментов.       — Да. Я предлагаю вот так вот посидеть, посмотреть друг на друга, попробовать найти детали, которые не замечал раньше... Погрузиться в себя, в свои чувства, которые испытываешь, глядя на партнера. Можно прикоснуться, причем попробовать разные прикосновения. — Осаму поднял руку, мягко вжимая указательный палец ему в лоб. — Можно сделать так. А можно... вот так, — и он чуть стиснул пальцами его щеку, слабо ущипнув. Ацуши хихикнул, расплывшись в улыбке и прикрыв тыльной стороной ладони рот. — Или даже так, — и Дазай провел по его скуле пальцами, перемещаясь вниз, по подбородку и шее.       Ощущения легкие, приятные, но на удивление немного непривычные. Наверное, из-за странной обстановки. Они касались друг друга много раз, но неужели можно было найти в этом эксперименте что-то, чего они еще не испытывали?       — Ты и так можешь смотреть на меня, когда захочешь, и трогать, как захочешь, — сказал Накаджима, накрывая чужую ладонь, покоящуюся на его плече, своей.       — Я предлагаю взглянуть друг на друга по-другому. Как... Как, допустим, на арт-объект. На произведение искусства, которое можно потрогать руками, — и Осаму повел ладонь вниз по его плечу, — губами, — почти прошептал он, приближаясь и едва касаясь ими тонкой шеи Ацуши. — Ты для меня и вправду произведение искусства, — проговорил Дазай возлюбленному на ухо, и тот едва заметно покраснел, отворачивая голову в противоположную сторону.       — Ты мне льстишь, — скромно ответил Накаджима, и Осаму вновь отстранился. — Ну... Мы можем попробовать, хотя я все еще плохо понимаю, чего ты от меня хочешь.       — Я начну, а ты подхватишь, хорошо?       Они окончательно убрали друг от друга руки и вновь положили ладони на колени, замирая друг перед другом, как статуи.       Дазай осмотрел общий силуэт Ацуши; его спину освещал холодный непрямой свет полной луны, пробивающийся сквозь незанавешенное окно, а спереди на него падал теплый тусклый свет готовой вот-вот перегореть лампочки. В сумраке глаза Накаджимы необыкновенно ярко сверкали, будто горели сами по себе, но за их блеском было сложно разглядеть необыкновенный аметриновый цвет. Цвет заката, или же рассвета. Сияние золота и пурпура...       Ацуши отвел глаза, чувствуя себя неловко под чужим внимательным взглядом. Ну, в этом и был смысл, разве нет? Он вновь посмотрел на Осаму и, хотя тот все еще изучал его, без прямого зрительного контакта стало как-то попроще. Мужчина смотрел то ли на его плечо, то ли на ключицы, вероятно, припоминая, что совсем недавно оставил где-то там засос, и это смутило еще сильнее, но...       Стоило попробовать.       Парень принялся рассматривать Дазая так же, как тот разглядывал его. Волосы Осаму редко когда видели расческу, они были чистыми и необычайно мягкими на ощупь, хотя на вид казались не лучше сена. У него были на удивление длинные ресницы — иногда, просыпаясь слишком тесно лицом к лицу, Дазай щекотал ими его щеку или шею, в зависимости от того, к чему прикасался. Его глаза...       Они столкнулись взглядами, и сердце Накаджимы пропустило удар. Было в этом эксперименте что-то некомфортное, но Осаму улыбнулся, приблизил ладонь к его щеке, и... Она едва прикасалась к коже. Ацуши задержал дыхание. Бывало такое, что Дазай его едва задевал, ведя пальцами по телу, вызывая легкую щекотку, но чтобы вот так... Парень чуть повернул голову, приластившись к руке и едва сомкнув веки.       У Осаму глаза были почти черные — глубокие, бездонные. Как же в них было приятно тонуть. При свете они сияли теплой охрой, но во тьме отдавали кроваво-красноватым оттенком. Сейчас же они походили на ровную морскую гладь в ночи — этому способствовала заглядывающая в окно луна.       Накаджима накрыл пальцами чужое запястье и принялся водить ими по внешней стороне ладони, внутренней, по пальцам... Дазай тихо выдохнул, сосредотачиваясь на этом ощущении, легком, словно трепетание крыльев бабочки. Чаще они касались друг друга полноценно, плотно, кожа к коже, даже если и мягко, но это...       — Приятно, — тихо проговорил Осаму, хотя и отстранил свою ладонь, впиваясь в нее слегка недоуменным взглядом.       — Это странно, но... приятно, — кивнул Ацуши с тонкой улыбкой, обнимая себя рукой.       Дазай продолжил его трогать — то кончиками пальцев, то всей ладонью, то едва касаясь, то вжимаясь кожей в кожу. Накаджима млел от прикосновений к шее и за ушами почти до дрожи, он стремился навстречу руке, маячащей перед его лицом, он часто дышал и сглатывал, желая коснуться в ответ, но пока не решаясь. Парень сосредоточился на буре красочных чувств, вспыхивающих яркими всполохами в порыве его души, пытался понять, какие слова можно было бы передать через эти действия, пытался осознать. Все это он переживал с закрытыми глазами — так было проще сконцентрироваться. Когда рука Осаму легонько провела по его колену, концентрация начала медленно растворяться в тумане желания.       Прикосновения прекратились. Ацуши открыл глаза, и Дазай мог поклясться — он видел в них этот самый туман.       Грудь Накаджимы часто вздымалась, щеки потеплели, зато смущение отступило куда-то на шаг. Он самозабвенно потянулся вперед и, поймав лицо Осаму в чашу ладоней, поцеловал его в щеку, скулу, висок, ухо, он уткнулся ему в шею, горячо дыша через рот, опаляя жаром испещренную шрамами кожу. Дазай его не трогал. Только внутренне таял, едва заметно потираясь щеками о чужие пальцы.       Ацуши отдышался и отстранился, вновь глядя на возлюбленного. Его глаза лукаво заблестели — ярче, чем до этого порыва нежности — но Накаджима сдержался. Они смотрели на реакции друг друга, подмечали те мелкие детали, которые при обычной близости они бы даже не заметили.       Осаму не отводит взгляд при прямом зрительном контакте, но отворачивает голову в сторону, если касаться его шрамов или смотреть на них слишком долго. Даже если невесомо потрогать сквозь одежду его ребра, можно заметить слабую дрожь — боится щекотки? Или тоже дело в шрамах?       — Можно? — Ацуши смял в пальцах низ его футболки, чуть приподнимая ткань.       — Конечно, — Дазай улыбнулся, хотя было в его улыбке что-то тревожащее.       Задрав футболку, Накаджима в первую очередь посмотрел на шрамы, которые видел не в первый, и даже не в десятый раз, а затем перевел взгляд на чужое лицо и... кое-что заметил. Осаму отвел взгляд, чуть сощурившись в неудовольствии, вскинул брови и расслабил лицо, чуть приподнимая уголки губ в легкой улыбке.       Очевидно, ему никогда не нравился контакт с его шрамами.       Ацуши ни разу этого не замечал. Списывал на перевозбуждение и чувствительность...       — Дазай?       — Да, солнце? — спросил Осаму, и Накаджима мельком перекинул взгляд от его глаз на пресс — и обратно. По глазам было видно — Дазай напрягся.       Но этого было недостаточно, чтобы делать какие-то выводы. Не отводя взгляда от лица возлюбленного, Ацуши провел пальцами по буграм шрамов, ощупывая, заучивая рельеф израненной кожи. Глаза Осаму потускнели, нервно забегали — лишь бы не смотреть на Накаджиму, лишь бы не смотреть на себя, на то, как его трогали...       И Ацуши одернул руку, словно обжегся.       — Тебе... неприятно? Тебе было неприятно все это время? — парень поник от неожиданного осознания, но Дазай взял его руку в обе свои, чуть сжимая.       — Эй, Ацуши, все нормально. Мне приятно, просто... я до сих пор не привык, что ты можешь спокойно видеть мои шрамы. Что можешь их трогать. — Он подвел ладонь Накаджимы к своему лицу и нежно коснулся губами костяшек пальцев. — Когда я без бинтов, мне некомфортно, потому что я чувствую... осуждение, что ли? И оно больше внутреннее, чем внешнее. Ты же меня не осуждаешь.       — Я могу больше не трогать твои шрамы, — начал Ацуши, но Осаму его прервал:       — Пожалуйста, — прислонив чужую ладонь к своему самому страшному шраму от прокрученного внутри ножа в районе селезенки, — трогай. Ты так бережно к ним относишься, — выдохнул Дазай с надломленной улыбкой, склоняясь вперед и зарываясь носом Накаджиме в плечо. — Мне очень приятно.       — Мне... Мне тоже... — тихо проговорил Ацуши, на ощупь ища чужую руку и прикладывая ее к своим собственным шрамам, от ожогов. Он понимал Осаму в этом плане. Не хотелось, чтобы их видели... но хотелось, чтобы принимали.       Страсть не разгорелась, но сердце колотилось заведенным на максимум мотором, у которого к тому же сбилась ось.       — Я думаю, на этом можно закончить, — сказал Дазай, соскользнув ладонью с бока Накаджимы к его пояснице, и притянул его в теплые всепоглощающие объятия.       Ацуши выдохнул, мягко обнимая его в ответ. Несмотря на неожиданное открытие по поводу отношения возлюбленного к собственным шрамам, сердце щемило от нежности, от любви, благодарности... Чувственности. «Я люблю тебя», — захотелось сказать, но он только крепче обнял Осаму, мягко укладываясь вместе с ним на футон.       — Знаешь... Я правда узнал о тебе больше.