Научи меня убивать

      Стиснув зубы, Виктория, что есть мочи, навалилась плечом на дверь. Она изо всех сил, так, будто от этого зависела её жизнь, старалась стереть линию света, просачивающуюся между дверным косяком и дверью. Но тот, кто стоял с другой стороны, был куда выше неё и намного сильнее. Пробивной удар в дверь отбросил Викторию назад. Она влетела в стену, точно мешок с опилками, больно ударившись плечом.       Огромная плечистая фигура шагнула внутрь дома. Мужчина со светло-русыми, убранными за уши волосами властно глядел на кряхтящую у стены Викторию, что в ответ ему оскалилась и нахмурилась. Густая колючая щетина покрывала всю нижнюю половину его лица, хотя раньше, подумала Виктория, её не было. Он искал её повсюду, искал свою беглую любимую по всему острову, забывая даже побриться! Ах, что за страсть!       – Ну, здравствуй, милая, – расплывшись в ядовитой ухмылке, мужчина двинулся к Виктории. – В чём дело? Неужели ты не рада видеть своего мужа?       – Ха, муж, объелся груш! – ощетинилась Давыдова, выпрямившись. Как и в случае с нападением сегодня утром в собственной гостиной, она пыталась выглядеть дерзкой и неприступной. Ну что за день! – Я тебя знать не желаю. Пошёл вон из моего дома.       В мгновение ока, противореча всем законам физики, громила оказался в опасной близости к Виктории. Его локоть уткнулся в её плечо, правая рука бессовестно надавила на ключицы и впечатала девушку в стену. Из Виктории вырвался сдавленный комок прерванного на мгновение дыхания.       – Что за непутёвая жена, – нарочито ласково произнёс искрящийся сарказмом голос. – Разве так принято приветствовать своего мужа? Ты забыла, как это делается?       Виктория вцепилась в его правую руку обеими руками, но все её попытки освободиться были ничем иным, как тщетными потугами мыши просочиться меж зубов уже стиснувшей её в своей пасти лисы. Левой рукой мужчина ухватился за лицо Виктории, сильно впившись огромными пальцами в щёки. Он давил слишком сильно, так, что у девушки начала ныть челюсть. С губ её сорвался маленький стон, и нависший над ней мужчина с удовольствием проглотил его.       И если бы только не выстрел, прогремевший в доме в следующую секунду, если бы только не тот выстрел...       Он прогремел достаточно близко в замкнутом пространстве маленькой прихожей, чтобы слегка оглушить и напугать Викторию. Все её внутренние органы сей миг сжались, но перед этим она услышала звук влетевшего в плоть патрона. Пуля насквозь пробила плечо нападавшего мужчины даже через пальто, и именно она, эта юркая пуля, стала для Виктории спасительницей. Хотя благодарить ей стоило не пулю и не оружие, что её выпустило. Благодарить следовало того, кто вовремя спохватился, не отсиделся втихую на кухне и нажал на курок. В дверном проёме между гостиной и прихожей стоял Огата, натягивающий на плечо тёмно-синий офицерский китель. Дуло охотничьего ружья в его руках испускало кривую струю дыма.       Пользуясь моментом растерянности и беспомощности своего недоброжелателя, который, громко выругавшись, скрючился от боли и заскрипел зубами, Виктория со всей силы навалилась на него, оттеснила назад и вытолкнула за порог. На этот раз ей удалось закрыть дверь. Щеколда громко щёлкнула, оповещая: «Выдохни, моя дорогая, ты в безопасности».       – Чёрт возьми! Огата, откуда у вас ружьё? – спросила Виктория, тяжело дыша, как после длительного забега. Её спина почти что приросла к двери, словно это было единственным способом предотвратить нежелательное вторжение в дом.       – Это я у вас хотел спросить, многоуважаемая доктор Давыдова, – ответил Огата, опустив дуло ружья. – Я нашёл его в вашей комнате прямо возле входа. Никогда не оставляйте своё оружие просто так на видном месте: им может воспользоваться не только друг, но и враг.       Сейчас Виктория заметила, что он всё-таки надел предложенную ею униформу. И она ему очень даже шла, словно этот парень был рождён, чтобы носить военный мундир. Или же... Был и другой вариант: военный мундир и сделала его таким.       – Ха, если бы я его не оставила, вы бы сейчас не смогли мне помочь, – Виктория позволила себе улыбнуться. С появлением здесь Огаты страха стало намного меньше.       – Нет. Я и без ружья могу дел наворотить, поверьте.       Виктория чуть-чуть рассмеялась, сама всё-таки присуждая этот смех нервозности и возбуждению от пережитого страха. А затем она встрепенулась:       – Стоп, секундочку! Вы что же, были в моей комнате? Без разрешения?!       – Это такая большая проблема? – Огата хлопал глазами, не понимая сути её претензии.       – Это проблема! Я девушка, если вы не заметили. Откуда вы можете знать, что у меня там, к примеру, не разбросано нижнее бельё?       – Вы полагаете, что я никогда женского белья не видел?       – Боже мой, вам что, так тяжело просто извиниться за вторжение в мою комнату? И за то, что напали на меня утром, кстати, тоже!       В ответ Огата просто отвернулся и хмыкнул с совершенно непричастным видом, будто и в разговоре этом не участвовал, и в чужие комнаты никогда не входил. Наговоры, мол, всё это, выдумали вы всё, доктор Давыдова.       Их увлекательный диалог был прерван оголтелой очередью ударов в дверь. Быстро же у крупных животных боль от ран проходит, верно? Виктория пошире расставила ноги, упёрлась пятками в пол и вцепилась пальцами в дверные косяки. Ей казалось, что с каждым следующим ударом, бывшим намного сильнее предыдущего, она отлетит от двери и собьёт стоящего перед ней Огату с ног.       – Что, думаешь, эти хлипкие стены остановят меня, Вика? – взвыл русский. Виктории показалось, что от его голоса стены дрожат сильнее, чем от ударов кулаками. – Думаешь, этот коротышка что-то сможет сделать против меня? Прячься, сколько хочешь, за этой дверью, но тебе больше не сбежать! Я слишком долго тебя искал, чтобы меня остановила какая-то шальная пуля неумелого косоглазого дрыща!       Огата вновь резко поднял ружьё, прищурился, заглянув в прицел. В его движениях не было ни толики сомнения.       – Моя дверь! – выкрикнула Виктория, чтобы предотвратить выстрел.       – Она так или иначе пострадает. Не от моего выстрела, так от рук вашего чрезмерно общительного друга.       – Разнесёте мне дверь – будете менять на пуленепробиваемую, вы оба, ясно?!       К этому моменту разгневанный крик за дверью стих, сменяясь неразборчивым шипением сквозь отборный русский мат. Если верить словам раздосадованного мужчины, он ещё вернётся, чтобы забрать то, что ему принадлежит, и добить того, кто не был добит в Порт-Артуре. Пообещав это, он наконец-то ушёл (Виктория уже потеряла всякую надежду на то, что это случится). Вероятно, сквозная рана в плече не позволила ему довести дело до конца сейчас. Огата мог слышать, как заскрипел свежий снег под ногами незнакомца, как отдалялся этот скрип, и как на него самого накатывает лёгкое разочарование. Ведь во втором выстреле теперь не было нужды.

***

      Хоть Виктория и называла оружие, хранящееся в её доме, ружьём и действительно думала, что оно предназначено для охоты, на самом же деле это была трёхлинейная винтовка Мосина. Ей никогда не доводилось разбираться в оружии, потому и не могла она знать, что убила свою первую добычу из настоящей армейской винтовки, из каких русские пехотинцы расстреливали японцев на 203-й Высоте. В отличие от Огаты, который с первого взгляда узнал «мосинку». На винтовки у него не только глаз был намётан – Огата мог безошибочно определить тип оружия, услышав лишь один выстрел издалека. К тому же, если подобным оружием он сам когда-то пользовался.       Надо же! Разве может быть столько совпадений разом? Разве может один маленький дом в чужих землях хранить столько родных ему вещей?       Огата думал об этом, пока сидел на полу в гостиной напротив камина, там, где он провёл прошлую ночь, и осматривал попавшее к нему в руки оружие. Магазин он открыл ещё в тот момент, когда обнаружил Мосина в комнате Виктории, чтобы убедиться в наличии патронов. На тот момент их было три, сейчас же осталось только два. Он собирался спросить у хозяйки дома, где она держит боезапас для своего «ружья», поэтому взглянул на Викторию. Она сидела под окном и едва высовывала голову из-за подоконника, как снайпер в засаде. Теперь пришёл её черёд патрулировать взглядом округу.       Нет, подумал Огата, если ему про что-то у неё сейчас и хочется спросить, то точно не про патроны для «мосинки». К тому же, уж больно взвинченной и напуганной она сейчас выглядела, просьба выдать место хранения патронов лишь расшатает её нервы. Пускай сначала всё объяснит.       – Разве вы не говорили, что стали уважаемым человеком среди жителей посёлка? – вспомнил он вслух, вынимая оставшиеся патроны из магазина и вытаскивая запылившийся затвор. – Сдаётся мне, тот продырявленный мною парень явно не уважение вам выказывал, когда сдавливал своей клешнёй ваше лицо.       – Он не местный, – всё, что ответила ему Виктория.       Напряжение стянуло её мышцы ржавыми цепями, после того как от её недруга прозвучало обещание вернуться. Но теперь, когда Огата вновь заговорил с ней, её посетило крохотное, но всё же чувство некоего спокойствия: она вспомнила, что находится в доме не одна. И ведь не просто не одна – с человеком, достаточно решительным, чтобы выпустить такой лихой выстрел без предупреждения. Выпустить этот выстрел точно в цель. Она была благодарна Огате за этот выстрел, и благодарность эту следовало подкрепить делом.       Он ни на чём не настаивал, хотя пытливый, бросающийся на девушку взгляд выдавал его любопытство. Конечно, этот мужчина имел право знать, в кого и почему ему пришлось стрелять. И, если уж получилось так, что его присутствие в доме оказалось очень полезным, пускай он всё и узнает.       – Его зовут Павел. Ещё год назад я жила с ним. Он был... – слова, которые предстояло сказать, вставали поперёк горла, – моим мужем. Но я сбежала от него и спряталась в этих лесах. Я думала, что выбрала правильное место, я всё рассчитала. Павел не должен был найти меня здесь. По крайней мере, не так скоро. Но он нашёл. Не знаю, как, но нашёл.       На этом она планировала ограничиться в своём рассказе, но подняла глаза и взглянула на Огату. Он упрямо сверлил её взглядом, безмолвно настаивая: «Продолжай. Доставай подробности». Взгляд человека, который был уверен на сто процентов, что ему ещё есть, что услышать. Этот взгляд пристыдил Викторию, будто бы уличил в чём-то скверном, потому она пошла у него на поводу.       – До того, как мы с Павлом поженились, я не знала о том, чем он на самом деле занимается. Как выяснилось потом, он состоял в банде, промышлявшей изготовлением и сбытом наркотиков. Они хотели использовать мои знания для своих целей, к которым я не желала быть причастна. Я отказывалась каждый раз, и каждый раз Павел избивал меня. Снова и снова. Сначала он бил меня за несговорчивость, а потом вошёл во вкус, это начало приносить ему удовольствие, и скоро ему больше не нужен был повод, чтобы поднять на меня руку. Когда на моём теле почти не осталось места, на котором бы не было синяка, я сбежала.       Пока девушка лезла в самые чёрные уголки своей памяти, чтобы достать для него эту историю, Огата под шумок стянул с тумбочки декоративную вязаную крючком салфетку. Её белоснежными краями Огата избавлялся от пыли на линзе прицела, затворе и в отсеках патронника и магазина «мосинки», пока внимательно слушал сбившийся в особый клубок злости и обиды голос Виктории. Огата мог делать несколько дел одновременно: вдумчиво слушать, чистить винтовку и пачкать любимую (он об этом ещё не знал) салфетку Виктории. Может быть, ему бы даже стали понятны возможные чувства девушки к этой вещи, если бы только он вообще задумался об этом, и тогда бы сей миг положил её на место. Но у него не было даже шкодливой мысли вроде: «Ничего не случится, если она не заметит». Было только практичное и равнодушное: «Нужно чем-то снять слой пыли с запчастей». Огате было плевать на то, что у Виктории могли быть чувства к вещи, которую она положила на свою тумбочку в гостиной. Точно так же, как ему должно было плевать и на всю эту ситуацию с её бывшим мужем, преследованием и нападением. Только Огата не задавал себе вопроса, а касается ли его эта история, потому что уже заранее ответил на него: да, касается. Ещё за завтраком он успел подумать о том, что этот спрятавшийся меж елей и берёз дом может стать отличным «дном», на которое можно «залечь», пока Огата не продумает свои дальнейшие действия. Если этот дом станет его персональной штаб-квартирой, будет намного проще и быстрее оправиться от произошедшего и подготовиться к грядущему.       В таком случае штаб-квартиру надо защищать.       Затвор, патронник и прицел теперь чистые (в отличие от салфетки, сменившей свой белый цвет на серо-коричневый). Стволу тоже нужна чистка, но об этом, подумал Огата, он позаботится чуть позже, когда все дела будут улажены. Сейчас на это нет времени.       – Огата, – голос Виктории вдруг приободрился. Она отогнала неприятные воспоминания и вернулась к насущной проблеме, – я хотела поблагодарить вас за то, что помогли прогнать Павла. Кто знает, о чём он мог думать и что собирался делать. Выстрел в плечо не убил его, но должен был значительно ослабить. Отличная идея!       «Тот ублюдок видел меня здесь, наверняка запомнил лицо, – размышлял Огата, – а значит, может кому-нибудь рассказать. Это недопустимо».       Нужно думать об этом доме, как о своей штаб-квартире.       – «Отличная идея»? – Огата бережно вложил один патрон в патронник, в то время как второй уже был в магазине. Оттянул пружину, щёлкнул затвор. – Я промахнулся. Моей целью была его голова.       Нужно думать об «исключении».       По спине Виктории от шеи и к пояснице пробежала волна холода. Ей очень хотелось верить, что ей послышалось, и вовсе этот странный мужчина не произнёс нечто столь дикое и жуткое с хладнокровным спокойствием, словно это было чем-то обыденным. Снова шутит? Ну, конечно, он просто большой любитель неуместного сомнительного юмора. Весельчак Огата. Огата Острю-в-любое-время-дня-и-ночи.       Поднявшись на ноги, он вытянул винтовку перед собой, заглянул левым глазом в прицел и сказал:       – Думаю, он не ушёл слишком далеко и остановился где-нибудь поблизости. По крайней мере, ему нужно перевязать свою рану. Выследить его в это время года будет несложно.       – Выследить? – Виктория переводила настороженный взгляд с ружья в руках Огаты на его сосредоточенное лицо. – Зачем его выслеживать, если этот урод обещал вернуться?       – Вам этого так хочется?       – Нет, конечно!       – Тогда я сделаю так, что его угроза не осуществится.       Он шутит, да? Он ведь так шутит? И вычищенное ружьё в его руках направлено дулом в сторону входной двери тоже ради шутки? У девушки внутри всё задрожало, как от морозного ветра.       – Погодите... вы что же... – она всё прекрасно понимала, но принимать не хотела. Оттого и рвались из неё глупые рваные обрывки фраз. – Хотите... хотите Павла?.. Вы чистили ружьё, чтобы?..       – Я убью его. И вам больше не от кого будет бегать и прятаться.       Мужчина двинулся к выходу, перед этим спросив, может ли одолжить плащ из прихожей (скорее это было простым утверждением, предупреждением о его дальнейших действиях, а не вопросом, на который ожидался ответ). Вмиг сорвавшись с места, Виктория воздвиглась перед ним, широко раскинув плечи и плотно сомкнув губы. Рванула так, будто загорелся её драгоценный погреб! В её строгом взгляде искрился протест с примесью страха. Вздохнув, Огата попытался успокоить её, пообещав, что вернёт плащ в целости и сохранности. Только вот доктору сейчас было не до плащей.       – Никто никого не убьёт! – заявила она, нахмурив брови. – Это же... Это просто... дико!       Те простота и лёгкость, с которыми Огата произнёс «я убью его», поразили Викторию глубже, чем она сама могла ожидать. Его голос был ровным, ни одна мышца его лица не дрогнула, он не сомневался, не бахвалился. Такие слова, верила Виктория, людям приходится допускать в пылу ярости и гнева, отчаяния или безумия. И в те моменты подобные слова дрожат на губах, рвутся и искрятся, чтобы вспыхнуть и угаснуть, когда нагрянет стылая волна благоразумия. Но Огата был спокоен, холоден и... серьёзен. Ствол ружья уверенно лежал в его руке, пальцы крепко держали упирающийся в предплечье приклад. Наверное, он мог выстрелить в любой момент. Наверное, он...       Она же совсем его не знала, но позволили ему завладеть её ружьём. Всегда осторожная и предусмотрительная доктор вдруг почему-то ослабила бдительность.       – О, так что, накроете на стол и постелите свежий коврик у порога? – Огата чуть вскинул бровями, и в его взгляде проскользнул упрёк. – Он ведь досаждает вам, я прав? Он – ваша проблема, причина ваших неспокойных снов. Так почему тогда вы стоите сейчас передо мной и мешаете решить вашу проблему?       – Потому что я против такого метода решения этой проблемы, ясно? Даже если такие ублюдки, как Павел, и заслуживают смерти, то не той, которую возьмут на себя другие люди. Он не достоин того, чтобы об него замарали руки. Господи, ведь это даже не ваша проблема!       – Я польщён тем, что вы так переживаете о чистоте моих рук, доктор, – Огата расплылся в лёгкой улыбке. – Но для этого уже слишком поздно.       – Я никогда не свяжу себя с убийством! И не позволю никому стать убийцей из-за меня!       – Вы меня слышали, Виктория? Я сказал: для меня уже слишком поздно.       Она не верила ничему, что он говорит. Просто не могла верить сейчас, в эту минуту, когда чувствовала своё бессилие перед высоченной толстой стеной убеждений и чего-то ещё, чего-то неправильного... одержимого.       «Ясно. Вот оно что... – вдруг понял Огата. – Так значит, она одна из них». Одна из тех людей, кто хочет остаться «чистенькими» в этом грязном мире, омываемом кровавым океаном. Одна из тех людей, кто прячется за эфемерным понятием «совесть», выдавая свою слабость за силу. Как молодой образцовый знаменосец, любимец всего полка, пример доблестного офицера. Как девочка-айну с дрожащей на тетиве отравленной стрелой. Доктор Виктория Давыдова такая же, как все они. А это значит... У Огаты нет иного выбора.       Неужели так тяжело позволить кому-то разобраться в грязном деле за тебя? Особенно тому, кто давно привык этим заниматься!       Увидев появившуюся во вдруг изменившемся лице мужчины некоторую задумчивость, Виктория ошибочно решила, что Огата ещё может отступиться от своего решения, что её слова могут добраться до его благоразумия.       – Убийство – не единственный выход, – уверяла она, вдруг почему-то стараясь делать свой голос намного мягче, словно говорила с ребёнком или с душевно больным. – Незачем брать на душу такой грех. Я просто снова перееду, чтобы Павел потерял мой след. Но мне нужно поторопиться.       – Значит, это ваше «правильное» решение проблемы? Это ваш альтернативный выход? – Огата усмехался, но глубоко внутри чувствовал нарастающее раздражение. Чем больше он думал об её обнажённых принципах, тем сильнее разгоралось пламя желания. Желания избавить ещё одного человека от пут «совести». – Вы хотите жить «нормальной» жизнью – скитаться по острову, менять места жительства, опасаясь того, что в один прекрасный день, как сегодняшний, в дверь постучат, и на пороге окажется ваш преследователь? Если это ваш выбор, то я глубоко ошибся на ваш счёт, доктор, когда подумал о вас, как об умной женщине.       Оскорбившаяся этими словами Виктория скривила губы. Но целенаправленное желание переубедить Огату всё же не дало ей заострить на этом внимание и возмутиться.       – Рано или поздно ему надоест бегать за мной, – уверяла Давыдова. В её голосе, однако, не было уверенности.       – Но кто сказал, что к тому моменту не надоест вам? Где гарантии, что он не добьётся своего раньше, чем ему надоест бегать за вами? – Огату уже начинало тошнить от того, как много ему приходится говорить, чтобы просто пойти и сделать один единственный выстрел. И почему он вообще всё ещё говорит? Он ведь знал, что должен делать. Но почему тогда у него вновь и вновь находились какие-то слова? Какие-то бесполезные, никому не нужные слова. – Меня могло сегодня не оказаться в этом доме. Этого ружья – тоже. Я не верю, что вы бы справились с Павлом своими силами. Это будет продолжаться бесконечно. Пока вы не наберётесь смелости решить эту проблему раз и навсегда одним единственно верным способом.       Дуло винтовки упёрлось в грудь девушки.       – Я не желаю никому смерти, – твердила она.       – Да. Но вы привыкли делать исключения.       Пусть он и прав, думала Виктория, пусть его слова и звучат убедительнее, чем все её аргументы, и пусть они так и согревают мыслями о долгожданном спокойствии и безопасности, но нет – Виктория наотрез отказалась от идеи с убийством Павла. Если спокойствие и безопасность стоят человеческой жизни – любой, даже такой прогнившей – то она не может позволить себе эту жизнь. Она хотела бы, она бы очень хотела поддаться убеждениям Огаты, отринуть всё, во что верит. Но чем бы тогда она была лучше своего полоумного мужа, от которого сбежала?       Огата подошёл к ней почти вплотную, демонстрируя, что не намерен отступать, и натянутым, точно струна, ледяным голосом попросил Викторию уйти с его пути. Дуло винтовки давило в центр грудной клетки всё сильнее с каждым приближающимся шагом мужчины. Но Виктория почему-то не боялась. Заблуждения насчёт Огаты дарили ей веру в то, что он не причинит ей вреда, пускай даже и будет разозлён её упрямством. Она ведь спасла его, она была к нему добра. Он забудет это? Он действительно такой человек? Можно ли сказать, что Виктория, твёрдо стоящая на одном месте в дверном проёме, хотела это проверить? Наверное, если бы она это осознала, то подумала, что обезумела.       Бесполезно было тыкать в неё винтовкой, подбираться ближе, бросать угрожающие тени и пристально смотреть смертоносным взглядом. Ничего это не работало сейчас с этой твердолобой девушкой, Огата вскоре это понял. Тогда он сделал шаг назад, опустил винтовку, зачесал пятернёй волосы. Напряжение между мужчиной и девушкой наконец-то развеялось, и Виктории даже дышать стало легче.       – У вас тяжёлый характер, доктор, – вздохнул Огата и поставил ружьё к стене. – Что ж, мне следует извиниться. Не держите на меня зла.       На его губах промелькнула обманчивая полуулыбка, а в чёрных глазах, в которые Виктория смотрела лишь секунду, затаилась радостная печаль. Виктория не успела разгадать это странное выражение его лица, так как была сбита с ног быстрой неожиданной подножкой. Она не упала, её подхватили руки Огаты. Он ловким движением развернул её спиной к себе, левой рукой обездвижил, а правой крепко зажал её рот и нос. Виктория потеряла доступ к кислороду и запаниковала. Её сердце заколотилось так, будто профессиональный исполнитель чечётки танцевал, накаченный амфетамином. Ногтями она впивалась в правую руку Огаты, пыталась отдавить ему ноги, ударить затылком, вырваться, но попытки успеха не принесли: противник был физически намного сильнее неё. Огата проявлял изрядную сноровку и старание в доведении задуманного до конца, сильнее прижимал её голову к своему плечу, чтобы у девушки не было возможности ударить затылком. Это выбило бы его из равновесия, тогда как боль в руках и ногах он мог легко перетерпеть. Тогда, прежде чем потерять сознание, Виктория решила взглянуть на того, кто так безжалостно с ней поступает, забыв о её доброте. Беспросветно чёрный широко распахнутый левый глаз с томительным ожиданием впивался в испуганное лицо угасающей девушки.       Обморок наступил через несколько секунд. Глаза Виктории закатились, веки прикрыли их, руки обессиленно повисли, ноги подкосились. Глубокие следы ногтей краснели на правой руке Огаты, едва не кровоточа. Аккуратно придерживая её голову, он положил девушку на пол, взглянул ещё раз в её лицо, наконец-то умиротворённое и совершенно не опасное. Он сказал слишком много слов, вместо того, чтобы с самого начала просто убрать со своего пути помеху. Но всё же... всё же он не сделал то, что должен был. Почему? Рыться в своих вдруг перевёрнутых чувствах и отвечать на этот вопрос он станет в другой раз.       Огата выпрямился, взял недавно отставленную в сторону «мосинку» и взглянул на бесформенный плащ с капюшоном, висящий на крючке в прихожей. Пора выдвигаться. Бродячим котам нужно охотиться.