Научи меня убивать

      В небольшом протопленном деревянном доме у подножия горного склона ночевал одинокий вечер. Чёрный силуэт маленького домика обнимали порывы завывающего ветра, а домик тот, хоть и не первой прочности, скажем честно, а стоял по-героически выносливо, не дрожал под натиском непогоды, как храбрый солдат. Вьюга этим вечером разыгралась не на шутку, бушевать начала после того, как земля искупалась в последних лучах розового заката, и продолжила, с каждым часом лишь усиливая свой свист. Не повезло всем, кто в этот час оказался далеко от своего дома, а ещё больше не повезло тем, кто, ко всему прочему, ещё и не имел ни малейшего представления о том, как от этой метели спрятаться.       Но девушка, живущая в том домике, в одиночку несущем свой пост в этот мёрзлый вечер, не думала о застрявших в горах охотниках или о путниках, чей маршрут пролегал через опасные дикие места Южного Карафуто в этот час. У неё был огонь, были стены, крыша, а ещё была свежая еда и мягкая постель – в такой компании не захочется думать о ком-то, кто, возможно, в это время, в минуту, когда ты греешь спину у камина, вот-вот окочурится где-то меж замёрзших елей и вязов, нахватавшись ртом бьющего в лицо колючего снега. Нет, такие бедолаги точно были. И пусть они будут. Пускай кто-то из них выживет в неравной схватке с природой, а кто-то сложит голову. Ведь тогда у девушки, что грела руки над потрескивающими в камине дровами, появится работа. А будет работа – будут и деньги, чтобы поддерживать своё выживание.       Ветер завывал в настежь запертых оконных ставнях, бил по крыше. Огонь в камине согревал три небольшие комнатки и освещал весьма просторную для столь небольшого дома гостиную. Тишину, помимо отголосков бушующей за окном пурги, разбавляло тихое приглушённое пение в комнате. Девушка выпрямилась, зачесала за ухо густую прядь огненно-рыжих волос, закуталась в свой тёплый халат, ещё раз взглянула на дрожащее в камине пламя и ушла в другую комнату.       Там её ждал ужин, который сегодня, отнюдь, нельзя было назвать скромным. Из сочного оленьего мяса хозяйка сделала блюдо, по технологии своей напоминавшей японские тонкацу*, зажаренные в панко, только с мясом оленя. Нет, она не была охотницей, точнее сказать, на охоту ей приходилось ходить время от времени, но удачными такие вылазки становились редко. Да и не было у неё умелого мужа, который приносил бы в дом свежепойманную дичь. Зато были благодарные клиенты. И один из них – опытный охотник – как раз занёс сегодня пару кило оленьего мяса в признательность за спасённую жизнь его непутёвого сына. Этот вкусный ужин и приятные слова того старика стоили ей всего лишь пары несложных стежков и простых манипуляций с обезболивающими веществами. Как хорошо, думала она про себя, что в этом мире есть те, кто умеет латать раны, и те, кто умеет одалживать у природы её несметные богатства. И как же хорошо, что и те, и другие не прочь помогать друг другу.       Верно, без взаимной помощи людям не выжить. Вчера она ела холодный суп из овощей и трав, а сегодня – жареную оленину, приправленную мелкорубленной капустой напа**. Благодаря человеческой взаимопомощи один юный парнишка сможет снова сходить с отцом в горы на медведя, оленя или кабана, а одна девушка будет сегодня сыта. Сыта и довольна, прежде чем уснуть.       Так она думала. Так она хотела закончить этот день, не ведая, что судьба уготовила ей. Молодая девушка ошибалась, полагая, что знает, чего ждать от этого очередного одинокого вечера.       Она поместила в рот первый кусочек пышущего жаром хрустящего мяса, когда со стороны входной двери раздались тяжёлые стуки. Тогда же девушка не обратила внимания на эти звуки, ведь по всему дому сейчас дрожали от внешнего грохота и ходили ходуном стены. Это вьюга пыталась с ней общаться, только и всего. Но второй кусочек вкусного мяса она не успела положить на язык, так как стуки повторились вновь, и тогда девушка поняла: это не ветер. Вьюга стучала по-другому, у её ударов хоть и были хаотичные интервалы, но сила удара почти всегда была одинаковой. Да и стучалась метель по окнам, да по стенам. К входной двери из-за крытого крыльца ветер подбирался с большим трудом, а потому не мог учинить такой шум. Кто-то был там, стоял в густой темноте в облаке непроглядной пурги за окнами, стоял на её пороге в момент, когда она наслаждалась редкой минутой вкусного ужина.       Девушку прошиб холодный пот, дыхание участилось, а сердце подпрыгнуло к горлу и забилось в глотке. Страх защекотал пёрышком под лопатками. Стуки больше не повторялись, но девушка всё равно не могла спокойно есть дальше, не убедившись в том, что на её крыльце не стоит посторонний.       «Кого могло принести в такой буран? – она пыталась размышлять трезво, страху поддаваться было нельзя. – Местные? Кому-то нужна помощь?»       Если на её крыльце и впрямь стоит нуждающийся в её услугах человек, она должна открыть дверь, вот, почему она отодвинула стул, тихо и незаметно, без скрежета, и двинулась в прихожую. А ежели там кто-то, кто желает причинить ей вред, то она должна будет защищаться. Вот, почему попутно она достала из кладовой старое охотничье ружьё.       Ступая невесомой кошачьей поступью, хозяйка подкралась к входной двери, крепко сжимая в руках ствол ружья. Не будет только ей от него толку, потому что девушка, как и всегда, забыла щёлкнуть затвор. Ослеплённая испугом от неожиданного вечернего визита, она не смогла здесь и сейчас вспомнить, что ружьё не защитит, если его просто взять в руки. С ним нужно уметь обращаться. Что ж, ладно, по крайней мере, всегда можно ударить прикладом по голове.       Она притаилась у окна, чтобы попытаться разглядеть силуэт вечернего визитёра. Не видно ни зги, лишь фонари, светлячками мелькающие где-то вдалеке, за буграми спящих сугробов. А может, никого уже и нет? Может, если она откроет дверь, то увидит лишь отдаляющие снежные следы, а что лучше всего – и вовсе не будет там никаких следов. Но даже если кто-то и приходил, он не мог развернуться и уйти, ведь в окнах горел свет, и это выдавало хозяйку.       Ружьё наизготовку, палец на спусковом крючке (который с нажатием вызовет лишь повреждения внутри ствола). Аккуратно поддев пальцем массивную щеколду, девушка отворила дверь. В свете резко открывшейся входной двери смелая девушка встала в боевую стойку, уверенно нацелив дуло ружья куда-то в темноту, и закричала, сама не зная, зачем, но, вероятно, инстинктивно она хотела испугать этим кого бы то ни было и сразу дать понять: с ней шутки плохи.       На пороге и вправду никто не стоял. Но лежал.       Под покровом ночи ей должно было сначала показаться, что это просто наметённый сугроб, но девушка сразу же узнала человека. Мужчину. Он лежал на ступенях её крыльца ничком, безмолвный и неподвижный, полуобнажённый.       «Мёртвый?..» – в ужасе предположила девушка, отставила ружьё и кинулась к человеку. Под пальцами, которыми она слегка надавила на его шею, увядающим ритмом пульсировала кровь. Живой! Только, если не поторопиться, он умрёт от обморожения. Нельзя просто оставить его в таком виде и в такую погоду!       Перевернуть этого мужчину на спину не составило особого труда, а вот затащить в дом... Он оказался куда тяжелее, чем думала его спасительница. Она взялась за его предплечья и, кряхтя, потянула в дом, вырвала из колючих лап снежной бури, забрала у голодной непогоды.       Спасённый был заботливо размещён у камина, чтобы оледеневшие и уже изрядно посиневшие конечности согрелись. На мужчине была только больничная рубашка, девушка сразу узнала эту одежду, а потому сделала вывод, что этот мужчина впопыхах бежал от кого-то или от чего-то. Ведь в таком виде не ходят на прогулки, уж точно не по лесу. Его лица она не узнала, не местный, наверное, в поселении его никогда не видела, да и к ней ни разу не захаживал. А может, всё-таки он был ей знаком так или иначе, просто рана на лице не позволяла сказать наверняка? Грязные бинты, все в бесформенных бурых пятнах, опоясывали его голову и прикрывали правый глаз, закрывая при этом немалую часть лица. Профессиональное любопытство то было или же ещё что-то, но хозяйка дома осмелилась разбинтовать рану. На месте правого глаза зияла чёрная дыра.       Мужчина, не приходя в сознание, что-то обессиленно неразборчиво простонал, а затем наконец-то зашумело его сбитое сиплое дыхание. Девушка нахмурилась: рана не то, что бы плоха, но почти свежая, ещё кое-где внутри глазницы сочится сукровица. Видно, что доктор уже поработал над ней, но не закончил работу до конца. Кто-то ему помешал? Или от доктора там было лишь одно название? Как бы то ни было, теперь помочь может только она. Нет, не может – обязана! Хотя бы для того, чтобы узнать, что произошло с этим мужчиной и как он оказался у её порога.       Тихо потрескивающий огонь в камине съел ещё несколько дров и разгорелся сильнее. Девушка укрыла своего неожиданного гостя одеялом, а сама поспешила собрать все необходимые инструменты. Спирта осталось немного, но этого должно хватить, а чистые полотенца уже должны были высохнуть.       Сочное жареное мясо медленно остывало на столе. Той, что так сильно хотела съесть его сегодня, уже больше не было дела до ужина.

***

      Проснуться довелось от падения с кровати, а точнее от боли, занывшей в ушибленном колене. Давненько молодая доктор не чувствовала себя такой уставшей после сна. А всё потому, что сном для неё сегодня были всего каких-то несколько часов дремоты. Нет, обработка раны не заняла много времени, в отличие от волны странных мыслей и догадок, что одолела девушку после того, как она уже ближе к полуночи постирала бинты и полотенца и перемыла хирургические инструменты.       Она хотела доесть свой ужин, но кусок в горло больше не лез. Зато голова полнилась навязчивыми размышлениями: не совершила ли она ошибку, впустив в дом незнакомца? Он точно не местный, на русского, определённо, не похож, разве что с ороки у него были какие-то общие черты, да и в то верилось с трудом. Он азиат, вероятнее всего, японец. Уж больно знакомыми казались ей черты его лица, а потому в какой-то момент её уверенность в том, что мужчина из Японии, достигла где-то примерно девяносто процентов. И у него не только не было правого глаза, но ко всему прочему его лицо украшали симметричные шрамы, тянущиеся от уголков челюсти к скулам. Перед ней был человек, который не раз попадал в крупные передряги, граничащие со смертью. Преступник? Или солдат, побывавший на передовой? Вряд ли мирному гражданину будет нужда сбегать из больницы с ещё не зажившей раной и бросаться, сломя голову, в побег через пургу.       И всё-таки кто он? Тот человек, который лежит в её гостиной...       Любопытства за ночь не убавилось, а скорее даже наоборот – оно разгорелось с новой силой, как пламя пожара на ветру. Как только боль в колене утихла, и девушка вспомнила о случившемся, она быстро накинула платье, кофту с длинными рукавами и пошла в гостиную, не удосужившись даже прикрыть постель.       Спустя ночь, метель стихла, будто и не было её вовсе. Девушка слышала сквозь марево полусна, как вой ветра стих к утру, как замолчали наконец оконные створы. Сейчас было восемь часов утра, а за окном в посеребрённой белизне на ясном небе светило сонное солнце. Его первые лучи немощно пробирались в пустую гостиную. В смятом ватном одеяле у истлевшего камина никого не было.       Девушка хватилась своего ночного пациента, судорожно завертела головой, полагая, что он мог прятаться в углах комнаты. Куда он делся! Неужели ушёл, ничего не сказав? Или же ей и вовсе всё это приснилось? Нет, события сегодняшней ночи точно не были сном, ведь вымытые инструменты всё ещё были разложены на столе, на полотенце, и отбрасывали металлические блики.       Инструменты... все, кроме одного, который вчера так и не пригодился...       А где скальпель?!       Не успел девушку прошибить холодный пот, как со спины её кто-то грубо схватил под руки, обездвижил, поставил подножку, заставив её слегка прогнуться назад, и приставил к горлу нож. Нет, не нож – её скальпель.       – Не дёргайся, если не хочешь, чтобы я вскрыл тебе горло, – прохрипел тяжёлый голос из-за спины в опасной близости к уху.       Ошибка! И всё-таки это была ошибка! Смертельная ошибка!       Девушка замерла, затаила дыхание. Меньше всего ей хотелось, чтобы рука этого неблагодарного чужака ненароком дрогнула и полоснула кожу на её шее. А вдруг ему и не нужно было, чтобы она покорно соблюдала его условия? Вдруг для того, чтобы пустить ей кровь, ему достаточно было просто этого захотеть?       Она сглотнула в ужасе. Спустившимся по глотке комом почувствовала тонкое остриё скальпеля. Нет, она не даст убить себя какому-то психу, чьего имени даже не знает!       – Вот, значит, какие нынче мужчины пошли? – она приправила свой провокационный вопрос насмешкой, сама же внутри дрожа от страха. – Она его полночи обхаживает, несмотря на то, что совсем не знает, кто он и откуда, латает его раны, отогревает. А он ей – утром лезвие к горлу.       – Я уже побывал на операционном столе, – скальпель щекотнул кожу, скользнул вверх к подбородку, заставив девушку запрокинуть голову назад. – К сведению: тот врач не выжил.       – Вы думаете, одна операция спасёт ваше положение? За такой раной, как у вас, нужен ежедневный уход, пока кожа не стянется. И уж грязные бинты, которые едва держались на вашей голове, явно не ускорят процесс заживления.       – Мне не нужен медицинский надсмотр.       – Зато людям, приходящим ко мне, он бывает нужен. Так что, будьте добры, не лишайте их шанса быть спасёнными, как лишаете себя.       Хватка мужчины вдруг ослабла, холодный металл отстранился от шеи, больше не намереваясь угрожать. Девушка облегчённо выдохнула: её дерзкая попытка защитить свою жизнь всё-таки сработала! Значит, ещё не всё потеряно, значит, с этим резким парнем есть возможность договориться.       На всякий случай всё же девушка отпрыгнула подальше, сама не зная, зачем, потрогав своё горло, которое она уже успела представить вывернутым наизнанку. Перед ней стоял её ночной гость: среднего роста крепко сложённый мужчина с уставшим взглядом пронзительно чёрных глаз (точнее, одного глаза). Чёрные блестящие волосы, подстриженные андеркатом, лишь слегка растрепавшиеся, были зачёсаны назад над выбритыми висками и затылком. На подбородке красовалась небольшая аккуратная борода-эспаньолка. Он выглядел спокойным и хладнокровным, казалось, будто это вовсе не он только что схватил её и грозился убить. Подбросив скальпель в воздухе, он поймал его прямо за остриё, как какой-нибудь цирковой фокусник, и протянул рукояткой вперёд девушке в мирном жесте.       – Так вы доктор? – спросил он.       – А по этим инструментам что, не очевидно? – она забрала из его рук свой скальпель, которым чуть не оказалась разделана, как свежепойманная форель.       – Некоторые маньяки-извращенцы тоже держат при себе такой арсенал.       – Ну, если я маньяк-извращенец, то вы, я полагаю, Его величество Николай Александрович, – она вернула скальпель обратно на полотенце, стянула его по краям, сгребла все уже подсохшие инструменты и решила, что лучше будет убрать их от греха подальше (а точнее, подальше от этого непредсказуемого человека).       Он тихо усмехнулся её необоснованной дерзости. Что уж там говорить, девушка и сама внутри поражалась себе и своей смелости! Этот мужчина, теперь понятно, запросто мог убить, не моргнув и глазом. Только всё же её он не убил, а выслушал и понял, что был не прав. Хотя бы за это, вероятно, стоит быть к нему снисходительнее. Да и не могла она долго злиться на того, кого видела вчера в столь беспомощном состоянии. Ему явно ведь нужна помощь, даже если он сам отрицает это, именно поэтому он и схватился за скальпель. Мужчины нередко бывают такими, доктор знала: ни к месту горделивыми, упрямыми и глупыми, не позволяющими никому думать, будто им нужна помощь. Повидала таких, истекающих кровью, задыхающихся, но продолжающих вопить о том, что «всё в порядке».       – Что это за место? – спросил мужчина, чуть отодвинув занавеску и украдкой выглянув в окно, пока девушка брякала хирургическими инструментами в соседней комнате.       – Мой дом, – ответила она, повысив голос. Но это было не то, что он хотел услышать.       – Далеко ли этот дом от Ако?       – От Александровска? – девушка вновь появилась в комнате, с некоторым удивлением глядя на мужчину. – Да поди далековато. Километров восемьдесят, может быть. Здесь рядом только небольшой охотничий посёлок стоит. Погодите... Так вы из Александровска в таком виде прибыли? И в такую метель! – её глаза округлились, она прикрыла рот ладошкой. – Что же с вами приключилось?       Вглядываясь куда-то вдаль за окно, пробираясь взглядом сквозь деревья и белоснежные холмы сугробов, туда, где виднелся купол старой церквушки, мужчина вдруг снова усмехнулся, но теперь уже его улыбка показалась куда добрее и безмятежнее. Он отпустил занавеску, вновь развернулся к хозяйке дома и сказал:       – Может, у доброго доктора найдётся для нерадивого пациента чего поесть? И... – он потянул горловину своей больничной рубашки, заглянув под неё и убедившись, что кроме этой тряпки на нём всё-таки ничего нет, – какая-нибудь одежда?       Девушка по-учительски строго сложила руки на груди, выпятила грудь вперёд, но не смогла сдержать предательски растягивающейся улыбки.       – У этого доброго доктора имя есть, между прочим.       Действительно, ей богу, долго он ещё собрался поражать её своим невежеством!       – Я Виктория.       – Огата, – представился в ответ мужчина со шрамами.

***

      – И всё-таки я не ошиблась, когда подумала, что вы, Огата, японец. Ещё и Александровск-Сахалинский зовёте «Ако».       Жаренное оленье мясо томилось на медленном огне маленькой каменной печки и сочилось ароматами по всему дому. Пусть оно уже не будет таким вкусным, каким было вчерашним вечером, но оно по-прежнему съедобно и не утратило своего чудного запаха. Виктория подкармливала печь дровами и приглядывала за мясом, которому совсем немного требовалось времени до готовности, в конце концов, оно нуждалось лишь в лёгком разогреве, чтобы не сильно испортить вкус. Огата же сидел за столом и осматривался вокруг.       Дом этой девушки выглядел небогато, весьма скромно, но не бедно. В просторных комнатах мебели было немного, по крайней мере, в гостиной и кухне, которые Огата успел увидеть. Словно она нуждалась в большом количестве свободного пространства и не хотела захламлять комнаты ненужными предметами интерьера. В доме было чисто, особенно в гостиной, кажется, там Огата даже сумел уловить хлорированный запах, какой обычно витает в стенах медицинских госпиталей, и запах спирта. Именно там она и делала ему перевязку, верно? В кухне же было немного свойственного этой части дома беспорядка: девушка ещё не успела избавиться от следов вчерашней готовки. И, по правде говоря, это отчасти смутило её, когда она привела в кухню своего гостя, но виду не подала, держала лицо. Пускай думает, что она так всё и задумала.       – А вы называете его Александровск-Сахалинский. Значит, вы русская? – ответил ей Огата, подперев подбородок рукой. Хоть он и задавал вопросы с пытливостью, но вид у него был незаинтересованный, будто бы даже скучающий. – Откуда так хорошо знаете японский?       – Если говорить о моей крови, то русская она только наполовину. А японскому меня научил отец, японец.       – Ясно. Вот, почему вы такая красавица.       – А? Что? – Виктория ненароком ошпарила палец о раскалённый котелок с мясом.       – Говорят, что хафу*** берут все самые лучшие генетические качества от обоих родителей, принадлежащих разным культурам, и потому имеют очень красивую внешность.       Облизнув ошпаренный палец, Виктория подула на быстро краснеющую область кожи. Кажется, пылал сейчас не только её палец, но и лицо.       – Вы... и вправду так считаете? – смущённая, спросила она.       Огата не ответил ей, только молча смотрел, как она лижет свой палец и дует на него. В его словах не было лукавства, как не было в нём намерения специально смутить проявившую к нему доброту девушку. Однако стоит сказать, что и привычки делать беспочвенные комплименты у этого мужчины не водилось. Только вот не сказать этого он всё же не мог. Потому что его глаза видели красоту, а Огата привык говорить то, что видит и думает. Густые вьющиеся волосы цвета растопленного мёда наверняка достались ей от матери, цвет глаз – тёмно-карий, яшмовый красный, – от отца, а их форма – большие с едва заметным азиатским разрезом, который придавал глазам большую выразительность, – смешалась от обоих родителей. Губы чуть пухлые, нос прямой, правильной формы. Её кожа была белой с небольшими вкраплениями желтизны, по тонкой шее и ключицам рассыпаны родинки. Огата признавался сам себе, что никогда не видел таких красивых женщин даже среди самых дорогих гейш Асахикавы.       Интересно, почему девушка, подобная ей, живёт одна в такой глуши? Огата рассеялся в подозрениях: наверняка и она не так чиста, как кажется.       – Ох, точно, отец! – вдруг вскрикнула Виктория, словно на неё снизошло какое-то вселенское озарение.       «Отец»? А может, всё-таки и не одна она вовсе тут живёт...       Виктория сняла с огня мясо, понюхала, выдохнула с аппетитом и улыбнулась. Жареная оленина совсем не подходила для завтрака, но выбирать было не из чего. Дрова в печке продолжали тихо потрескивать, скоро в кухне стало гораздо теплее, как, в общем, и в других частях дома. Виктория поставила котелок на стол и сообщила, что можно приступать к еде. Огата всё это время с вопросом смотрел на неё, ожидая объяснения неожиданного выкрика, но стоило только аромату сочного мяса достигнуть его носа, как тут же его перестало волновать всё, что находится вне тёплого котелка.       – Я всё размышляла, чем могу удовлетворить вашу просьбу об одежде, – сказала Виктория, быстро погрузив один кусочек мяса в рот. За стол она всё же не садилась. – Дело в том, что у меня в доме нет мужских вещей.       Нет, всё-таки и вправду одна.       – Так я думала, пока не заговорила о своём покойном отце, и кое-что вспомнила. Сейчас вернусь.       Она быстро выскользнула из кухни. Огата остался один на один с целым котелком жареного мяса, и, видит Бог, готов был в одиночку разделаться с ним. Мясо и вправду было вкусным и сочным, не было и мысли о том, что пожарили его не прямо сейчас, а вчера вечером. А обмакнутое в сыром яйце, миску с которым Виктория поставила на стол, прежде чем убежать в соседнюю комнату, эта оленина становилась не просто едой, а едой Богов!       Виктория успела вернуться прежде, чем Огата слопал половину котелка (несмотря на то, что находится в этом доме всего несколько часов, да ещё и размахивал недавно скальпелем, он не спешил загонять себя в сковывающие рамки приличия). И она принесла с собой небольших размеров деревянный ящик с крышкой, как у шкатулки. Открыв её, девушка достала тёмно-синий армейский мундир с коротким стоячим воротником.       – Эта форма принадлежала моему отцу когда-то. Если бы ему довелось дожить до окончания войны, то здесь, я уверена, он мог бы носить медали или ордена, – она указала на левую сторону мундира и мягко улыбнулась.       – Ваш отец служил в японской императорской армии? – удивился Огата, позабыв даже о еде, и внимательно оглядел униформу.       – Верно. В 1905-м он был сержантом. В этом звании и погиб.       Странным стечением обстоятельств это было или же судьбой, Огата не мог сказать. Он мог только смотреть на эту униформу, что преследовала его, и думать о том, что не может принять добрый жест этой девушки по ряду причин. И одна из них – её любовный взгляд на этот мундир, её невообразимая боль в глазах, что затаилась в предчувствии вынужденной разлуки. А вдруг он наденет это, и она... станет так же смотреть и на него? Будет чертовски неловко и неправильно.       – Для вас ведь эта униформа – ценная семейная реликвия, я прав? – спросил Огата, после того как проглотил очередной кусочек мяса.       – Да. Поэтому мне совсем не хочется давать её кому-то... – признавшись, Виктория чуть помрачнела. – Но, знаете, если отдать семейную реликвию значит – помочь тому, кто в этой вещи нуждается, я предпочту, чтобы отцовская форма сослужила вам добрую службу, нежели так и продолжила без дела лежать и пылиться в кладовой среди старья и хлама. Я всегда знала, что эта вещь ещё сможет оказаться полезной. Потому, может быть, я и хранила её всё это время.       Этот мундир выглядел совсем как новенький. Судя по всему, его бережно стирали и отпаривали, чтобы с годами ткань не портилась и оставалась в презентабельном состоянии. Словно кто-то ещё собирался выйти в свет в этой форме, и словно кого-то эта униформа преданно ждала все эти годы. Эта одежда подходила Огате лучше, чем что-либо – одежда, к которой он привык, одежда, которая делала его тем, кто он есть.       И всё же...       – Не думаю, что я могу её взять.       – Нет, можете. Я настаиваю!       – Вы же только что сами сказали, что не хотите её отдавать.       – Всё так. Но ещё больше я не хочу, чтобы вы разгуливали по моему дому и, уж тем более, по улице в больничной рубашке.       И что только несёт эта женщина! Пытается убедить саму себя в том, что может закрыть глаза на свои чувства и память ради того, чтобы один совершенно не знакомый ей мужчина оделся по-человечески. Таких людей, как она, называют сердобольными, верно? И такие люди в жизни Огаты встречались категорически редко, но всё же встречались. Особенно в последнее время.       Она ему кое-кого напоминала. Верно, она была похожа... на него...       Раздавшийся из прихожей стук прервал их разговор. Нервно вздрогнув, Огата метнул настороженный взгляд в сторону входной двери, в которую после трёх вежливых коротких стуков ещё продолжали неразборчиво постукивать. Виктория посмотрела на него, и ей показалось, что в этот миг Огата даже перестал дышать. Он замер, вслушиваясь в тишину и приглушённые голоса за дверью, как замирают охотящиеся животные. Виктория была уверена, будь у него уши, такие, например, как у волков или рысей, они бы сейчас стояли торчком и вздрагивали, реагируя на малейшие звуки. Он боится, что это может быть человек, лишивший его глаза?       – Наверное, это люди из посёлка. Иногда местные заходят ко мне, если им нужна медицинская помощь, – она попыталась успокоить его взыгравшую подозрительность.       Виктория быстро сложила солдатскую униформу обратно в ящик и закрыла крышкой. Затем она попросила Огату затаиться и не покидать кухню, а сама вышла в гостиную и прикрыла за собой тёмно-зелёные с выцветшим золотистым узором шторы-занавески. Двери в кухню у неё не было, но, чтобы скрывать от глаз посторонних иногда разворачивающийся на кухне беспорядок, Виктория придумала натянуть над дверным проёмом верёвку с занавесками.       Вот ведь! Теперь и сама Виктория боялась, что за дверью стоит человек (или ещё хуже – группа человек, банда преступников, маньяков-извращенцев, террористов или инакомыслящих врагов народа!), который оставил на лице её сегодняшнего гостя эту ужасную рану. Стоит там, на крыльце, и безмятежно подкидывает в руке глазное яблоко с чёрным зрачком.

***

      Никаких преступников и других страшных людей с глазом Огаты в руках за порогом не оказалось, к счастью. Всего лишь знакомые Виктории старичок и его внучка, которые уже не раз обращались к ней за помощью и сами, бывало, выручали одинокую девушку.       Именно от этого старика, которого звали Фёдор, полпосёлка когда-то и узнало о живущей на отшибе, у подножия горы знахарке с чуткими руками и добрым сердцем, а другая половина посёлка – от той половины, что узнала от Фёдора и его семьи. Девушку эту Фёдор встретил в лесу, когда и он, и она были на охоте. Она позабавила его своим абсолютным неумением поймать даже мёртвого зайца, а уж как потешно она держала наскоро сколоченный лук! Не поддавалось ей никак охотничье дело, только вот по-другому она не могла: не будет упорствовать, сдастся, опустит руки – умрёт от голода. Это стратегия выживания, и уж ей-то она была научена. Вот почему для этой упрямой девушки не всё ещё потеряно. Так тогда подумал Фёдор и приказал своему сыну Богдану дать девице ружьё и показать, как им пользоваться. В тот день Виктория подстрелила свою первую дичь – сахалинского соболя – и получила в благодарность то самое ружьё от Фёдора за спасённую от обморожения жизнь его сына. А Богдана он с тех пор то и дело сватал к одинокой красавице-лекарке.       – Что ж вы, Фёдор Иванович, снова в горы поднимались? Не возраст ведь уже, оставьте это сыновьям и зятьям. Спина ваша вам за ваше вредное упрямство спасибо не скажет, – причитала Виктория, размещая старика на диване.       – Та поди шо спина, шо ноги, одна беда – отвалятся, таки я ползком на охоту соберуся. Одних этих олухов в лесу оставь – как пить дать, пропадут пропадом.       Дедок с длинными серебристыми волосами, собранными в жидкий хвост, шипел и морщился, лёжа на животе, пока доктор ощупывала его больную спину, проверяя на наличие новых источников боли.       – Зря вы так. Вы воспитали хороших сыновей и умелых охотников.       – А почём вы тогда, голубушка, за Богданку моего замуж-то не идёте? – провокационно оскалился Фёдор Иванович. – Он парень рукастый. Во всех смыслах, хе-хе. Не обидит и другим в обиду не даст. Доколе ж такой красавице в девках-то ходить!       – Я невезучая. Притягиваю к себе всякие беды. Мужчинам лучше держаться от меня подальше, – улыбнулась Виктория. А после она слегка сдвинула брови и вновь стала серьёзной лекаркой, надеясь убежать от темы разговора. – Так. Сегодня я дам вам мазь, которую вы должны будете втирать в поясницу два раза в день. Сейчас я сама нанесу её, но вечером и во все последующие дни вам с этим должен будет кто-нибудь помогать.       Маленькая белокурая девочка, что всё это время сидела в кресле, послушно сложив руки на коленях, быстро подняла вверх правую руку. Её глаза горели любопытством и неподдельным энтузиазмом. Она заявила:       – Я буду помогать! Я помогу дедушке вылечить спину. Доктор Давыдова, я справлюсь, только научите меня!       – Машенька без умолку о вас треплется, – ворчливый голос Фёдора сменился тёплым обожанием. – Говорит, хочет, как доктор Давыдова, людям помогать да уметь стряпать всякие снадобья волшебные. Мечта у неё появилася – врачом стать.       – Дедушка! – Машенька смутилась, надула розовые щёки.       – Да ты ж ток глядь, на лице у тебя всё написано, рыбонька. Глаза блестящие выпучишь и смотришь на доктора, когда она за работой.       Девочка превратилась в нахохлившегося кукушонка с красными ушами и щеками, и Виктория улыбнулась, глядя на неё. Иметь мечту – это прекрасно, особенно ту, в которой твоим предназначением становится помощь людям. Так доктор сказала маленькой мечтательнице, пока доставала ступку и пестик. И всё это время Машенька слушала её с преданной внимательностью и смотрела на неё полными трепета глазами, какими прихожане в церкви смотрели на своего пастыря и внимали его речам. Прав всё-таки был старик: и не пытается скрыть своего восхищения!       Мазь от хондроза Фёдора Ивановича уже была почти готова, так как Виктория изготовила её несколько дней назад из размягчённого сливочного масла, сырого куриного яйца, уксуса и ржаной муки. Такой массе необходимо было настояться в холодном месте пару дней, поэтому доктор пообещала, что к следующему визиту мазь будет готова. Сейчас ей оставалось только добавить в неё пару щепоток толчёной полыни. Которую она забыла переставить из кухни в свой шкафчик с ингредиентами для лекарств.       – Вот ведь, полынь оставила на кухне, – вздохнула доктор.       – Не переживайте, я принесу! – почувствовав, что может оказаться полезной своей героине, Маша сей миг встрепенулась.       – Спасибо, Машенька. Ты просто зол... Стой, нет, погоди, не ходи туда!       Польщённая Машиным вниманием и восхищённая её желанием участвовать в процессе медицинского лечения её дедушки Виктория на мгновение забыла, для чего задёрнула занавески в дверном проёме кухни. Но когда вспомнила, прыткая девочка уже юркнула меж тех занавесок и исчезла в кухне. Виктория успела только дёрнуться с места, но было уже поздно.       Всё пропало! Её неожиданный ночной гость обнаружен! Не было почти ничего страшного в том, что его увидит маленькая Маша, но она, и гадать не надо, выйдет и задаст доктору любопытствующий вопрос: «А там у вас на кухне кто?». Тогда же этот вопрос всколыхнёт и любопытство Фёдора Ивановича, а он – русский человек старой закалки, точно осудит якшанье с японцем. Виктория ничего не успеет ему объяснить, не успеет найти оправданий. И тогда её непогрешимый образ добродетели в глазах жителей посёлка рассыплется, как песочная башня.       К слову, по этой же причине никто из посёлка и не знал, что у одинокой лекарки есть и вторая фамилия...       Можно ещё успеть влететь на кухню и попросить Машу никому не рассказывать о человеке, которого она там увидела. Точно! Девочка без ума от неё, она точно не откажется выполнить маленькую просьбу и держать в секрете то, чему стала свидетелем! Но Виктория слишком долго думала об этом. Когда она поставила посуду (она думала, что поставила, на самом же деле нервно бросила), Машенька уже выпорхнула из кухни с банкой, набитой листьями и стеблями душистой полыни.       – Вот, держите, доктор Давыдова! – улыбаясь от уха до уха, Маша протянула доктору банку. Она выглядела такой довольной, словно только что спасла целый мир, а не просто сбегала на кухню за банкой с травой.       Виктория сглотнула, чувствуя, как к спине по шее скатывается дорожка пота, а затем облегчённо выдохнула. Она взяла банку, улыбнулась девочке, поблагодарила её ещё раз и потрепала по голове. Кажется, Маша никого не увидела на кухне. Она не увидела Огату, а потому не прозвучало того компрометирующего вопроса, которого Виктория уже успела испугаться настолько, что задрожали колени. Или же... Машенька настолько умна, что сумела догадаться о важности сохранения тайны загадочного чужака с кухни её любимой доктора? Как бы то ни было, Виктория не почувствовала, чтобы девочка каким-либо образом изменилась, когда вышла в гостиную, ничего не тронуло её взгляда и искренней улыбки, эта была всё та же ничего не подозревающая девочка. Так или иначе, Виктория не поймёт, что произошло, пока сама не окажется на кухне.       По просьбе девочки, мечтавшей в будущем стать врачом, Виктория рассказала, как готовила эту мазь, попутно измельчая полынь и добавляя её в слегка подогретую уже готовую массу. Маша слушала, запоминала, задавала вопросы. Она была примерной ученицей, только вот Виктории эта мысль мало понравилась. Не дай Бог всё это обернётся тем, что девочка попросит учить её медицинскому делу! Виктория совсем не считала себя человеком, способным обучать кого-то, но отказать этим сияющим голубым глазкам будет так невероятно сложно. Хотелось бы этого избежать.       Затем прошла наглядная демонстрация нанесения мази на больное место. Машенька тоже попробовала и чуть не запищала от радости, когда девушка похвалила её. Фёдор только умилённо добродушно ухал, как старый филин.       Дав несколько рекомендаций по хранению и использованию мази, доктор Виктория Давыдова отпустила своего пациента и его внучку. Фёдор Иванович утверждал, что его спина от прикосновения «волшебных ручек» доктора уже болит намного меньше, а Машенька сказала, что будет строго следить за тем, чтобы дедушка мазал спину ровно три раза в день, как завещала доктор. «Два раза. Мазать нужно два раза в день», – с неловкой улыбкой поправила её Виктория, и девочка вмиг покраснела, поправив себя. Старик пытался всучить доктору пригоршню монет в благодарность за очередную услугу, тайком протягивал их из кармана, пряча под тканью, словно передавал контрабанду. Виктория тихо хихикнула. Как бы сильно ей не нужны были деньги, она наотрез от них отказалась. С другими она, бывало, даже наглела и просила вместо шкурок, мяса и прочих полезных вещей, которые ей предлагали выздоровевшие пациенты, именно денежную валюту, потому что ей нужно было на что-то покупать труднодоступные лекарства. Но только не с семьи Фёдора, только не с них.       – Дай вам Бог здоровичка, голубушка! – дед приподнял тёплую ушанку с головы в жесте прощания.       – Всего хорошего, доктор Давыдова! – махнула закутанной в варежку ручкой широко улыбающаяся Машенька.       – Берегите себя! – как обычно, попрощалась Виктория, махая рукой уходящим по тропинке пациентам.       Щеколда входной двери вновь со скрипом щёлкнула. Виктория вернулась в гостиную, где на неё с рабочего стола смотрели приготовленные инструменты. Не стоит, наверное, пока всё это убирать по местам, подумала девушка, почувствовав, что кто-нибудь ещё обязательно придёт в ближайшее время. Она ничем не могла объяснить это чувство, просто что-то внутри подсказывало ей: день только начался, и работы сегодня может оказаться больше, чем вчера. Виктория укуталась в свою тёмно-бордовую вязанную кофту с длинными рукавами и направилась на кухню. Пора было проверить, куда всё-таки делся Огата.       Стул, на котором сидел Огата, когда Виктория покидала кухню, и вправду сейчас пустовал, а в котелке уже не было ни единого кусочка мяса. Заметив это, девушка недовольно скривилась и разочарованно вздохнула. Коробка с семейной реликвией была нетронута, стояла ровно в том же месте, где она её и оставила. Стоило Виктории только лишь подумать о том, чтобы позвать Огату, как его голос раздался из-за печки, из тёмного угла, куда не добирались пробирающиеся сквозь окно солнечные лучи:       – А вы и впрямь сама доброта, доктор Давыдова.       Сделав многозначительный акцент на последних словах, он расплылся в уличительной ухмылке. Виктория смогла это заметить, когда мужчина выбрался из своего укрытия.       – Подслушивать некрасиво, знаете ли, – за отчитывающим фырканьем маскировалось смущение.       Значит, он спрятался. Значит, девочка в самом деле не заметила его. Как же приятно было узнать, что этот мужчина умеет чувствовать опасность и действовать без промедлений. Хотя именно на такого человека он и был похож, подумалось в этот момент Виктории.       Взгляд Огаты вновь ускользнул за окно, патрулируя окрестности. Осторожность была его вторым именем, решила доктор. Осторожность... или паранойя?       – Почему вы отказались от оплаты? Неужто в этом маленьком домике есть подвал, в котором хранятся тонны золота?       – В этом маленьком домике действительно есть подвал, только вот о том, чтобы он был забит золотом, я могу только мечтать, – ответила Виктория, убирая со стола пустой, ещё слегка дымящийся котелок. Вслух ворчать за бессовестно съеденный завтрак она не стала, но внутри кричала от возмущения. – Там у меня только лекарства и ингредиенты для них. Ну и, конечно же, трупы умерших пациентов, на которых я провожу свои безумные извращённые опыты.       Взгляд Огаты плавно переместился от окна к девушке. Она в настроении язвить, даже после того как он съел всю её еду и чуть не поставил под удар её репутацию среди местных жителей? Огата довольно оскалился.       – Плату за свои услуги я беру со всех пациентов, чтобы содержать этот подвал. Многие лекарства я не могу получить из природных материалов сама, поэтому приходится их покупать, и стоят они немалых денег, – Виктория окунула котелок в ведро с тёплой водой, вынула и натёрла песком. – Но брать деньги у этого старика и его семьи я попросту не могу. По крайней мере, не постоянно. Он помог мне обжиться здесь и стать в посёлке уважаемым человеком. Он сам охотник и часто приносит мне свежее мясо, так я не голодаю. Я в долгу перед ним.       – Вот как, – мужчина растянулся на стуле, повис на его спинке. – Значит, тот русский дед – исключение из правила, потому что полезен вам?       – О, вам об этом переживать не стоит, господин Огата, – она мило улыбнулась, обернувшись к нему через плечо. – С вас я возьму плату по полной программе.       Огата притворно улыбнулся ей, и улыбка эта говорила: «Поглядим ещё».       Ей стоило вести себя сдержаннее, Виктория отчасти ругала себя за порой выплёскивающийся яд. Пусть она и слыла по посёлку «очаровательной доброй знахаркой с красивой улыбкой и волшебными руками», но её характер никогда не был настолько мягким, какой вообразили её люди. Машенька видела в ней умную и красивую девушку, на которую она мечтала стать похожей. Фёдор – хрупкую и нежную девчушку, которую скорее надо отдать замуж за хорошего мужика (желательно – за кого-нибудь из его холостых сыновей). Но всё это было лишь призрачным образом, который она сама выстроила вокруг себя, чтобы завоевать доверие местных, и в этом, по крайней мере, была убеждена сама Виктория. Она попросту не могла быть такой на самом деле. Отчасти потому, что врачевание – не тот род занятий, при котором покладистый характер станет хорошим подспорьем. Врач, считала девушка, должен иметь жёсткий стержень, и наравне с любовью к людям уметь порой создавать стену между собой и пациентом. Эмпатия – эмпатией, но когда через тебя проходит столько людей, ты не можешь позволить себе вбирать в себя чувства каждого из них, иначе рискуешь раствориться в чужих проблемах. Холодный рассудок – вот, чем должен заручиться врач, чтобы вовремя сказать себе: «Я не буду жалеть этого человека. Я просто возьму и вылечу его!».       Тонкие дорожки воды наперегонки побежали по гладким бокам поставленного на ребро к стенке чугунного котелка. Вскоре после того, как посуда была вымыта, Виктория спросила Огату:       – Мне вот, что интересно... Как вы вообще поняли, о чём я с ними говорила? Вы что же, знаете русский?       – Вот ведь, – вздохнул он, приглаживая свои волосы. – Вы меня раскусили. На самом деле я шпион Его величества, засланный на Южный Карафуто, чтобы убить всех одиноких докторов, что живут в лесах и скрывают своё смешанное происхождение.       – Знаете, диалог не получится, если мы будем кидаться друг в друга колкостями.       – Не я это начал, доктор Давыдова.       Его маленькая лисья ухмылка уже начинала раздражать. Они меньше суток всего знакомы, а уже позволяли друг другу заводить разговоры в тупики неуместными шуточками? Это знакомство обещало быть неординарным и, вероятно, ни к чему хорошему не приведёт.       Виктория продолжала пилить Огату прищуренным взглядом, подозревая теперь ещё больше, что он не просто японец, случайно оказавшийся на севере. Тишина накалялась, молчание приобретало ледяной звон.       – Как звучит ваша настоящая фамилия? – спросил Огата. Его голос вдруг обзавёлся металлическим оттенком, точно мужчина был констеблем на допросе подозреваемого.       – Об этом вы узнаете лишь в том случае, если расскажете мне, кого вы всё время высматриваете в окне, и кому понадобился ваш правый глаз, – ответила Виктория, не желая сдавать позиции.       Несколько секунд молчания. Огата отвёл взгляд, будто размышляя о чём-то, слегка повернул головой, а затем вновь посмотрел на неё. Она до последнего не верила, не тем он казался ей человеком, который так скоро раскроет ей свои карты и прогнётся под условия, но... Неужели сейчас он обо всём ей поведает!       – У вас посетитель, доктор, – сказал Огата.       И сразу после этого в дверь увесисто постучали. Девушка почти что подпрыгнула на месте от неожиданности. «Вот это слух!» – она мысленно поразилась, нет, даже ужаснулась.       Напоследок им с Огатой довелось перекинуться неоднозначными косыми взглядами, после чего Виктория побежала открывать дверь. Пусть разговор и накалился, и пусть он был прерван, но уж точно не закончен.       Пробегая мимо комода в гостиной, она взяла свою резинку для волос и собрала ленивый хвост. Удивительно, а ведь странное чувство не обмануло: и впрямь ещё гости пожаловали! На этот раз, в сердцах понадеялась Виктория, кто бы там ни был, он не сунется на её кухню без разрешения. Эти опасения делали из неё преступницу, покрывающую какие-то свои грязные делишки. Ох, если бы не этот подозрительный одноглазый японец! Одни проблемы от него! Наверное, его стоит выпроводить как можно скорее.       Виктория отодвинула щеколду, отперла дверь. И сей же миг её до костей пробрал дикий ужас, какой не настиг её даже под остриём скальпеля. На пороге её дома стоял высокий и крепкий молодой мужчина в чёрном пальто и больших чёрных кирзовых ботинках. Увидев хозяйку дома, этот мужчина опасно осклабился и довольно прорычал на русском:       – Нашёл.       Встреча, которая должна была произойти рано или поздно. Встреча, от которой девушка и пряталась в глуши среди молчаливых деревьев и сугробов.