Часть 1
11 октября 2022 г., 23:19
«— Дорогой, люби меня, — шептал мне Михаил долгими вечерами в Зимнем дворце, императорских резиденциях, на балах, в саду и в моей кровати, задевая губами чувствительные уши. Он целовал мои руки жадно, не желая отпускать ни на пару секунд. Целовал мои губы нежно и долго, вынуждая меня плавиться под этими трепетными прикосновениями. Ласкал мои плечи, ключицы и шею страстно, не оставляя ни единого шанса на трезвость восприятия и мышления. Я терялся, полностью вверяя в его руки свою судьбу, душу и тело.
Ах, как я был жаден до его любви, как наивно полагал её высшей степенью собственного счастья и удовольствия. Я тянулся к его солнечному свету подобно пташке, что не осознаёт, что солнце не только ясное, но и горячее. И мне казалось, что, даже если я обожгусь, то испытаю счастье от того, что смог коснуться своего солнца. И я касался, полагая страсть тем самым «горячим». Но Михаил лишь грел меня своими лучами, ожогами оставляя лишь редкие алые следы от поцелуев. Находясь так близко, являясь первым и единственным человеком, которому я доверял бы больше, чем себе, он имеет надо мной слишком много власти: у Михаила моё сердце, мои мысли, моя душа и моё тело.
И я бы читал ему стихи, и, коль бы имел хорошие данные в вокале, так пел бы о своей любви! А сам я всё поддавался его простым словам так наивно и сладко, что…
— Дорогой, терпи меня, — грубо говорил мне какой-то чужой человек: у него были красные глаза, грубые руки и волосы острижены как-то некрасиво. Москва вёл себя жестоко, отвечая так на мои жалобы и попытки достучаться до его здравого смысла. Он вовсе выбивал из меня остатки даже малейшего желания жить и веру в лучшее будущее, которое он так наивно представлял. Худшее — что говорил он чистую правду: его отношение ко мне можно было только терпеть.
Терпеть, живя благодаря пустым и бессмысленным, но таким прекрасным воспоминаниям. Иногда даже не осознавая реальность, теряясь в своих местах и фантазиях, я чувствовал себя легко. Но Москва казался мне человеком незнакомым ранее, отличным от того ласкового юноши, которого я полюбил в империи. Дело в том, что я не мог полюбить этого человека. Неужели я был настолько наивным и глупым, что не видел раньше, какой Москва одержимый эгоист.
Он безумен, мнителен и груб. А его паранойя всё чаще задевала меня. Одержимый идеями своего совершённого государства, Москва больше не являлся для меня героем чувственного романа (он их запретил, не принимая почти всю прекрасную литературу (большое упущение!). Всё больше и больше он отличался от моего возлюбленного Мишеньки. Москва не хотел меня понимать, не хотел видеть действительность, отдалялся…
Я благодарен лишь, что он иногда вспоминал, что где-то в холодном Ленинграде был человек, который не только любил его безвозмездно и наивно, но и нуждался в его любви. Изголодавшийся по ласке и вниманию, я и любил, и терпел.
— Дорогой, прости меня, — просил всё тот же Москва, которому в голову, кажется, что-то ударило. Развал СССР, не иначе как, вернул ему важное осознание: Санкт-Петербург всё ещё есть, всё ещё жив, и всё ещё нуждается в любви и заботе. Но это я понимаю сейчас, тогда я не понимал практически ничего. Моё сознание было такое болезненное: под наркотиками ли, во время ломки. Я боялся, не видел в его извинениях смысла и искренности. Москва никогда даже не мог сказать мне за что конкретно извинялся. Извинения за жестокость длиной в век? за грубое обращение со мной? за несправедливое отношение? может быть, за отсутствие искренности и ласки? Думая над этим тогда я терялся в эмоциях и спешил заглушить любые чувства, не желая более чувствовать.
Простить?
Москва покупал мне еду (хотя в стране был кризис), оформлял какие-то документы на реставрацию исторически-значимых памятников Санкт-Петербурга (тогда не значимых для меня, но теперь являющихся моей отдушиной), помогал справиться с зависимостью (мне всё ещё стыдно), он лечил мою душу, не надеясь дотянуться до моего тела. После СССР, где секса не было, меня это не то, чтобы удивляло. Но всё же огорчало. Как может Москва стараться для меня и не просить взамен совершенно ничего? Сложно было осознать, что он всё ещё меня любит. Но по своей наивной неизменной привычке я купился на его голубые глаза. Удивительно, но я не сразу осознал, что вновь изменили цвет.
Тогда я простил.
И сейчас я не жалею о том, что полюбил, вытерпел и простил. Кажется, я не полностью выдержал эту запись, позволяя себе лишние пометки и излишне вольные описания, но всё равно читать их буду только я. Верю, что теперь всё будет хорошо. Мы с Мишей будем счастливы.
20 мая 2010 год»
Александр останавливает взгляд на упомянутой им конструкции «люби, терпи, прости». Читать это сейчас довольно некомфортно, поскольку он не понимает, что происходит в голове Михаила. Обессиленный из-за возникших эмоциональных качелей, Романов всё чаще боится услышать, что ему вновь придётся терпеть возлюбленного. Война разрушает свободу Москвы, растаптывает личность столицы, заставляет прогибаться под систему, в которой ему не место. Романов не видел возлюбленного уже три недели. А приехавший на этих выходных Михаил Московский встретил его холодным потемневшим взглядом, который при определённом угле наблюдения выдавали красный отблеск. Лучше бы он нашёл в себе силы вытерпеть на этот раз.
